Бледно-жёлтый закат раскрасил небо, и медью облило безмятежное море, и сосны с ясенями, и Стахово лицо, когда он медленно брёл на площадь, вымощенную белым камнем. Следом молча шла Ангора, и орк чувствовал на себе её взгляд, и становилось чуточку легче.

Вот он увидел толпу зевак, собравшихся, чтоб закидать его камнями, кажется. Они топтались на месте, озирались по сторонам, больше похожие на мышей, копошащихся в зерне. Вот рядом со знаменем Свитьода — черным волком на красном фоне — стоит вождь, немолодой, его серебряные волосы струились по плечам, и кое-где было видно, что плешивый. Он пускал табачный дым из ноздрей, и Стах видел, какой он сморщенный стал от курения: сдулись мышцы и грудь втянулась, как у старикана.

Он бы взял топор, одним движением бы закончил все, но тогда его точно забьют камнями, вздёрнут и оставят до осени гнить.

Стах шёл вперёд, намеренно быстро и шагами широкими, хотя хотел совсем другого. Себе назло топал по каменной кладке и был готов руки раскинуть в приветствии, как своенравный юноша.

Остановился у толпы, окружившей вождя, не вглядывался в лица, протиснулся между расступившимися орками, встал рядом с Ларсом и только тогда глянул на народ.

Вероятно, они ждут, что Стах глянет на них исподлобья, как загнанный в угол зверёк, но орк сделал безразличное лицо, принялся ждать, изредка разжимая кулаки, потому что руки потеют. Завёл их за спину потом, выпрямился, несмотря на то, что в глазах потемнело, не пошатнулся, вслушиваясь в серый гогот, перешёптывания и чей-то низкий голос.

Кажется, все пришли, он не смотрел. Все затихли, наверное, вождь приказал жестом. Он стоял справа, краем глаза глянул орк, а потом опять на толпу.

— Спасибо, что пришли, — начал вождь.

А был выбор?

— Однако не все, где орк, что путешествовал с вами — Дур’шлаг?

Они молчали, и Стах наконец ответил, сдерживая смех:

— Я не знаю, — его лицо исказила гримаса.

Вождь кивнул и продолжил, кажется, выискивая взглядом Самсона:

— Вчера, в полнолуние, наши шаманы гадали на топорах, и не все из вас, по их мнению, невиновны. Сегодня мы выслушаем вас и тех, кто потерпел самые большие потери, потом обсудим наказание.

Слова эти Стах не мог воспринимать всерьёз, и больше всего ему хотелось заорать что-нибудь и дать этому дураку под дых. Что за бред он несёт?! Почему он должен ждать чего-то, как волк голодный — потрохов?

Сжал-разжал кулаки, вдохнул шумно, продолжил слушать.

— Вы обвиняетесь в том, что не убедились в том, что на острове нет местных жителей, что понесло за собой смерти многих орков, в первую очередь тех, что жили в Свитьоде. Вы согласны с обвинением? — после кивков, последовавших по очереди, орк продолжил. — Мы вас слушаем.

Толпа загудела недовольно, мол, чего их сначала, но вождь призвал их к молчанию и глянул на Ларса.

Орк прочистил горло неловко, вытащил руки из карманов:

— Я думаю, сначала следует сказать, что не только вы пострадали, — взглядом голубых глаз он прошёлся по уродливой в своём гневе толпе. — Моего брата съели местные орки, и вы правда думаете, что если бы я знал, то допустил бы такое?

Толпа затихла ненадолго, видимо, пытаясь справиться с отвращением, и Ларс продолжил:

— Мне кажется, тут больше нечего сказать, — хотел добавить что-то про то, что брат даже похорон не удостоился по понятной причине и Ларс не знает, удалось ли ему слиться с миром или… орк еле заметно вздрогнул, а Стах уже начал говорить, изредка поглядывая на больно знакомое в толпе лицо.

— Я много времени не займу, — сказал зачем-то орк, поняв, что пламенную речь, которую он так гордо проговаривал в голове, не сможет повторить, — эти орки сами решили, что им нужно, и погибли как воины. И не просто так, а ради цели, — Стах остановился, стараясь не смотреть на лица. — Да, я был одним из тех, кто подстрекнул орков собраться под парусом, и ни о чем не жалею, — орк вспоминал слова, сцепив руки. — Наш народ должен развиться и выползти из кандалов героями. Их жертва не будет забыта, если вы, в первую очередь, будете думать о них.

Вождь, кажется, оценил речь, хоть и немного нескладную, и кивнул высокому орку. Он выпрямился в полный рост, выше Стаха на голову, и заговорил низким голосом:

— Я согласен со Стахом, но пока подтвержу слова Ларса: я тоже был пленником, и жили эти орки глубоко в лесу и двигались бесшумно. Вы уверены, что сами смогли бы их найти? Я смерти не боюсь, но и умирать зазря тоже не собираюсь, — орк скрестил руки. — А после публичного избиения, вы разве думаете, что мы недостаточно пострадали за всех? Как будто нас не гложет стыд за содеянное, нас ведь даже не спросили, и вы после этого — орки?

Стаху захотелось пихнуть его в бок, потому что уже перебарщивает, но, на удивление, никто даже не забухтел недовольно, все просто ждали, что скажет следующий, и Стах продолжал буравить взглядом знакомую фигуру. Он-то тут что забыл? Поглазеть на позор пришёл?

— Мы не виноваты, — крикнул старик, — вас там не было, и вы ничего не видели, а знаете ли вы, почему добровольцы не из Свитьода и слова нам не сказали?

Может и знали, но все молчали, боясь сказать чушь. Слова старика, кажется, задели, хоть он и не пытался давить на чувство вины, как предыдущий.

Стах уже не верил, что что-то у него получится, и уже пытался отделаться от липкого страха, что он будет барахтаться на верёвке, как какой-нибудь трусливый мальчишка, вроде Дур’шлага. Орку захотелось сплюнуть, но он продолжил всматриваться в знакомые лица и Ангору даже нашёл в толпе, она ему улыбнулась краем рта, но это только злило.

Какая разница! И улыбаются разве мертвецам?! Он бы накричал на неё, если бы смог, но только сжал кулаки. Ну и пусть, ну и ладно, пусть духом неприкаянным будет стучать в окно этим дуракам ночью, пусть пугать будет скрипом половиц этих дурных баб, что отлупили его, они пожалеют ещё десять раз, убеждал себя Стах, и щеки с ушами у него побагровели от гнева.

— Вы нас не поддержали, так что же злитесь, что ничего не вышло? Мальчик — Дур’шлаг — сбежал от стыда и от страха, что ему придётся смотреть на вас! На тех, кто, будучи волчицей, с голоду поедает своих же щенков!

Вождь призадумался, кажется, хотя орки прекрасно знали, что в таких случаях приговор обычно не меняется и это только для виду. Однако он заговорил спокойным голосом:

— Пострадавшая сторона считает так же, но я дам ей высказаться, в вашем праве их прерывать и задавать вопросы, — старый орк жестом подозвал шамана, и он встал рядом, скукожившись.

Шаман, наверное, потому, словил себя на мысли Ларс, что умеет задавать дурацкие вопросы, и глянул искоса на Стаха, но лучше не смотрел бы: морду ему перекосило, как будто щитом получил, да ещё и пот блестел на висках серебряных, будто у лихорадочного. Наверное, стоило бы уйти, ведь даже считать не нужно было, сколько их там против. Куча. И все они столпились, недовольные, наверное, Ларс бы тоже стоял так, и чего их винить тогда? За битье только.

Пока втаптывали в грязь все труды, что Стах приложил для спасения, орк в толпе смотрел недовольно, изредка покачивая головой, сжимая-разжимая пальцы. Становилось скучно, и страхом смерти разило от тех, кто стоял там, пытаясь оправдаться по-детски. Что-то он подобное видел уже и дышал этим не в первый раз, только тогда предателей умертвили гораздо быстрей.

Свечерело уже, и небо стало у горизонта белое, как соль, а сверху синим разлилось, и запищали комары над ухом. Стах больше злился, что ничего нового за это время не услышал, и женщины все эти одно и то же молвили, будто сговорились, а значит и повторять оркам приходилось одни и те же вопросы, и скучная, тёмная вереница грязных вопросов и потных ладоней давила на виски все больше, как монотонная песня кайла в шахте, которую изредка слышал Стах в Карфагене.

И он понимал, что ему меньше повезло, ведь там их сразу повесили, а он позорится зачем-то, слушает неуклюжий набат тех, кто знает лучше и видел больше и решать имеет право тоже за всех.

И все-таки, решится кто-нибудь их защитить?

О, Судьба! Если мог бы я, перерезал горло тебе ещё задолго до того, как ты укоренилась бы в наших сердцах! Я проклинаю тебя, и лучше бы ни за что не рождался, если бы знал, что будешь ты!

Уходи, проклятая, немытая! И лучше бы скинулся с того утеса, утонул бы в море синем и не видел бы этих кислых рож, обвинений таких серьезных, что Стах уже сам поверил, что виноват.

Ну хватит! Хватит!

Уши болели уже слушать, и ноги затекли стоять как на плахе. Лучше уж сбежал бы, но слышит голоса, но не слушает. Говорить начал кто-то другой, и Стах глянул искоса на того, кто вышел вперёд, гордый, как гарн.

— Все они — рекруты освободительной армии, — громко сказал Тайг, смотря только на вождя.

Орки вокруг что-то залепетали.

— Что? — воскликнул старейшина и взглядом пробежался по преступникам.

— Законы страны важнее законов деревни, — начал было объяснять орк, но вождь его перебил:

— Вольфганг Барка ещё не стал правителем!

— Обязательно станет. И я забираю рекрутов, — Тайг махнул рукой в сторону Стаха, и тот бездумно двинулся в его сторону.

— Ты защищаешь преступников, Тайг, и сам им становишься! Наша деревня суверенна! Да и орки эти даже не заикались никогда о вступлении в армию.

— Значит, я убью тебя, — пожал плечами Тайг, — и ваша деревня останется без вождя.

Орки-зеваки двинулись сторону Тайга волной, и от них отделились солдаты, сопровождающие орка. Обе стороны глядели друг на друга холодно, ожидая только слов старикана.

— Никогда сюда не возвращайтесь, я изгоняю вас, и имена ваши будут забыты! А если кто-то вернётся сюда, я без раздумий отрублю ему голову и насажу на пику, — вождь смотрел в Стаховы глаза, и орк дёрнулся.