Ну как же так?

Глупо, наверное, было спрашивать, метаться сейчас в агонии, как раненое животное. Ула слезла с подоконника, размышляя.

Судьба ли?

Судьба.

Пролежала так до вечера, сказав, что болеет. Брат ухаживал за ней, делал компресс и все смотрел на неё с прищуром, потом прикрыл дверь, сел рядом с кроватью на корточки, взял её за руку и прошептал тихонько:

— Что случилось?

Ула помотала головой, и орк повторил настойчивей:

— Что случилось? Я что-то слышал. Не отвертишься.

— Ну нет, — она прикрыла лицо рукой, — не спрашивай пока.

— Он тебя обидел? — спросил с нажимом орк. — Хочешь, я ему нос сломаю?

— Ну что ты говоришь! Он ушёл куда-то, к Стене… потому что думал, что его казнят, и ходит сейчас где-то, умолял меня с ним пойти.

— Так ты же молодец! Я рад, что ты его не послушала, вот видишь, чего он хотел, — орк хлопнул в ладоши и улыбнулся.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала оркесса, — я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Надеюсь, он одумается…

Брат Улы вышел из комнаты, вздохнув.

***

Стах поглядывал в окошко тревожно, и день для него шёл долго и напаивал золотистым светом так, что орк словно пьянел от него, плавился быстро, как золото. Глазами искал знакомый силуэт и правда был готов побить, как и обещал, Ангора стояла рядом, изредка ходила туда-сюда, потом сказала чуть слышно:

— Говорят, Тайг движется в Свитьод, может, подхватят его по дороге, не волнуйся так.

— Я не волнуюсь! — рыкнул орк. — Я злюсь, что Дур’шлаг вырос трусом!

— Может и трусом, но он сам выбрал, что ему делать, — Ангора пожала плечами. — Может, проведаешь его отца? Он правда единственный ребёнок?

— Ага.

— Я так понимаю, ты уйдёшь после суда к Тайгу, да? Я тоже пойду.

— Куда ты пойдёшь? — орк нахмурился. — Тебе там нет места, — Стах смотрел на её шрамы.

— В Орден, в Виндбурге у них есть отделение, я смогу помогать — разве это не то, к чему должен стремиться каждый орк?

— Я хочу, чтоб ты была жива, если я смогу вернуться домой.

Ангора слушать его не стала и ушла, бродила по улице, разговаривала изредка с теми, кто плыл с нею, зашла в псарню зачем-то, почесала пузо каждому гарну, ушла, когда совсем стало поздно, и продолжала бродить в тьме, не в силах успокоиться.

И многое её терзало: и вредный Стах, Дур’шлаг сбежавший и то, что она не в силах повлиять на будущее, как будто упускает что-то важное из виду и земля из-под ног уходит.

Тем временем далеко за лесом у длинного оврага, поросшего снизу грибами и сгнившим деревом на дне, ставили палатки и жгли костры, чтоб волки не совались с оленями.

Тайг ходил туда-сюда, следил за порядком. Большая часть солдат осталась в Виндбурге, проходила усиленные тренировки, и орк позволил себе испытать гордость. Когда совсем свечерело и солдатня, что шла за ним, уже давно спала, орк ушёл к себе, зажег свечей и сел над картой.

Просто карта местности, даже не стратегическая. Орк рассеянно глядел перед собой; Свитьод не был подписан, но был отмечен торговый путь, так что орк без труда нашёл его. Пока сидел над картой, поймал себя на мысли, что не проверил, насколько хорошо орки соблюдали гигиену.

И понадеялся в душе, что никогда больше не увидит распространения орочьей чумы, ещё больше переживал за Вольфа, которого пришлось оставить. Решил отвлечься и в тусклом свете огней прилёг на шкуры, сложенные в углу, пялился на ставни сверху, вертелся долго, пытаясь уснуть, но мысли мучили его, как ему казалось, простую душу, и он волновался за тех, с кем отправил добровольцев.

Да-да, не за добровольцев, а за тех, кто вёл их. Тайг знал, как тяжело бремя ответственности за чьи-то жизни, и орк не был уверен, что Ангора, Стах или, тем более, Дур’шлаг смогут его вынести, почувствовать её хруст на зубах и не подавиться.

Уснул сам не видел когда, в палатке и днём, и вечером одинаково темно.

***

Стах не мог делать домашних дел, и спать не мог тоже, и с Ангорой поссорился: она с ним говорить не хочет, нос воротит, когда он к ней в постель ложится. Ну и пусть.

Ну и пусть.

Он бы хотел, чтоб так было, чтоб мог бы выбросить все это: и Ангору, и Дур’шлага, тьфу! И жить спокойно, но не мог же он, правда, чувства вырвать с сердцем? Какой из него солдат, закрадывались ему мысли в голову, когда он приходил на утёс и посматривал на вверх ногами стоящее дерево. Есть ли у солдата сердце, все же? Он вспомнил сразу Тайга и глаза его добрые и был уверен почему-то, что тот поплатится ещё.

И ему ведь тоже дыму с пеплом придётся наглотаться, и он был готов и сам хотел его в руки зачерпнуть, потому что надоел ему Свитьод, он хочет промёрзнуть до костей, нажраться пыли из-под сапог и вернуться живым. Настоящим орком.

Что потом будет делать, не знал, и понимал, что больше это все похоже на мечты мальчишки, но было в них что-то привлекательное и взрослое, что он рвался, хватался за мечту зубами, даже если она гнила у него во рту. А как он хочет взять мушкет в руки, Стах не забыл, как стрелять! Разве, попробовав один раз, можно забыть?

Орк не видел, как подошла к нему Ангора, и плохо помнил, как укусил её за мочку уха и как решил, что пусть идёт с ним, ведь может разве оставить её подло гнить здесь от горя?

Спал Свитьод, когда они вернулись домой, когда спать легли, и последние звуки затихли в деревне так, как будто не шумели здесь никогда. И чистая гладь моря не пузырилась, только блестела под светом луны, переливалась, как молнии чёрной ночью, и деревья стояли исполинами, и листья их застыли, будто отлитые из металла.

Но в лесу, далеко от Свитьода, в мертвой первобытной тишине было слышно, как бьются о топор камни, как кто-то отчаянно борется за жизнь.

Искры засветились в темноте, и трут задымился, и Дур’шлаг, страшась, что потушит вдруг, тихонько поддувал, не обращая внимая на то, что глаза давно слезятся.

Орк подложил в костёр палки боязливо, свалился обессиленно на траву, уставился в тлеющее дерево: ярко-красное, выжигающее глаза, если долго смотреть. Он глядел, как пляшут языки пламени, как пепел белесый взлетает от дуновений невесомого ветра, слушал потрескивание и ничего не чувствовал, только пить хотел.

А ещё вернуться, к Стаху, к Уле, к отцу, обнять тех, кого не обнял, спрятаться где-нибудь рядышком, чтоб всегда знать, как они живут, чтоб стать тенью, чтоб быть с ними всегда и чтоб не болело так в груди. Но Дур’шлаг не знал, где он, и осталось ему брести хотя бы куда-нибудь, надеясь, что это вперёд.

И он не чувствовал единения с природой, как говорят шаманы, и не чувствовал спокойствия за свою жизнь, его трясло и тошнило от мысли, что он один, что он заблудился и что Свитьод его пережевал и выплюнул.

Близилось время суда, и Стах уже не надеялся, что его единственный друг вернётся. Он пропал, и орк не думал о нем, чтоб не рвать раны, и без этого толком не зашитые.

Получалось хорошо, он выплывал на ладье в море с Ангорой, купался и после того, как наглатывался солёной воды, спешил домой валяться в кровати, ожидая, пока Ангора приготовит что-нибудь, ходил на охоту и принёс оленя, убедившись ещё раз в том, что мушкет подержать хочется ему гораздо сильнее, чем раньше.

Встретился с Ларсом как-то, он его затряс, спросил, Дур’шлаг где, и Стах разозлился, сказал, что тот сбежал, как трус, и не возвращался с тех пор. И корежило его который день, он все ходил по комнате, ясно осознавая, что не сможет сбежать, даже если очень захочет, и он сам должен не выдать, что знал о побеге Дур’шлага, но он хотел кричать, но получалось только глотку драть непонятно зачем.

Поздно вечером, когда Ангора уже спала, Стах все сидел и был такой усталый, но глаз сомкнуть не мог, ощущая, как все внутри сворачивается в клубок от щемящего предчувствия скорого суда. Рассматривал бегло серые дома, выстроившиеся в ряд, и тропинку, уходящую к лесу, и этот дурацкий частокол, который уже почти сгнил, и слышал, как гаркает ворон где-то и как рыбаки ругаются на пристани.

Увидел стройную фигуру чью-то, мелькнувшую между домами ловко к длинному дому и мигом исчезнувшую в проеме. Кого это в такое время к вождю занесло? Впрочем, Стах отвернулся от окна и уставился на стол, какая разница?

Стемнело совсем, и уснул Стах крепко, не намереваясь просыпаться даже тогда, когда проснутся все, совсем позабыв, что завтра у него последний день, когда можно будет подготовиться к суду. Однако разбудила его Ангора, сказала, что что-то странное в Свитьоде происходит, и он только отмахнулся от женщины и пробубнил полусонно, что не хочет ерундой заниматься.

Когда проснулся, Ангоры не было под боком, но баня была натоплена, и орк поспешил туда, лёг на тёплые доски и рассматривал витиеватые узоры на дереве там, где были раньше сучки. И осенило его, что завтра суд, и подскочил, что головой ударился о низкий потолок и зашипел, присел обратно, задумался сначала, но все плохо в его голове представлялось, что говорить ему одному придётся, как будто только ему и надо! Он бы тогда только себя и защищал бы, а остальные сами пусть, но не мог.

Поэтому прикрыл глаза руками, посидел немного, повздыхал, и даже лучше стало после того, как водой окатился тёплой, и тёмная коморка с серыми смолистыми стенами показалась ему уютным домиком шамана, живущего ближе к лесу.

На верстаке проверил, не запрела ли шкура оленья, и добавил соли. Хоть орк и не видел особо смысла в жёсткой шкуре, но мог хотя бы на пол постелить, раз осталась, а мясо оставшееся — закоптить.

Орк ловил себя пару раз на мысли, что не против был бы к Самсону зайти или даже узнать, как у Улы дела, но как только представлял, что придётся говорить о поступке трусливом, так сразу не хотелось.

— Так и не узнала ничего, — недовольно пробубнила Ангора и положила руку на Стахово плечо,

— А что ты узнать хотела-то?

— Что происходит тут. Никто не знает, — оркесса пожала плечами. — Ну и ладно, дела поважнее есть. Ты встречался с подсудимыми?

— Что за слово такое, — фыркнул мужчина. — А что они мне скажут полезного?

— Ну хотя бы боевой дух поднимите, — неуверенно сказала женщина и присела рядом.

— Неубедительно, — цокнул мужчина, — они же рядом как вкопанные будут и слова даже не скажут! — орк стукнул кулаком по столу. — Почему, ты мне скажи, почему все вокруг такие трусы?!

— Может и трусы, но они трусы, потому что хотят ими быть. Вот и все. А ты сходи к ним все-таки, пока время есть, ну?

— Не пойду, если им надо, сами припрутся.

И коптил Стах мясо во дворе, подвесил уже засоленное мясо на крючки в печи и сидел, опершись спиной о дом, рассматривал забор и не увидел сначала, как Ларс ему замахал, а потом перепрыгнул и заорал:

— Ты чего тут сидишь, старый дурак! Мы тебя полдня ждём.

Стах ему сначала двинуть захотел за старого дурака, но передумал, обрадовавшись, что не ему одному все же надо будет оправдываться за всех перед вождем и поэтому быстро зашагал за орком.

— Ну я, по крайней мере, не видел, чтобы нам виселицу мастерили, — сказал кто-то, когда Стах вошёл.

— Заблудился, что ли?

— Помолчи, — орк уселся за стол, налил себя пива и уставился на собравшихся.

— Будет голосование, как думаете? — спросил Ларс, и высокий орк, говоривший про виселицу, ответил:

— Будет, наверное, но нам тогда точно не повезёт, хотя отец сказал, что встанет на нашу сторону.

— Ангора тоже, — добавил Стах.

— А где Дур’шлаг? — огляделся Ларс, и Стах пожал плечами.

— Отец его тоже, очевидно, не против нас будет… — продолжал перечислять мужчина, — Ула, вроде, или как там её, она нас и спасла, вы знали?

— Что-то я не думаю, что ещё найдётся кто-нибудь, — проговорил старый синяк, успевший выпить все пиво и до этого молчавший. — Добровольцы, что плыли с нами, знаете ли, тоже пострадали.

— Ага, Ундина ещё, — кивнул Ларс, — вот и все.

— Ну, молить о прощении я не собираюсь, лучше уж умру достойно, а не размазывая сопли со слезами по лицу, — подскочил со стула сын мудреца.

— А ты думаешь, если бы суда не было, то нас бы в покое оставили? — усмехнулся Стах угрюмо. — Они бы нас ночью сами бы придушили.

Орки молчали.

— А говорить-то что будем, если спросят? — пробубнил недовольно Ларс, и старик его перебил:

— А нам нельзя молчать, тогда подумают, что мы вины не чувствуем, лучше начать сразу оправдываться, что мы ничего не знали.

— Тогда сделают замечание за неуважение к вождю, — сказал Стах. — Нас должны будут спросить, тогда и ответим по очереди, чтоб не смогли перебить.

— Неплохо, наверное, у меня больше нет идей, — старик пожал плечами. — Я в плену столько дряни наелся, что если бы мог, против вас выступил.

Стах глянул на него, и старик расхохотался:

— Да шучу я!

Допоздна сидели и расходиться не хотелось, хотя знали, что на закате завтра увидятся и, возможно, в последний раз, но пили пиво молча, изредка поглядывая друг на друга или в окно, и когда стемнело совсем, Стах завалился молча в кровать, обнял Ангору и провалился в сон.

Как будто и не спал вовсе, подскочил рано утром, испугавшись, что суд проспит, глянул в окно: совсем серо, но птицы громко пели где-то, и на горизонте ещё только разгоралась жёлтым заря, и листва у деревьев ему казалась замшелой, будто ветер ночью пережевал, и пахло чем-то, мясом копченым. Орк высунулся через окно, приоткрыл дверцу у печки и вздохнул облегченно.

— Ты чего не спишь? — спросила Ангора, положив голову Стаху на плечо. Орк покрутил на пальце рыжую прядь, поцеловал её в нос, но не ответил ничего.

Она его взяла за палец, потом сказала:

— Лучше бы поспал все-таки, — и от горечи в её голосе Стах вздрогнул:

— Ты не веришь в меня? — орк развернулся к ней лицом, и Ангора отвела взгляд.

— Я верю в тебя, но не верю в чудо.