Самсон вытолкнул его за порог, запер дверь, и Дур’шлаг стоял на крыльце, смотрел в тёмную, чёрную ночь, и лампады все давно погасли в домах, и звезды ему не светили, и луна с аштар спрятались, не желая смотреть на позорный побег и только сверчки стрекотали где-то в траве, изредка прерываясь.

Дур’шлаг глянул в чёрное небо и направился к Стаху. Ночь приглушала его шаги, расправляла траву, что он примял, и густой ночной воздух, наполненный запахом трав и влаги с моря, съедала жадно все звяканье и шуршание, и только отчетливый стук в дверь был слышен так громко, что орк вздрогнул.

— Ты что здесь делаешь? — недовольно прошипел орк, пока не заметил скарб у Дур’шлага за спиной. — Что случилось? — Стах отошёл с порога, пропуская юношу внутрь.

— Я ухожу. Нам здесь нет места, нас казнят или изгонят. Мы должны уйти! — Дур’шлаг присел за стол, и Стах зажег свечу; на шум пришла Ангора и села рядом с орком, поглядывая с тревогой на его ошалелое лицо.

— Не ори! Что ты выдумал? Мы же сходили к вождю, у него куча времени, чтоб подумать. Ты думаешь, он может просто так казнить пятерых человек?

— Конечно может, зуб за зуб даётся, Стах! Я не могу идти домой, я не могу здесь быть, нас тут ненавидят и если не казнят, прирежут во сне!

Стах цокнул:

— Стоять! — и схватил Дур’шлага за ворот, когда тот попытался встать. — Ты весь горячий, — он тронул его лоб, — успокойся.

— Уходите со мной, — взмолился Дур’шлаг, — у нас тут не получится, столько всего случилось… — орк затих, а потом опять продолжил: — Ну? Что ты смотришь на меня, я не хочу, чтоб ты умер, и остальных тоже нужно предупредить! Почему ты не понимаешь?!

— Ты заболел, Дур’шлаг, отдохни хотя бы до завтра, — спокойно сказал Стах, но и хватки не ослабил.

— Нет! Ты меня не слушаешь! — завизжал Дур’шлаг, и Стах заткнул ему рот, орк укусил его и вырвался, ломанулся к двери, открыл её побежал в ночь, чуть ли не плача.

— Я найду тебя и побью! — гневно прорычал Стах, остановившись в дверном проёме. — Ты глупый мальчишка!

— Поищем его утром, — сказал он Ангоре и ушёл к себе.

Какой ужас! Как же так! Почему его Стах не послушал? Почему? Почему? Почему же он глупый мальчишка, если все, чего он хочет — чтобы его единственный друг остался живым? Дур’шлаг споткнулся, шлепнулся на дороге, закрыл лицо руками и заплакал. Больно-больно-больно, и не сравнится эта боль с побоями, не сравнится она с ударом топора, дробящим кости, не сравнится со стрелой, пронизывающей грудь, и с ядом не сравнится, от которого кровь в жилах стынет.

Горячие слёзы щипали лицо, и орк завывал тихонько, корчился на этой пыльной дороге, и грудь так сжимало, как будто сердцу на свободу хочется, но нельзя его отпускать, пусть он лучше отдаст его той, кто его послушает, да?

Дур’шлаг лежал все, пока не прекратил рыдать, и хоть слезы ещё лились из его глаз, он больше ничего не чувствовал. Стах предал его дружбу и его любовь, и пусть он лучше вырвет эти чувства с корнем, кинет ему под дверь и никогда не вернётся.

Он шёл медленно к знакомому дому, смотрел на иссиня-черный лес вдалеке, слышал гарнов вой, и как в траве стрекочут, и как ветер завывает, шелестит во мгле, будто молится.

Постучался в окошко тихонько, ожидание кололо в груди, холодило ладони, и Дур’шлаг был готов кинуться к ней на шею, когда Ула открыла окно — заспанная, такая красивая в ночи, хоть он и не видел её лица, слышал только голос испуганный:

— Дур’шлаг! Ты чего?

— Ула! — он взял её за руки крепко, притянул к себе близко, что она ему в лицо дышала, начал целовать её лицо бездумно, словно в горячке, и так вкусно пахла она, ему тогда показалось, и он шептал между поцелуями: — Пойдём со мной, идём со мной, Ула, мы будем жить за Стеной, здесь меня не казнят и мы будем вместе! Только иди со мной, пожалуйста, не бросай меня, умоляю!

Она слушала его, смотрела в его тёмные глаза, блестящие от подступивших слез, и ей самой так хотелось заплакать, потому что знала: её слова убьют его.

— Успокойся, — она взяла его лицо в руки, — что ты говоришь, зачем ты так говоришь? Тебя не казнят, я уверена — это не твоя Судьба, Дур’шлаг. Куда же ты пойдёшь?

— За Стену, — перебил он её, — за Стеной мы будем жить, Ула! Пожалуйста! Пойдём сейчас, Стах не пошёл со мной, и он здесь умрет, но я хочу жить, — его шёпот скрежетал от чувств, и Ула не могла разобрать его слова.

— Дур’шлаг, как же мы пойдём за Стену? Здесь у меня моя семья: моя мама, брат, мой отец, разве могу я их оставить, они любят меня, и я их тоже люблю, и ты тоже, останься, пожалуйста, давай дождёмся суда.

— Зачем его ждать, что это даст?! Меня вздёрнут, Ула!

— Не кричи так! — прошипела Ула и оглянулась. — Не вздёрнут, ты бредишь, Дур’шлаг, ты подумал о своём отце? Ты его единственный сын! Как он будет жить в одиночестве? Ты его решил оставить?

— Он сам сказал мне уходить, и я верю ему, и ты — моя последняя надежда, Ула! Ну же, пойдём со мной, — он сжал её руки сильнее.

— Дур’шлаг, пожалуйста, я прошу тебя, останься, послушай меня. Давай подождём, вдруг что-нибудь выяснится, зачем тебе уходить?

— Ничего не выяснится, Ула! Скажи мне: ты идёшь со мной? — он глянул ей в глаза.

Ула молчала, и Дур’шлаг занервничал, стиснул её руки ещё сильнее, и она дёрнулась, пытаясь вырваться.

— Скажи, — повторил орк, скаля зубы.

— Я не могу выбирать! Зачем ты заставляешь меня это делать? Ты не имеешь права, я не хочу выбирать!

— Ты должна выбрать! — перебил её Дур’шлаг. — Должна, или я… Я не знаю, что я сделаю!

Ула охнула, кажется, испугавшись, и лицо ещё бледнее в свете луны, она отвела взгляд, но потом проговорила голосом холодным, как сталь:

— Ты не можешь мной управлять, как тебе хочется, Дур’шлаг, я не твоя игрушка и никуда не пойду с тобой. Что же с тобой случилось, — добавила потом она тихо, но орк её не слушал.

Значит все.

Теперь он один.

Орк отпустил её руки, и она не видела его лица, когда он обернулся, а потом и вовсе его силуэт растворился во мгле, и Ула беззвучно заплакала, спрятав лицо в коленях.

Он брёл, не разбирая дороги, пока не оказался в лесу, и даже тогда не смотрел никуда, только перешагивал с трудом через поваленные деревья, обходил пни, изредка запинаясь, и видел светлячков, медленно паривших в воздухе или засевших в траве.

Когда силы покинули его тело, когда мышцы заломило от боли, и руки, исцарапанные, потому что он ломился через кусты, перестали зудеть, когда засветлело серо на горизонте, орк залез на какое-то извилистое дерево и уснул, точно мертвый.

— Пойдем, поищем его, — сказала тогда Ангора, потрясывая Стаха за плечо.

Орк встал, оделся быстро и ушёл в сторону леса. Бродил в предутренней дымке, как будто лес дышал влажно, и серые облака медленно плыли, окаймленные кронами деревьев. Шуршала трава под ногами, и Стах пытался понять, в какую сторону идти, но не было следов, и он двинулся по дороге.

Шли долго, и глаза болели так долго всматриваться, совсем посветлело, пропали тени под деревьями, и Стах уже устал ходить туда-сюда, присел на поваленное мшистое дерево, глянул устало в сухие листья и пробормотал:

— Сам придёт.

И ушёл.

Когда солнце уже близилось к горизонту, но небо ясным так и не стало, Дур’шлаг проснулся, застонал, что шея болит и спина, спрыгнул с дерева и понял, что в этой части леса никогда не был.