Стах сидел на утесе, трогал руками совсем недавно зазеленевшую траву, грелся в лучах солнца, старался запомнить ощущения, старался вслушаться в жужжание шмелей и не думать об Ангоре, не думать о том, что сказать ей и как сделать так, чтоб ей в голову даже не приходила мысль о том, что он её просто использовал.

Ну захочет разве женщина на войну? Да и очевидно было, что, скорее всего, её отправят в Орден воительницей, но Стах-то собирался быть стрелком, как они будут видеться? Да и не в этом дело, он не хочет волноваться зазря, переживать не только о себе, но и ещё о ком-то. Зачем ему бремя? Это так тяжело.

Орк откинулся на траву, следил за шуршащей листвой, провожал взглядом птиц и сразу же забывал о них. А суд? А этот суд? Откуда он знает, что это не будет глупым представлением, вдруг они уже давно мертвы, только не знают об этом? Вот придёт он домой, и его вздёрнут за все преступления, что он совершил, за орков в Карфагене, за орков на острове, за все, что у него не получилось, за все, что он не предусмотрел.

Стах посмотрел на свои трясущиеся руки, тёплое солнце его взбесило, и чистое лазурное небо, раскинувшееся перед ним, и этот пахучий лес, и это море, видное с утеса, все его раздражает, и лучше бы он спалил это место дотла. Никто бы о нем не узнал, никто бы не вспомнил, и пошёл бы он безымянным солдатом отрезать эльфам уши.

И когда солнце утонуло в море красном, орк, пьяный, завалился к ней в постель, притянул к себе и прошептал ей на ухо томно, что хочет на войну, но и бросать её не хочется, не хочется остаться одиноким, и так страшно ему, что он ничего не может, как ребёнок, и захрипел Ангоре в плечо, зарывшись носом ей в шею.

В ответ она ничего не сказала, но и отталкивать не стала, так и уснули в обнимку.

***

Старый орк не спал. Да и давно не спит, который день смотрит на луну с аштар и хочет завыть по-волчьи, но смотрит только в скучный синий лес, на дома, растворяющиеся в темноте, и понимает, что все уже спят, усталые. Недавно приходил торговый корабль, и люди дружно грузили на него засоленное мясо, рыбу и шкуры, зерно, взамен сгружали ковры и металл, табак и ткани, светлую шерсть.

Орк покрутил в руках старую семейную безделушку: колечко из меди, и оставил на узком подоконнике. Если бы могла Судьба ответить на его вопрос, то разве не ответила бы? Но она молчит, и Самсон чувствует себя пустым. Орк бы многое отдал, но какая разница, насколько большой кусок сердца он вырвет, если не сможет помочь?

Да и захочет Дур’шлаг принимать помощь? Кажется, поздно уже, орк не успел стать для него отцом, не успел научить чему-то важному, старый орк не знал, чему, и это только злило сильнее. Он громко вздохнул.

Есть время же, есть эти считанные дни, и разве сможет Самсон называть себя отцом, мужчиной, если не бросит все силы на спасение ребёнка? Разве сможет он жить дальше, если будет сидеть сложа руки? Разве не сгниет потом от слез своей совести?

Он готов и все своё сердце отдать, если сможет хоть как-нибудь помочь.

Глухо постучался рассвет в окна, заполз в каждый холодный уголок, прошёлся ласково по уставшим лицам, и морскую гладь раскрасил в белый нежный цвет, и подсветил туман в горах, и дымку прозрачную над морем, как молоко, Самсон смотрел на утро безразлично, думая только о словах.

Прошёлся туда-сюда, и пол скрипел под его весом, и в тишине рассвета этот звук казался невыносимо громким. Орк остановился, вцепился взглядом уставших глаз в длинный дом, невольно представил себе виселицу и вздрогнул, сжав кулаки. Хотел уже скорее будить сына, но что-то его остановило, и сердце забилось так сильно, что аж больно в груди, как будто сжали.

Больше никогда он его не увидит. Не увидит лицо, так удивительно похожее одновременно и на его, и на лицо жены, не услышит больше его голоса и, о Судьба! Неужели начнёт сам его слышать, как престарелые шаманы, которых мучают кошмары перед рассветом? Лучше уж он тогда… нет. Не увидит больше и не вздрогнет даже от мысли, что сын его где-то… непонятно где. Он даже не узнает. Ничего и никогда не узнает и станет жизнь его серая, как море осенью — холодное.

Но разве не мужество это? Не воины, с силою пронизывающие твоё тело копьём, а самые страшные поступки, маленькие и тайные, совершаемые под покровом ночи, где больше страшно расстаться не с жизнью, а с тем, что дорого тебе больше её.

Орк спустился, хлебнул воды немного, решил дров нарубить, но испугался, что услышат, что поймут сразу, что он задумал, что ничего у него не выйдет, что труды его напрасны, и решил дома сидеть, как мышь, не дышать лишний раз громко, не вздрагивать и не выглядывать в окно.

— Сын мой, Дур’шлаг, — словил его орк, когда юноша проснулся; его сонное лицо ничего не выражало, и лишь недавно с него сошли следы побоев.

— Да?

— Тебе нужно бежать, — прижал его Самсон к стене, говоря со всей серьезностью, такой тяжёлой и холодной, что Дур’шлаг мигом проснулся и взгляд его испуганно забегал.

— Что? Куда бежать? — орк освободился от хватки отца и взглянул в его усталые глаза, окаймленные глубокими морщинами.

— От суда, тебя казнят, Дур’шлаг, я чувствую это, тебе нужно убираться, чем раньше, тем лучше. Тебя не должны увидеть, никто не должен знать, — говорил Самсон шёпотом, и юноша нахмурился.

— Я нашёл тебя совсем недавно, — продолжил старый орк, и лицо его исказило страдание, — и единственное, что могу предложить, так это потерять ещё раз.

Дур’шлаг опустил голову и обнял отца, не хотел отпускать больше никогда на свете, но отпустил и был готов заплакать.

— Они меня не слушали и не послушают. Что мне делать? Разве если я их оставлю, то будет ли это честно, я ведь поступлю, как трус!

— Дур’шлаг! Ты должен жить, — старый орк схватил его за лицо. — Предупреди их перед тем, как сбежишь, они последуют за тобой, если будут в здравом уме, дойдите до Стены, попросите там убежища, я не знаю, — замямлил Самсон, — придумать можно по дороге, сейчас нет на это времени.

Дур’шлаг закивал бездумно, ещё до конца не осознав, что же ему делать. Орк присел за стол в одной рубашке, но вдруг заговорил:

— А если нас не казнят? С чего ты взял?

— Если не казнят, выжгут на лбу клеймо, — старый орк замахал руками, — изгонят, и куда бы ты ни пришёл, все будут знать о том, что ты совершил.

Дур’шлаг вздохнул. Нет выбора. Нет и все. И ничего он не может сделать, и ничего он не придумает, и не поможет ему никто! Он спрятал лицо в руках.

Самсон куда-то ушёл, и Дур’шлаг остался наедине с восходящим где-то за морем солнцем, да и то холодным, как сталь.

Дур’шлаг топил баню, всматривался с жадностью в дома, видные со двора, в лес и в орков, бредущих по своих делам. Среди них он видел тех, кто плыл с ним на каравелле, и тех, кто бил его отчаянно. Ангора пока не скомандовала, что делать, и те, кажется, прижились, по крайней мере, никто не жаловался, зато Дур’шлаг слышал, как поговаривали о том, что Тайг и в Свитьод придёт вербовать солдат, но юноша не особо-то этому верил.

Орк лежал на скамье, вдыхал горячий воздух, разбавленный терпким запахом трав и смолы, отпивал немного воды из нагретой деревянной кружки и опять ложился. Где же ему жить и куда идти? И почему он принял так быстро свою погибель?

Путь его лежит к Стене, но что он скажет стражникам? Дур’шлаг вздохнул, сел, водой облился, вылил на себя жидкое мыло, от которого руки посерели, продолжил сидеть, будто ожидая чего-то.

Когда вышел в предбанник, удивился, как волосы у него отросли ниже ключиц, сравнил себя неудачно со старым волком, у которого репей в шерсти застрял, оделся быстро и сел на лестницу.

Рядом с предбанником росло дерево, и тёплые закатные лучи переливались на зеленой листве, и ветер так весело шуршал, что орку стало обидно, что Судьба с ним так поступает, что горько на языке так, что если бы только мог, то дал бы ей в морду кулаком и под дых.

А так, пусть сидит пока, смотрит на её величие, как раб. И стало Дур’шлагу смешно, что орков и правда держит за рабов даже не Судьба, а эльфы, взявшие в оккупацию земли за Стеной. Похоже, Тайг рассказывал что-то про своего Вольфа — бывшего раба. Великий орк, наверное, хватило у него сил на удар.

И у Дур’шлага хватит, он не будет трусить, но и рабом Судьбы не станет. Так он решил.

Стемнело, и Дур’шлаг почувствовал, как больно сердце бьется, когда увидел, как расходятся домой потихоньку дети, таскающие за собой самодельные мечи, как рыбаки уходят с моря с полными ведрами рыбы, как уводят гарнов с прогулки где-то в конце деревни и как плетутся сенокосцы с поля, уставшие.

Не позовёт его больше Ула рожь собирать, но он обязательно к ней зайдёт, иначе трус.

Дур’шлаг поел неохотно с отцом, наблюдал, как он собирает ему сумку старательно, и все ещё не верил, что сбежит отсюда, что нет у него другого выбора. И возразить хотелось сильно, но орк вспоминал Карфаген и понимал, что бесполезно противиться.

Победа или смерть, кажется, так говорят, и жалко ему было, что только так, но принял сумку от отца и смотрел на него, слушал:

— Пора. — Лицо старика ничего не выражало.

Но Дур’шлаг так не хотел идти, так боялся ступить за порог, что и пошевелиться не мог, и руки у него похолодели, и в глазах, кажется потемнело, и только мутное лицо он видел, и крепкие объятия почувствовал, и слезы горькие, подкатившие к глазам.