Унылым жёлтым цветом окрасилось небо и посерело где-то сверху, тонкий слой грязного снега накрыл землю, и таяли следы убегающих с криками домой детей. Посинел лес вокруг деревни, и черным стало холодное море. Ещё не замерзло и медленно-медленно билось о берег и вспенивалось, зеленые водоросли болтались туда-сюда вперемешку с жёлтыми листьями, кое-где у берега виднелась чёрная, поломавшаяся трава.

Горы далеко-далеко припорашивало снегом, тёмные одинокие ели трепал холодный ветер, серо-зеленые валуны тоже прикрыло снегом и узкие речушки замерзли, покрылись тонкой корочкой льда, под которой можно было разглядеть камешки. Когда небо совсем стало черным, когда ни единой звезды нельзя было увидеть в небе, когда все утонуло в синем и вязком, как туман, все замерло и странная тёплая дремота напала на Дур’шлага, ужинающего вместе с отцом и семьей Улы.

Брат девушки все задавал ему каверзные вопросы, и Дур’шлаг, когда не мог ответить, лишь слушая, как мать девушки пытается объяснить, косясь на своего сына, что у молодого орка тяжёлая Судьба.

Тяжёлая Судьба.

Почему не простая?

А почему, все-таки, не простая?

А какая должна быть вообще у орка Судьба?

Действительно ли ему выпала тяжёлая доля?

А какая разница?

Я не хочу быть жертвой

Ну, так и не будь ей!

— Все хорошо, — улыбнулся криво Дур’шлаг, положив руку на плечо маме Улы.

Показалось или нет Дур’шлагу, но отец его улыбнулся, словно выпрямившись.

А Дур’шлаг все глядел на этого высокого, мускулистого орка и совсем не завидовал, лишь желая только поскорее выйти на улицу, ведь совсем объелся и вспотел, спиной сидя прямо к печке.

— Ты чего? — Ула встала рядом, оперевшись о дверной косяк.

— Просто жарко стало, — он пьяно уставился в тёмные дома, плывшие перед глазами.

Они продолжали стоять на улице, поглядывая на то, как медленно опускаются снежинки и кажется, что только они живые в этом уснувшем мире.

Дур’шлаг потянулся к Уле рукой, сам толком не понимая, чего хочет, притянул, как только мог аккуратно, и уткнулся лицом ей в плечо. Она неловко обняла его за шею, почувствовав, как волосы у Дур’шлага пахнут пряным вареным мёдом и потом.

Кажется, больше минуты прошло, но так тепло было в этих объятиях, что совсем не хотелось отпускать. Как будто не было вокруг холодного ветра, колющего щеки, и не замёрзли пальцы, только в груди было тепло.

Только в груди, где билось такое красивое сердце, которое подарить было не жалко.

Целому ли миру?

***

— Интересно, как там зима проходит? — спросила девушка, устроившись на поваленном бревне.

— Тепло там, думаю, больше ничего сказать не могу, возможно, орки уже успели построить простые дома. Знаешь, когда я был в Карфагене, орки там работали в шахтах, на тяжёлой работе, где нужна сила, я не видел там орков, которые рисовали, как ты, или занимались изготовлением украшений.

Это я к тому, что орки работают мышцами, а это кольцо, — он взял руку Улы и посмотрел на красивый камешек, — его сделали эльфы, скорее всего, эти странные создания, они выглядят так, как будто были созданы для такой работы с хрупкими минералами или пластичным золотом.

Но при этом, — он продолжил говорить, и Ула наклонилась к нему, — я видел орков-кузнецов, да, чтоб ковать оружие, нужно быть очень сильным, но ты бы видела, какие изящные они могут гравировать узоры, какие замысловатые зазубренные лезвия они умеют делать.

Может быть…ко мне пришла мысль. Я хотел сказать, что было бы здорово, если бы орки тоже научились работать головой, но теперь я думаю, что, может быть, у орка есть несколько путей, несколько… Судеб. — он вздохнул. — Ты помнишь, как мы об этом говорили?

Ула кивнула.

— Принять свою Судьбу. Почему орки так говорят? Вдруг они могут что-то изменить, сделать что-то по-другому и получить другой результат? Уклониться и не получить удар под дых?

— Да, может быть, — с сомнением проговорила девушка. — Мне кажется, что ты слишком много думаешь, пропускаешь свою жизнь в раздумьях. Ты похож на старика, который думает о смерти. Кстати, — она взбодрилась, — что с Самсоном? Он не болеет?

А не все ли сейчас чем-то болеет? И вовсе не чумой. Не склонились ли деревья, не высохли ли ветки, не почернели, не сгнили ли листья под снегом, не посерело ли небо, не бледна ли сегодня Ула? А не болит спина сегодня у Дур’шлага?

Кажется, всегда так зимой, и все так привыкли, что не замечают болезнь — тоску о чем-то далёком и теплом, которая живёт у каждого в сердце.

— Ты правильно сказала, а я правильно подумал, он болен, я не знаю чем. Одиночеством? Может, мне нужно с ним больше общаться? Спросить, считает ли он, что выполнил своё предназначение?

Хоть небо и посерело, а солнце светило ярко и снег блестел такими цветами, которых Дур’шлаг не мог назвать, но понял, что эти цвета так похожи на полевые бутоны, что раскрываются навстречу солнцу.

Но, к сожалению, цветы в снегу не живут, опускаются и желтеют, перегнивают в холодной воде.

Дур’шлаг с Улой ушли глубже в лес, и тёмные следы крупных гарновых лап привлекли их, орки их приручили, конечно, но дикие гарны были гораздо крупнее и агрессивнее, так что они по своим же следам вернулись обратно.

Через пару дней стало совсем холодно, так холодно, что и носу из дома не хотелось высовывать. Дур’шлаг долго сидел в хлеву с отцом, кормил кабанов, поил их тёплой водой и заделывал проплешины, защищая маленьких полосатых кабанчиков от холода.

А для чего столько заботы об этих маленьких, смешных существах? Они казались беззащитными детенышами, а взрослые кабаны, мохнатые, с крупными жёлтыми клыками и мощными лапами, выглядели грозно. С детьми было то же самое, орчата были довольно слабыми, но могли вырасти в крупного бугая, способного руками выдрать небольшое деревце или гнуть железные пруты.

Дур’шлаг понял, что думает о какой-то ерунде, ведь кабанов разводили просто для еды и отец заговорил с ним:

— Замёрз, что ли? — старик криво улыбнулся, и молодой орк помотал головой.

— Почему такой весёлый, если ожидаешь смерти? — Дур’шлаг присел на корточки.

— А с чего ты взял, что смерть — это грустно?

— Тебе не было плохо, когда умерла мама?

— Было, — серьёзно ответил старик, вздохнув, — но даже она перестанет меня волновать после того, как я умру. Вечное блаженство, вроде как.

— Пойдём домой, — сказал Дур’шлаг, не желая продолжать говорить об этом, и вышел на улицу, дверь за ним резко захлопнулась, повинуясь ветру.

Колючий снег щипал лицо, когда орк шагал домой наощупь, видно ничего не было, и темно-серые силуэты расплывались вдали. Срывал ветер сухие чёрные ветки с деревьев, завывал и стучал по крыше, пока Дур’шлаг делал сбитень.

В Свитьоде в основном занимались бортевым пчеловодством, и мёд, который сейчас варил орк, был тем, который он собрал сам. Помешивая варево, юноша добавил туда зверобой и хмель, через полчаса Дур’шлаг разлил сбитень по кружкам и сел за стол.

Этот пряный запах, и духота, и стол, за которым он сидел, навеяли старые воспоминания, Дур’шлаг вспомнил, как хорошо было такими холодными вечерами залезть к отцу на колени и, слушая мамино пение, засыпать. Вот и сейчас его сморило, и он, медленно попивая сбитень, косился на отца, пытаясь выяснить, когда тот собирается спать.