Дур’шлаг проснулся, зажмурился от этого противного яркого света, льющегося через окно, зарылся под шкуры и вновь уснул.

Серые тучи, все это время нависавшие над черными елями Свитьода, над синим холодным морем, над белесыми горами, разошлись, и солнце, такое яркое солнце осветило, кажется, не только деревню, но и весь мир.

Море заблестело холодным, но ясным, ослепительно-чистым светом, и ели стали темно-зеленые, и на горах завиднелся светло-зелёный сухой мох, проснулись дикие звери, и, оставляя неглубокие следы, через кусты прыгнула косуля.

Ула тем временем развешивала постиранные вещи на морозе, щеки и нос побурели у неё от холода, а длинные волосы, на этот раз не собранные в пучок, подхватывал холодный ветер. Рядом её брат молча рубил дрова, а мать ухаживала за приболевшим отцом.

— Привет! — с необычайной ловкостью перепрыгнул через забор Ларс. — Извини, что пристал тогда к тебе, — мужчина пожал плечами и поплотнее укутался в шкуру снежного волка. — Я к Дур’шлагу, передать ему что-нибудь?

— Ничего страшного, — буднично ответила Ула, ехидно улыбнувшись, — можешь передать ему, чтоб вечером пришёл на мост.

Ларс кивнул головой и так же сиганул через забор, скрипнувший под весом взрослого орка.

— Когда это он к тебе приставал? — поинтересовался брат Улы.

— Нельзя подслушивать чужие разговоры,

— Если с тобой что-нибудь случится, я буду чувствовать себя виноватым, — вздохнул мужчина, скидывая дрова в кучу. — Я обещал матери с отцом.

— Зря ты так волнуешься, ничего страшного не произошло и, думаю, не произойдёт, если на это нет причины, — девушка сунула холодные руки в карманы и зашла в дом.

Поднялась к отцу и присела рядом с матерью, молча наблюдая за тем, как та отпаивает его травами. Это, наверное, из-за холодов, хорошо хоть не другая болезнь. Ула никогда не видела, но слышала, что бывают такие болезни, которые могут казаться обычной хворью, а на деле же могли убивать за считанные дни, как чума. Но струпьев у орков не находили, их рвало кровью, и больные часто падали в обмороки, измождённые.

Интересно, почему орки редко переживают серьёзные болезни? Не хватает у них силы воли, чтоб бороться?

Склоняют ли они смиренно головы перед смертью, потому что сами хотят?

Кажется, отец уснул, и мать девушки спокойно вздохнула, притянув к себе Улу. Женщина и слова не сказала, да и ей не нужно было, чтоб знать, как её любят.

Ула невольно вспомнила мать Дур’шлага, как он ходил с ней за ручку, такой красивой и высокой, она носила кольцо в носу и вплетала ленточки в волосы. Ула посидела немного, попила, походила туда-сюда, бездельничая, посмотрела в окно, на детей, раскалывающих лед у берега палкой.

Стемнело рано, никакого заката, все сразу посерело, замерзло, но даже несмотря на это, Ула радостно шагала по плохо протоптанной дороге, то и дело застревая в сугробах, из которых торчала сухая темно-жёлтая трава. Может, чёрный лес и пустое поле должны были пугать, но почему-то казались такими спокойными, что хотелось лечь на спину и слушать шум деревьев и завывание ветра.

Издалека послышалось радостное приветствие, и Ула зашагала быстрее. Ступив на черный камень моста, слегка припорошенный примерзшим снегом, она улыбнулась Дур’шлагу. Они двигались вдоль берега, рассказывая о скучных днях, проведённых дома, кое-где вода ещё не подмерзла и было видно, как приливают тёмные волны к берегу, и чувствовалось, как ветер пощипывает кожу.

Где-то вдалеке завиднелись полуразрушенные разграбленные постройки, в которых раньше жили торговцы, приплывающие в Свитьод за товарами, после поджога их решили не отстраивать заново, и теперь все гости жили в доме вождя. Вскоре тучи сгустились и стало совсем темно. Пошёл снег, Ула с Дур’шлагом поспешили домой, орк проводил её и сам ушёл.

Постучался в Стахову дверь. Не открыли, может, у отца? А ведь они правда общались, Дур’шлаг, правда, не знал, о чем. Растерявшись, постучался ещё раз, и дверь отворилась.

Орк зашёл в необставленный дом, уселся за стол, глянув на побрякушки, которые Стаху остались из прошлого: красивые ткани, такие мягкие и прочные, что могли служить действительно долго, какие-то специи в баночках, табак, от которого Дур’шлага воротило — все было расставлено по углам, и какая-то странная тоска накатила на Дур’шлага.

Стах рассказывал, что не чувствует себя одиноким и не ищет женщины, Дур’шлаг уважал его решение, но невольно вспоминал, как раньше здесь было уютно, когда Стах жил с родителями, жили они далеко, и орк редко виделся с ними, жалел, но почему-то ничего не делал.

Так Дур’шлаг и сидел молча, пока Стах не сел рядом и не спросил:

— Как дела у тебя?

Не виделись они с тех пор, как пришли из Виндбурга, и Дур’шлаг рассказал все то, что произошло с ним за последние несколько недель. Орку показалось, что мысленно Стах уже в плавании или на войне, но точно не здесь, в Свитьоде.

— Кем ты хочешь быть, стрелком? — спросил Дур’шлаг, постукивая пальцами.

— Полагаю, да.

— Будешь убивать эльфов? — Дур’шлаг нахмурился. — Мирных?

— С чего ты взял? — перебил его мужчина. — Орки хоть пленных и не берут, мирных не убивают, я думаю, что цель у этого Вольфа — переворот, а не резня.

Дур’шлаг хмыкнул, это хотя бы звучало убедительно, но юноше все равно было сложно представить, как Стах кого-то убивает, да и за что, впрочем, за исполнение приказов?

Орк мало чего знал об этом, большее влияние оккупация оказала на земли за Стеной, оттого, видимо, так остро это орки там и прочувствовали, их было жаль, но не должно ли быть орку безразлично то, что происходит не с ним?

***

Внезапно спали морозы, ни о какой весне речи и не шло, но все как-то внезапно стихло, словно вот-вот нагрянет буря или цветы повылезают из снега. Дур’шлаг столько работал это время, что почти не виделся не то, что с подругой, со Стахом тоже, зато стал ощутимо сильнее. Словно проснулся ото сна, затягал тяжёлые вёдра с водой, зарубил дрова быстрее, может, даже стал чуть более худым, что аж старая одежда повисла, но мускулистее. Отец довольно хлопал его по плечу, радуясь окончательному выздоровлению, тому, что слабость покинула его сына и молодой орк светился здоровьем.

Ярко светило солнце.

Бесконечная ледяная пустыня раскинулась перед ним, и блестел, переливался белоснежный снег. Синяя тень его змеей ползла к горизонту, неужели он такой большой?

Гул барабана словно не снаружи, а внутри, лазурное небо сверху, снег снизу. А впереди?

А впереди ничего.

Он стучался в каждый дом, где-то его принимали, кормили, целовали перед сном, откуда-то гнали, кидали камни вслед. Он пришёл сюда.

Пришёл один.

Каким родился — беспомощным, слабым — таким и явился. Свалился на спину.

Был ли смысл в этом долгом пути?

Почему теперь нет у него дома в душе? Почему земля его не принимает?

Значит, такова Судьба.

Пахнет травой.

И жарко, что хочется поскорее спрятаться в тень. Он открывает глаза. Валяется у себя во дворе, уснул, сморившись.

Вокруг кто-то ходит, делает что-то. Ни одного знакомого лица, хоть все они красивые, хоть все улыбаются ему.

Резко похолодело в груди, забилось что-то в панике, руки затряслись и захотелось спрятаться.

Сколько лет прошло?

Странные сны ему снятся в последнее время. Обычно сны толкуют шаманы, но орк считал, что в них нет смысла, если знаешь, что было вчера: вчера орк думал о том, что скоро нужно будет прощаться, а остальное — просто украшение.

Может, если он так переживает, Свитьод — не такое уж и плохое место? Здесь он родился, здесь нашёл друзей, здесь его знают и здороваются с ним, кормят и радуются, что перестал болеть.

— Пойдём рыбачить, — Самсон уже поставил рядом с Дур’шлагом ведро с высушенными кусочками мяса, блеснами и бечёвкой.

Юноша кивнул, быстро насобирал соломы с тканью и двинулся за отцом. Выйдя на лёд, аккуратно подошёл к нему, разложил ткань с сеном, чтоб не спугнуть рыбу, и принялся ждать, пока отец пешней сделает лунку.

Не сказать, что Дур’шлагу было интересно рыбачить, но отец всегда брал его с собой, и орк наблюдал за ним, разговаривал о том, как живет рыба подо льдом, иногда убегал поиграть с кем-нибудь у берега, присыпанного снегом, и возвращался обратно уже вечером, когда солнце начинало садиться.

— День хороший сегодня для рыбалки, — вздохнул старик и уселся на пень, который притащил с собой.

— Ага, — ответил Дур’шлаг и сел ко второй лунке, взял короткую упругую палку, непривычным движением просунул бечевку через блесну и грузило, надежно привязал одним из тех узлов, которым обычно пользовались во время плаваний, и, убрав из лунки лед ковшиком, опустил удочку.

Смотрел на эту блесну из яркого металла, осознавая, какая глубина под ним, Дур’шлаг чувствовал себя странно, вспомнил, как плыл в лодке, вспомнил мерное покачивание и тепло солнца, брызги воды, вкус пеммикана, от которого тошнило, и чувство вечного путешествия, как будто не тело путешествует, а душа скитается по всему миру.

Кажется, нужно бечевку подлинней, Дур’шлаг уже замёрз, а рыбы все не было, зато Самсон выловил уже две.

Интересно, а можно ли по морю дойти до острова? Или до другого города? Делали ли так когда-нибудь орки, или это слишком опасно? Держит ведь лёд и его, и отца, и других рыбаков где-то далеко. Конечно, у льда была разная толщина и где-то он мог вовсе подтаять, зачем кому-то идти по такой дороге?