— Почему ты согласился? — с горечью спросил Дур’шлаг.

— Потому что захотел, — Стах пожал плечами, расхаживая туда-сюда по комнате.

— Скажи честно, — орк нахмурился, — зачем ты бросаешь меня?

— Я не бросаю тебя, ты ведь уже не маленький, у меня своя жизнь тоже есть.

— Я знаю, но я думал, что мы будем вместе путешествовать. Как тебя вообще война эта касается? — Дур’шлаг перебирал в руках ремешок от штанов.

— Напрямую, она касается всех орков, и не важно, как далеко мы живём, — орк сел рядом. — Чего ты так боишься? Что останешься в одиночестве? Что я умру? — орк усмехнулся. — Я все равно раньше тебя скопычусь, но ты, дряхлый старик, ведь не будешь плакать?

— Не буду, — ответил Дур’шлаг, по-юношески в обиде выпятив нижнюю губу.

— Ты пока так эгоистичен, но меня это почему-то совсем не обижает, ты ведь тоже тот, кем я тебя сделал, — Стах улыбнулся, хлопнув Дур’шлага по спине.

Орк нахмурился, но ничего не сказал, может Стах и был прав, но Дур’шлаг пока не хотел этого признавать.

— Мы в Виндбурге до весны?

— Нет конечно, уйдём со всеми в Свитьод, Тайг уж на карте найдёт нашу деревню.

— Тайг не похож на воина, я их почему-то представлял как тех часовых у Стены, — заметил Дур’шлаг.

— Он все-таки наездник, а не пехотинец, готов поспорить, что с гарном он управляется отлично.

— Наверное, — без интереса ответил Дур’шлаг и встал у окна.

***

Поздней ночью, когда природа замирает в предвкушении, как зверь, и снег не идёт, только слышно, как тот хрустит, и громкий вой нескольких гарнов, рычащих, слышно, топчущих снег под своими когтистыми страшными лапами, тогда Дур’шлаг присоединяется к воинам и, свалившись на спину, протыкает волка копьём под горло, невольно подставляя лицо тёплой и липкой крови. Его глаза-бусинки ничего не выражают в темноте, а красивая шерсть больше кажется метелкой, и орк рад.

Умазанный, улыбающийся широко, Дур’шлаг взял пригоршню снега и размазал по лицу, надеясь умыться, пока караван собирают в кучу низким басом.

Ещё долго его преследовал металлический привкус, но когда он разглядывал тёмные силуэты домов вдалеке, то понимал, что не ошибся и если бы мог ночью вломиться к своей подруге, чумазый и с копьём в руках, схватить её за плечи и рассказать о том, какую храбрость проявил, то точно поступил бы так, но только пришедши домой, Дур’шлаг сразу свалился в кровать и укутался в шкуру.

Проспал орк долго и встал поздно, ближе к вечеру, спустился в погреб, в который сам недавно скидывал снег, достал кусок кабанины с небольшим пучком трав и закинул все в печь, заев голод хлебом.

Прошел к отцу. Остановившись у двери, решил не стучаться, и просто вошёл, Самсон не спал, но и вставать не спешил, как видно, орк сел на край кровати, вспоминая их последний разговор.

— Я слышал, как ты пришёл вчера, что расскажешь? — Самсон внезапно улыбнулся, и Дур’шлаг расслабился.

— Если поешь со мной, расскажу,

— Не хочу я мясо жёсткое есть, — орк приподнялся и накинул кафтан, — свари похлёбку, — брякнул посудой Самсон.

— Мы были в Виндбурге, за Стеной, — закинув в кипящую воду сушёные грибы, сказал Дур’шлаг.

— Это ещё положи, — орк взглядом указал на морковь.

— Там мы встретили Тайга, в этом городе проводились военные сборы, он собирал армию, — Дур’шлаг помешал варево и закинул в котелок чеснок.

— До сих пор ещё надежду тешат, — вздохнул старый орк. — Насколько у них большая армия?

— Большая, один город — это ведь не все орки, уверен, что их очень много, даже Стах хочет присоединиться. Тайг пообещал нам корабль и добровольцев. Как думаешь, орки из Свитьода присоединятся, если увидят?

— Точно, — старый орк развёл руками, — они ведь не забыли, это вы не слышите, о чем они говорят с кислыми мордами.

Дур’шлаг достал кабанину, ножом отскреб от неё угли, отрезал ногу и кинул в похлёбку.

— Я угли, что ли, должен есть? — рассмеялся Самсон, и Дур’шлаг присел рядом.

— Ты не хочешь поплыть с нами? Со мной?

— Ну уж нет, здесь я родился, здесь и умру, — орк сложил руки, недовольно цокнув.

— Ну помереть ты всегда успеешь, — продолжал убеждать Дур’шлаг, — а увидеть новые места… Почему старики постоянно думают о смерти?

— Потому что она дышит в затылок. Я не боюсь смерти, я жду её. Такие уж традиции.

***

— Плохие традиции, — пробубнил Дур’шлаг под нос и постучался.

В проеме появились Ула и, улыбнувшись, заволокла орка домой, предложив тому пряного горячего сбитеня.

— И как? — с заговорщицкой улыбкой проговорила девушка, сев рядом.

— Ты про путешествие или про это? — он приподнял кружку.

Ула пожала плечами, и Дур’шлаг заговорил:

— Итоги меня не очень радуют, Стах хочет присоединиться к освободительной армии.

— Так это же здорово! — перебила его Ула, заправив выскочившую чёрную прядь за ухо. — Он так хочет помогать оркам.

Дур’шлаг нахмурился:

— А вдруг я его больше никогда не увижу?

— Значит, такова его Судьба, ты не можешь препятствовать её исполнению, — девушка постучала пальцами по столу.

— То есть мне теперь вообще ничего делать нельзя, нельзя ни за кого держаться, отпускать своих друзей на смерть ради чего?

— Ради своего народа. Ради того, чтоб каждый исполнил своё предназначение, у тебя ведь оно тоже есть и, может быть, и заключается в том, чтоб ты отпустил Стаха. Твой отец ведь тоже умрет, он воспитал тебя, а ты нашёл остров. Все идёт своим чередом, — она прикрыла глаза, — и это прекрасно.

Спустя какое-то время, когда Дур’шлаг и слова не проронил, Ула заговорила:

— Ты думаешь, я не понимаю тебя? — она вздохнула. — Я бы тоже переживала, если бы ты решил уйти, но разве тебе не дарит успокоение мысль о том, что Стах исполнит своё предназначение?

— Может и дарит.

Пусть идёт. Чего ему?

— Ты правда в это веришь?

— Да, — она улыбнулась, обнажив маленькие клыки.

— А я верю тебе.