— Что вы прям венчаться собираетесь? — с усмешкой спросил Стах, поглядывая на подружку Ларса. Не сказать, что она была красива, но что-то общее с Ларсом взрослый орк заметил.

— Может, если бы ты не двинул бы мне в челюсть, она бы согласилась раньше.

— Очень сомневаюсь, — строго произнесла девушка, сверкнув глазами холодного серого цвета.

Ларс хлопнул ладонью по столу, — давайте выпьем чего-нибудь, я хотел Дур’шлага позвать, но у него свои дела, — кудрявый орк ехидно улыбнулся.

— Он к Стене хотел подобраться, — задумчиво проговорил Стах, зарывшись ладонью в серебристый затылок, — опасно, но не буду же я его провожать.

— Вот и хорошо, я видел, как ты десяток лет назад сопли ему вытирал, — Ларс шмыгнул носом, и девушка внезапно оттаяла и засмеялась.

— В отличие от вас, я помогала маме по хозяйству, а не била друзей палками, а Стаха я вообще не помню, он редко гулял.

— Я гулял с Дур’шлагом, — глянул на девушку орк. — Мы как-то из псарни гарна увели, — вспомнил Стах, услышав на улице вой, — ходить тогда больно было.

— О! — вскинул кружку Ларс. — Так это вы были, я помню, мне отец рассказывал.

— Может он даже жив до сих пор, — женщина заела горький мёд вяленым мясом. — Можем прокатиться куда-нибудь.

— Идея хорошая, но, может, меня кто-нибудь с собой посадит? Меня гарны не слушаются, — пожал плечами Ларс.

***

Дур’шлаг взял в руки подтаявший снег вперемешку с жёлтой травой и слепил снежок, Ула шла впереди, и орк запустил в нее снежный шар. Та испуганно ускакала за ель и

юноша остановился, решив дать шанс оркессе, и она им воспользовалась: скоро юноше прилетел снежок, и во рту он отчётливо почувствовал вкус сырой земли.

— Извини, — рассмеялась Ула, и орк, поддавшись странной мысли, подбежал к девушке и, придерживая за спину и голову, опрокинул в снег, вглядываясь в почти чёрное дно её карих глаз.

Девушка пихнула нависшего над ней Дур’шлага и улыбнулась, в её чёрных, блестящих волосах застряла еловая иголка, и орк спешно её убрал.

— Твои шрамы тебе идут, — проговорила Ула и выползла из-под орка, Дур’шлаг нахмурился, вспомнив про рубцы.

— Ничего в них хорошего нет, — буркнул юноша и заметил, как расстроилась оркесса.

— Твои шрамы говорят о том, что ты пережил, глупо стесняться их, — пожала плечами Ула, отряхиваясь от кое-где подтаявшего снега.

— Шрамы воина говорят о его силе, а мои…

— Твои тоже говорят о силе! Не о поражении, а о том, как ты справился с болезнью, как ты хоть и принял Судьбу, но не сдался.

Дур’шлаг замолчал, думая о том, как же сложно увидеть в костлявом, сухощавом орке силу. Сколько бы он не ел, только жиру на животе прибавлялось, и орк нахмурился, спешно помогая девушке отряхнуться.

— Пойдём домой, Ула, спорить с тобой слишком утомляет, — орк криво улыбнулся, обнажив клыки, и уставился черными глазами на девушку.

— Пойдём. Только не смотри на меня таким страшным взглядом, — она клацнула зубами и похлопала Дур’шлага по плечу.

Дур’шлаг хоть и среди сверстников ростом или силой не выделялся, Ула была маленькой и еле дотягивала ему до плеча, так что все оставшиеся после сбора кривые бледные зимние яблоки срывал именно он.

В тёплых руках они потели, и орк довольно откусил пол-яблока, уставившись на дома. Крыши их, соломенные и крытые досками, к вечеру вновь присыпало тонким блестящим слоем снега, переливающимся пурпурным в красном мареве заката.

— Красиво. Но так пусто от этого вида, не хватает чего-то.

Ула кивнула.

— Может, детишек?

— Может.

Девушка нахмурилась:

— Пойдём.

Орк присел за низкий столик, рассматривая, как мед тает в кипятке.

— Сладко, — он поморщился. — Что со Стеной, — орк выжидающе уставился на Улу.

Та покачала головой, поджав губы.

Дур’шлаг вздохнул:

— Ладно, может и к лучшему это, не расстраивайся, — он вновь поддался мимолетному и желанию и погладил её по ладони.

***

— Что ты натворил такого? — спросил Самсон, стягивая потертый кое-где кафтан.

— Что случилось? Я полдня дома сидел.

— Вождь желает тебя увидеть , Стах ещё тебя куда-то потащить хочет, но это уже не моё дело, — орк присел рядом с задумчивым видом. — Есть кое-что, что я тебе хочу сказать, — его голос стал тихим, и Дур’шлаг услышал знакомую ему откуда-то хрипотцу. — Видишь, какой я старый, сын, — он грустно улыбнулся, обнажив крупные клыки, — когда я шёл к тебе.

Дур’шлагу не хотелось отвлекаться или перебивать отчего-то такого грустного отца, но вода в котелке бурлила уже несколько минут, и орк жестом показал, что сейчас придёт.

Заливая кипятком толченые травы в кувшине, орк тревожно дергал ногой, ведь он только оказался дома, неужели его отец — состоявший в ополчении, такой сильный и самостоятельный до сих пор — уже собирался умирать?

От этой мысли у Дур’шлага защипало глаза, и он судорожно вдохнул побольше воздуха.

— Будешь кашу? — спросил юноша, ставя перед Самсоном большую кружку.

Тот помотал седой головой и сложил руки в замок.

— Не думай, что я завтра умру, — без улыбки проговорил орк, — но я чувствую, что совсем близко. Может Судьба меня и пощадила, дав увидеть тебя, но… Я чувствую, как ноют кости, как встаю все раньше и смотрю в ещё совсем тёмный лес. Сон, беспокойный…

Дур’шлаг заметил, как расстроился орк, потупив взгляд, никогда он с ним так не говорил, и теперь образ несокрушимого и жесткого отца начал потихоньку сыпаться.

А ведь Дур’шлаг тоже так чувствовал себя — старым, ломким, как сухие осенние листья, как непонятная тоска — тягучая, его окутала с ног до головы, как вода.

— Мне тоже казалось, что Судьба моя — умереть от чумы, — быстро проговорил Дур’шлаг, прикрыв глаза.

Чума — запретная тема, гнойная и колючая.

Зачем Дур’шлаг опять заговорил про это? Ведь это не переубедит отца, лишь разозлит, расстроит, как кипятком окатит.

Отец лишь вздохнул, встал из-за стола и ушёл. Орк не смотрел куда, какая разница? Его отвергли, как в пропасть столкнули и только взвыть хотелось: «Почему?» Страшно было остаться одному, страшно было в четырёх стенах слышать, как опускаются снежинки на промерзшую землю, как листва шуршит и листики хоть и на ветке, но каждый по отдельности.

Холодно.

Так холодно.

Ветер хлестал по лицу, и в ушах гудело громко. Так громко, что, кажется, уже совсем оглох.

Ледяная пустыня.

Дур’шлаг не помнил, что тут забыл, но искал. Искал так, как ищет пищу изголодавшийся волк.

Он видел в воздухе пепел — серый, невесомый, он забивался в ноздри и в рот. Такой горький, что ему хотелось блевать, и орк согнулся пополам. Чёрная желчь вперемешку с пеплом — такая гадкая, что ему захотелось плакать.

И сердце так больно стучало в груди, словно хотело сбежать, и, кажется, рёбра болели, такой тупой, ноющей болью, что Дур’шлаг упал, хватаясь за грудь.

Больно. Больно. Больно!

Он катался по колючему снегу и плакал.

— Ну что же, — вождь Свитьода развёл руками, — скоро к нам приедут сборщики податей, и твой друг Стах послужит мне тем, кто проследит, куда идут наши деньги. В качестве своего помощника он назвал тебя, хотя, как я понял, у тебя совсем нет опыта, в отличие от него.

В зале, где вождь принимал посетителей, стояла ещё дюжина гудящих орков, украдкой поглядывающих на Дур’шлага.

— Согласен?

— А это повиляет на ваше мнение? — встрепенулся орк, вспомнив разговор месячной давности.

— Зависит от качества работы, — его грубоватое лицо растянулось в усмешке.

Дур’шлаг призадумался, Стах его даже не спросил, но в то же время, а когда ему ещё предоставится такая возможность? Жалел орк только, что не сможет взять Улу с собой, ей бы понравилось.

Орк кивнул, совсем не понимая жадности вождя, и вышел из длинного дома. Предстояло попрощаться с Улой, отцом и Ларсом. Хоть он и не знал, как долго продлится поездка, не надеялся оказаться дома скоро и уже начал готовиться к спору с отцом.