— Привет, — черноволосая девушка присела в траву рядом с Дур’шлагом, который расположился на булыжнике, и поставила корзинку с цветами.

— Привет, — Дур’шлаг обнажил клыки в улыбке, — это ты для красок собрала?

— Ага, — она кивнула, рассматривая орка.

Впереди стоял лес, и было видно, как пожелтели листья, как опали шуршащей копной на жухлую траву, из которой выбивались редкие зеленые тысячелистники, а все остальные яркие цветы — колокольчики и пурпурные, названия которых Дур’шлаг не знал — были у девушки в корзине.

— Пойдёшь собирать рожь завтра? — Ула загребла в ладонь сухую траву. — Так холодно стало.

— Ага, — кивнул Дур’шлаг.

Больше орк ничего не говорил, и девушка решила продолжить диалог:

— Расскажешь мне о местах, где побывал?

— Может, рассказать тебе завтра? — протянул Дур’шлаг и охнул. — Ты ведь главная жница в этом году?

— Да, — Ула улыбнулась, — и хочу, чтоб ты меня проводил в поле.

Дур’шлаг закусал губы, волнительно, ведь время близилось к вечеру, а он даже не затопил баню, не помог отцу убраться в хлеве.

— Я провожу тебя, — бросил он, разжимая потные ладони, — но сейчас мне нужно домой.

Орк подскочил, обернулся на прощание девушке и широкими шагами направился к дому.

Долго его не было в Свитьоде, с чего же она тогда решила взять его в сопровождающие?

Дур’шлаг шёл по знакомой с детства дороге, и хоть он побывал в нескольких городах, прибиться отчего-то хотелось именно к этому все ещё свежему чувству беззаботности.

И так хорошо ему было, что сейчас он купается в холодных лучах, что вокруг все обливается золотом и что сейчас он придёт домой, к отцу, тот хлопнет его по плечу и накормит, а завтра его ждёт Ула и долгая жатва.

По пути домой Дур’шлаг заметил ребёнка, тщательно вылизывающего камни с дороги, пока мать приглядывала за вторым. Юноша улыбнулся, проходя мимо, и вновь отвлёкся на мысли о завтрашнем дне.

Орк отворил дверь дома, ожидая встретить лишь тишину, но на него волной накатило тепло от печи, и до носа добрался запах супа. Дур’шлаг прикрыл дверь, улыбнувшись от приятных воспоминаний о том, как он ребёнком приходил домой. И мама его там тоже ждала с супом, а отец топил печь холодными вечерами.

Пройдя немного вперёд, он увидел знакомые фигуры Стаха и отца, сидящих за столом, те обернулись на шорох и поздоровались, Дур’шлаг сел рядом, но участия в разговоре не принимал, только слушал о планах на будущее.

***

Серое небо.

Такое холодное, как камень.

И воздух морозный, что Дур’шлаг выдохнул пар, в одной ладони у него серп, а в другой — рука Улы, она вела его вперед, в это темно-золотистое поле ржи, которая приятно шуршала под ногами, колосья переливались.

Они шагали к середине, и Ула срезала пару колосьев, перекрестила и положила на землю.

В самом конце поля Дур’шлаг жал рожь, слушая песни, смотря на детей, помогающих родителям, и, прячась от холодного ветра, понимал, что как никогда рад быть дома и думать будет об этом каждый день, чтоб никогда не забыть.

— Хорошо тебе в Свитьоде? — Ула перевязала сноп колосьев.

— Да.

— Приятно видеть, что ты больше не такой грустный, — она улыбнулась. — Если хочешь, можешь зайти к нам с отцом, сегодня ведь праздник.

Дур’шлаг кивнул, разве могут дела идти лучше?

Самсон с радостью приобнял сына, следуя за Улой; снопы уже унесли на овин, спелое же — на гумно, завтра нужно будет высвобождать зерно, а сейчас орки расходились по домам. Ночью же, когда Луну и аштар будет лучше всего видно, все соберутся и по широким улицам поведут хоровод.

Дур’шлаг принял из рук Улы кружку молочной водки, на вкус она ему показалась ужасной, но он допил и заел горечь жирным мясом, а мама Улы все продолжала предлагать ему ещё, ссылаясь на худобу орка. Юноша так объелся, что скамья начала ему казаться слишком узкой, и Дур’шлаг пересел в кресло, обтянутое кожей, в самом углу комнаты, у окна, с которого открывался вид на баню.

В следующей же комнате, как Дур’шлаг помнил, жила Ула с братом, а сверху, на втором этаже, жили её родители. Девушка присела на бортик кресла, положив ладонь на плечо орка:

— Надеюсь, мы продолжим общаться.

— Ага, — Дур’шлаг повернулся к ней. — Давай прогуляемся.

Оркесса кивнула и накинула на плечи плащ, юноша так и вышел из дома в рубахе, стало совсем темно, но свет отовсюду, из окон и из цветных фонарей, стоявших на улице, не давал заблудиться, все переливалось, и было слышно, как мотыльки стучали крыльями по стеклу.

В кронах сосен гулял ветер, и приятный шелест только расслаблял, хорошо было чувствовать себя сытым, хорошо было видеть подругу рядом.

— Сбежим как в прошлом году или останемся?

— Не знаю, каждый год одно и то и же, — Ула пожала плечами, и через мгновение её схватили за руку и уволокли в хоровод.

— Эй! — крикнул Дур’шлаг и кинулся за светловолосым мужчиной, которым оказался Ларс:

— Ула, передай Дур’шлагу, что он упустил такую хорошую девушку!

— Отпусти, — захохотала девушка, и Дур’шлаг попытался отцепить её от мужчины, но как только орк отпустил Улу, то поволок юношу за собой.

— Ну отпусти, я не хочу танцевать, — сказал Дур’шлаг, пытаясь отцепиться.

— И как только твой отец смог вырастить орка, совсем не почитающего традиции, — с мнимым укором проговорил Ларс.

— Да ладно, потом сам отпустит, — Ула улыбнулась, быстро переступая.

Хоровод потянули на небольшую площадь, вымощенную белым камнем, в самой его середине горел большой костёр, высокие языки пламени развевал ветер, и всех обдавало жаром, так резко контрастирующим с холодным ветром. Женщина в расшитом платье высыпала целый мешок белого порошка, и пламя окрасилось в ярко-жёлтый цвет, запахло чем-то кислым.

Толпа замахала руками, подражая пламени, и резко затихла. Хоть и верили орки в Судьбу, а желание всегда загадывали.

Наступила после этого тишина. Орки все сели, скрестив ноги, все до единого, как отлаженный механизм, сложили руки на колени, и от этого зрелища становилось жутко. Вышла из-под тяжелого навеса шаманка, чёрной тенью на фоне пылающего костра, лицо её закрывала шкура волка, и лишь единицы знали, какое изуродованное татуировками лицо скрывается за мордой животного.

Старая женщина, руки которой были испещрены древними символами, такими болезненными, что, кажется, она никогда не забудет боли сажи, втираемой в свежие раны, подожгла закреплённый рядом с костром огромный пучок сладкопахнущей травы, и тот задымился так сильно, что вся площадь словно утонула в молочном тумане, из-за которого и вдохнуть не получится.

Лишь чувствуешь, как тело становится мягким и пластичным, как плавленое золото, и твёрдым одновременно, как камень. Как медленно ложишься на спину, расслабляя каждую мышцу в теле, утопая в чем-то тягучем и таком тёплом, как объятия матери.

И кружились у него перед глазами разноцветные пульсирующие кольца, он слышал шёпот, слышал голос предков, он видел леса и чувствовал, как тянет внизу живота от этого сладкого, такого приторного, что кажется, остаётся на языке, запаха.

И Дур’шлаг слышал, как кровь шумит в висках, как сердце бьется медленно-медленно, так, словно ещё немного, и остановится.

Тук-тук.

Тук.

Тук-тук.

Звук барабана казался таким далеким, что Дур’шлаг решил, что он в голове, что в голове у него бьется что-то так же, как и сердце в груди.

Такое большое и сильное сердце.

Он был готов подарить его целому миру.

Рассыпаться прахом, чтоб ветер разнёс его, чтоб частичка его стала частью мира.