— Домой скоро идти надо, — грустно протянула девушка, вперив взгляд чистых после транса карих глаз на Дур’шлага.

— Боишься, что не проведу тебя?

— Нет, просто хочу тут ещё побыть.

Дур’шлаг и Ула сидели под небольшим выступом горы, обросшим зелёным мягким мхом, впереди раскинулась тёмная в ночи пасть обрыва, следом — синее пятно леса и чёрное-чёрное небо, в котором так хорошо было видно звезды.

— Как думаешь, прекратилась в Карфагене чума?

— Не знаю, — ответила девушка, — не может же это продолжаться вечно.

Орк кивнул.

— Ты так храбро поступил, твой отец об этом знает?

— Ни к чему хорошему это не привело, — Дур’шлаг покачал головой. — Это не то, чем стоит гордиться, я мог заразить кого угодно или умереть.

Девушка недовольно цокнула:

— Зря ты так говоришь, ты подарил кому-то надежду, и тебя отблагодарили, разве ты не для этого помогал чумным?

— Я не знаю, зачем им помогал, знаю лишь то, что нельзя остановить чуму. Ты ведь не была там, Ула, ты не видела эти смерти, а умирал каждый, если не телом, то душой. Такое отчаяние я видел и у выживших, и сам его чувствую.

Ула вздохнула:

— Может ты и прав, я не хочу ссориться с тобой. Но такова их судьба, и они приняли её, будь рад, что они теперь свободны.

— Зачем их лечить тогда, если смерть — это судьба?

— Глупый вопрос, Дур’шлаг, ты ведь лечил не только тех, кому суждено умереть, а ещё и помогал тем, кто выжил.

— Я не знаю. Это не то, о чем стоит думать перед сном, — Дур’шлаг встал, протянул руку Уле. — Я ценю то, что ты говоришь, но я не хочу утешений или жалости.

Девушка кивнула.

***

Дур’шлаг погладил гарна по загривку, волк равнодушно глянул на него и зевнул, раззявив зубастую пасть. Рядом с орком стоял Самсон, любующийся лоснящейся длинной шерстью своей волчицы.

— Залезай, хватит в пасть ему заглядывать.

— Не думаю, что он хочет меня брать, — Дур’шлаг перекинул ногу и залез в седло, гарн не дёрнулся, продолжая переступать мощными когтистыми лапами, толщиной с предплечье орка.

Самсон упёр ноги в бока волчицы, и та рысью двинулась вперёд, Дур’шлаг давно забытым движением заставил гарна пойти следом.

Тёплый волк, в шерсть которого крепко вцепился Дур’шлаг, грел мозолистые руки. Холодный ветер дул в лицо, и орк улыбнулся, любуюсь темно-жёлтым, грязноватым пейзажем вдали. Протоптанная дорога к лесу постепенно заканчивалась, тонкие развилки пошли в лесу, и гарн соскочил с дороги, огибая высокие зеленые сосны, ловко перепрыгивая через поваленные брёвна.

Сухие листья, сосновые иголки, перегнивающие в холодной влаге, хрустели и хлюпали под лапами волка, прилипали к животу и сразу же отпадали, пахло в лесу сырой землёй, дурманящими травами, что скоро совсем уснут. Самсон скакал далеко впереди, лишь светло-серое пятно изящной волчицы — Вьюги — вело Дур’шлага к цели.

Сосны кончились, и орк увидел жёлтые, почти опавшие копны листвы, ярко-красные на маленьких кустах с тёмными, уже мягкими ягодами, некоторые деревья и вовсе стояли голые, простирая тонкие кроны к серому небу.

Орку нравилось так бесцельно бороздить лес, размышляя о чем-нибудь, а близость отца говорила также о том, что ничего Дур’шлаг не потерял за время своего путешествия, но ещё и приобрёл.

Где-то впереди орк увидел тонкие ноги лани, стремящейся скрыться между редкими деревьями, но не успел даже проследить, куда она убежала, услышал свист и потянул на себя длинную шерсть волка, гарн остановился, и орк соскочил с седла.

— Смотри, грибов сколько, — крикнул Самсон, и Дур’шлаг из дорожной сумки достал корзину и направился к отцу, подзывая волка к себе.

Гарн принюхался к волчице, когда та дала ему лапой по морде и отбежала, Самсон пригладил Вьюгу, и та, довольная, улеглась на листву. Дур’шлаг собирал грибы, название он их забыл, но знал, что съедобные, если с ними сварить суп или засушить.

— Давай помогу тебе, — орк протянул руки к отцу, пытаясь забрать корзину, доверху набитую красивыми белыми грибами.

— Отец твой пока немощным не стал, — Самсон обнажил крупные, желтоватые клыки.

— Ну, драться точно уже не можешь, — Дур’шлаг улыбнулся.

— Могу, знаешь, — он присел на корточки, и длинные полы его плаща утонули в листьях и влажной земле, — когда я был в ополчении, нам часто заняться нечем в патруле было, ну и вот, морды били друг другу.

— А люди вам морды не били?

— Люди оказались слабые, но мужчины у них были умные, это точно, — не успел договорить старый орк, как Дур’шлаг толкнул мужчину в бок.

Самсон поднялся и, широко улыбаясь, попытался нанести удар, взъерошивая шуршащий лесной покров. Дур’шлаг было думал, что тот целится в плечо, однако больно ему стало в районе живота, и Дур’шлаг согнулся пополам, открывая спину для ещё одного удара.

Волки обеспокоенно забегали вокруг сына с отцом, но ничего больше не предприняли.

Молодой орк думал, что удары будут слабее, но, быстро справившись с потрясением, успел увернуться. Все-таки, каким бы умелым старый орк ни был, а Дур’шлаг был почти в три раза моложе и быстро ушёл за спину, заломив руку Самсону.

Тот согнулся, обернулся к Дур’шлагу и ударил сына пяткой под колено, вырываясь из захвата. Молодой орк нахмурился, и ничего умней ему в голову не пришло, кроме как пойти на таран. Дрался орк последний раз в детстве, и тогда часто получалось просто-напросто снести противника с ног, но сейчас, только попытавшись подхватить своего отца, юноша понял, какой тот был тяжёлый, и, не убирая руки с его талии, переставил ногу и опрокинул того на землю.

Хоть и приземлился орк на листья, а воздух все равно вылетел из лёгких, и Вьюга, заскулив, облизала ладонь старого орка, укладываясь рядом.

— Ну, — устало вздохнул Самсон, — драться тебя можно ещё научить.

Дур’шлаг присел на корточки рядом, стараясь понять, не перестарался ли, но, увидев, что отец приподнялся на локтях, быстро успокоился. Предстояла ещё дорога домой, вновь через темно-жёлтый лес с редкими изумрудными вкраплениями сосен.

Вот Дур’шлаг слез с гарна и повёл волка в псарню, там его увело несколько подростков под присмотром старого орка, который содержал псарню ещё задолго до рождения Дур’шлага.

Направляясь с отцом к дому, орк увидел знакомое лицо — брата своей подруги:

— А Ула дома?

Высокий орк остановился, отмахнулся:

— Дома. — И пошёл дальше.

Дур’шлаг донёс грибы домой, уложив их на стол, Самсон же приготовил бечевку, ожидая, пока сын уйдёт.

— Чего встал? Без тебя сделаю, — хлопнул по плечу Дур’шлага орк.

Юноша кивнул и вышел из дома, направляясь к девушке.

Дур’шлаг отворил незапертую дверь и прошёл внутрь, не снимая сапог. На звук вышла Ула с бусами в руках.

— Привет.

— Привет, Дур’шлаг, — взглядом девушка указала орку сесть на стул, а ведь совсем недавно орки сидели на полах, укрытых коврами, отвлёкся Дур’шлаг.

— Красивые, ты для себя делаешь? — орк рассматривал бусины — светло-синие и зеленые, неполированные, казалось, что их только что осторожными, но сильными руками извлекли из камня.

— Да, — девушка улыбнулась.

— Тебе подходит такой цвет,

— Тебе бы тоже подошёл, — Ула остановилась и отложила украшение. — Хочешь есть?

Дур’шлаг помотал головой.

— Пить?

— Нет, хочешь на мост? — Дур’шлаг замялся, — там красиво и кажется, словно духи предков совсем рядом, я так давно там не был.

— Пойдём, — оркесса накинула плащ поверх темно-коричневого платья и вышла с Дур’шлагом из дома, подперев длинной палкой дверь.

Путь к мосту лежал по плохо протоптанной дороге, в самом конце деревни, в поле, густо заросшем травой и маленькой, уже прогнившей постройки, за которой и находился каменный мост.

Такой величественный, темно-серый, как горный кряж, Дур’шлаг стоял на нем, не боясь, что тот может рухнуть вниз. Внизу под ним разверзлась бездна — чёрная, кажется, даже травы не росло на пропитанной кровью земле.

По ту сторону виднелась дорога, исчезающая в темно-жёлтом поле жухлой высокой травы, ещё дальше синие горы очертили горизонт, открыв заходящее негреющее солнце.

— Я тоже чувствую здесь мощь предков, — задумчиво проговорила Ула. — В этом спокойствии так много силы. Ты ведь видел людей в Карфагене, расскажи мне о них, — попросила девушка, вспомнив о людях.

Дур’шлаг нахмурился, вспоминая дочь наместника:

— Она была бледной, совсем бледной, как снег, и клыков у неё не было, маленькая была ростом, темноволосая.

— Я думала, про бледность и беззубость старики придумали, - задумчиво протянула девушка.

— Возможно и ты тоже увидишь людей когда-нибудь.

***

Стах привстал на локтях в кровати, обычно он спал больше, но отчего-то всегда резко просыпался, будто его что-то вечно подгоняло. Орк понимал, что больше некуда ему торопиться, и он так хотел отдохнуть, но постоянно ворочался и думал о Карфагене, о тех, кого обрёк на смерть своим бунтом, а сам сбежал, как трус.

Но так хотелось оправдать себя, сказать отражению в воде, что он испугался, что орки сами согласились, но даже несмотря на это Стах верил, что это он виноват, и этот груз давил, давил все эти дни так, что он и с кровати почти не вставал.

Сейчас только пил воду из кувшина, не обращая внимания на холодный сквозняк, обдувающий ноги.

— Думаешь, что я трус, да? — спросил он Дур’шлага, присев рядом, пока Самсон ушёл в хлев.

— Почему?

— Ты не знаешь, что случилось?

— Я не понимаю тебя, — Дур’шлаг нахмурил чёрные брови.

— Бунт, Дур’шлаг. Бунт и грабеж, который принёс не только лекарства от чумы, но ещё и смерть на виселице.

— Их убили? — юноша кивнул. — Я не знал, что ты этим занимался.

Стах молчал.

Слышно было, как на улице моросил холодный дождь, запах сырости и гниющей листвы витал в комнате с открытым окном.

— Если бы ты не ушёл, тебя бы тоже повесили, я рад, что ты жив, — ответил Дур’шлаг.

И Стах вновь вздохнул. Устал он нести бремя, когда все пытались снять его с орочьих плеч. Мужчина оставит себе клочок шерсти с этой медвежьей шкуры, а остальное сожжет.

— Как у тебя с отцом?

— Все нормально, он на меня не в обиде, и мне хочется думать, что так и будет, даже когда я поплыву обратно, — Дур’шлаг поджал губы, напрягшись.

— Когда пойдёшь к вождю? — Стах закатал рукава рубахи и оперся локтями на стол.

— Не знаю. А когда надо? — орк обернулся к проему, где стоял Самсон с освежеванной тушей кабана в руках. Вся кровь вытекла, и орк без опаски пронёс тушу в дом, открыл печь, щурясь от жара, и положил мясо прямо на угли.

Когда надо? А Стах-то откуда знает? Решил ничего не говорить, запивая несоленое мясо горьким пивом. Дур’шлаг ушёл колоть дрова для бани, слушая громкий треск и наблюдая за маленькими колючими снежинками, ложащимися на грязно-жёлтую хрустящую листву. Орк видел, как вершины гор покрылись белоснежным снегом, видел, как подмерзла земля, покрывшись серебристым инеем, и чувствовал холодный, промозглый ветер, заползающий под одежду.

Дур’шлаг кинул дрова в печь, слушая, как трещит дерево, поедаемое огнём, присел на соломенный пол, грея одеревеневшие руки. Ворочался в постели, ожидая, пока баня прогреется, отец же его, уже привыкший к присутствию сына, все равно боялся его отпугнуть слишком частыми расспросами.

Но в баню позвал.

Орк уселся на длинную, горячую скамью, разглядывая руки, рядом сидел Самсон, подергивая ногой. В небольшой темной бане было жарко, и Дур’шлаг старался слишком глубоко не дышать.

— Нужно воды набрать, — проговорил Самсон, — потом. Дома кончилась уже.

— Я схожу.

— Что там Стах натворил? Вы громко разговаривали.

— Он тебе не рассказал? — Дур’шлаг вздохнул. — Я устал об этом говорить.

Самсон нахмурился и взял в руку ковш:

— Почему ты мне не рассказываешь?

От бессилия в голосе отца Дур’шлаг закусал губы и скривился, он правда ему не все рассказывал, и это тяготило молодого орка, как будто он совершил какое-то преступление.

Орк задумался, какой старый у него стал отец, насколько старше он своего возраста выглядит, и Дур’шлаг взглянул на него, поджав губы.

— Извини, — только и смог выдавить из себя орк, — и что сбежал тоже. Как видишь, мне это ничего хорошего не принесло.

— То есть ты не уплывешь весной? — чуть с места не подскочил Самсон.

Даже несмотря на пот, который капельками катился со спины, Дур’шлагу резко стало холодно, и он посмотрел перед собой.

— Не знаю.

Седой мужчина нахмурился, но ничего не сказал.