Покинув паланкин, Гаоцзюнь миновал простертых ниц носильщиков и остановился перед преклонившим колени старцем.

— Как дела, Сюэ Юй-юн? — спросил он, призывая старика подняться.

— Утром и вечером пью горькие отвары, и едва могу двигаться. Пора бы уже и об отставке задуматься.

Легкомысленный ответ Дунгуаня заставлял усомниться в его искренности. Гаоцзюню он казался вполне крепким и бодрым.

— Скоро жара усилится. Такому старику, как я, тяжело переносить летний зной.

— Мне кажется, ты и через сто лет будешь твердить то же самое.

— Ваше Величество, должно быть, шутит.

"Хо-хо-хо", — его старомодный смех звучал фальшиво.

— И что же понадобилось от этого старика сегодня?

Их провели в покои ведомства Дунгуань, расположенные в глубине храма Звездной Вороны. В одной из комнат Гаоцзюнь сел напротив Юй-юна. Как и прежде, храм и строения выглядели обветшалыми. Тщательная уборка сделала ветхость облупившихся алых колонн и выцветшей плитки еще более заметной.

— Не скажу, чтобы дело было неотложным.

— Значит, Ваше Величество проделал такой путь, чтобы поглядеть на мое сморщенное бородатое лицо? Для меня это большая честь.

Лицо, обрамленное белой бородой, словно спрашивало: "Вам что, нечем заняться?" Нет, было чем.

— Я пришел послушать о Супруге Вороне.

Длинные белые брови Юй-юна поднялись, открывая его проницательные, подобные ястребиным, глаза. Темно-серое одеяние, утиное перо на войлочной шапке мышино-серого цвета — его одеяние походило на евнушеское, но евнухом он не был. Серые одежды — знак слуги богини У Лянь Няннян. Дунгуань был одним из немногих, знающих, кто на самом деле такая Супруга Ворона.

— Припоминаю, Ваше Величество уже изволил приходить с таким вопросом. Однако я знаю о супруге Вороне не более, чем она сама.

— Я говорю не о "супруге Вороне"... Я хочу услышать о Шоусюэ или, быть может, о Ли Нян.

Юй-юн сомкнул губы, из которых только что изливались уклончивые речи, и пристально посмотрел на Гаоцзюня из-под бровей.

— С какой целью?

— Потому что хочу знать.

— Не могу одобрить подобного.

Юй-юн поморщился.

— Ваше Величество уже изволил узнать, что есть Супруга Ворона, и все же говорите такое. Вам с Супругой Вороной лучше не сближаться.

— Даже если она заключена во дворце по моей вине?

— Это вина не Вашего Величества. Если уж говорить о этом — стоит винить основателя династии Луань, Луань Си.

Именно он решил заточить Владычицу Зимы в качестве Супруги Вороны в гареме.

— Пока я занимаю этот престол, ответственности не миновать. Знать о Супруге Вороне — мой долг. Какой была ее прошлая жизнь, какой станет грядущая. Я должен это знать и быть свидетелем.

Юй-юн вздохнул.

— Его Величество чересчур серьезен. И решителен к тому же. Стоит сказать, что у вас широкая душа… или… эх, право слово…

Он говорил так, словно был совершенно растерян. Глаза его меж тем двигались весьма расчетливо. Должно быть, старик искал предлог уклониться от ответа.

— Юй-юн, — окликнул его Гаоцзюнь. — Не стоит хитрить. В этот раз увильнуть не выйдет.

Гаоцзюнь редко повышал голос. Однако сейчас в его тихих словах чувствовалась суровость зимнего холода.

Юй-юн вытаращил глаза из-под белых бровей и неловко отвел взгляд. Гаоцзюню было приятно видеть, как со старика слетает маска старого лиса.

— В прошлый раз ты говорил, что Ли Нян явилась с приветствием по случаю передачи титула. Значит, встречался с ней лично?

На вопрос Гаоцзюня Юй-юн весьма неохотно открыл рот.

— ...С тех пор, как она стала Супругой Вороной, я не встречался с ней. Передача титула означает час, когда Супруга Ворона умирает. А приветствие, о котором я говорил...

Оборвав речь, Юй-юн уставился на чай в чашке перед собой. Несколько раз моргнул.

— Покойная Супруга Ворона явилась ко мне.

— Призрак?

— Именно так.

Юй-юн ответил с унылым видом.

— Она пришла ко мне с просьбой позаботиться о Шоусюэ.

— Значит, Ли Нян настолько доверяла тебе, раз явилась с подобной просьбой. С тех пор, как она стала Супругой Вороной, ты не встречался с ней, но, вероятно, встречался с ней раньше?

Юй-юн слегка недовольно сдвинул брови.

— Это так, однако если Ваше Величество будет столь дотошно цепляться к каждому слову, мне будет весьма затруднительно вести рассказ.

— Если не цепляться к каждому слову, ты и вовсе не заговоришь.

— ............

Юй-юн замолчал. Дунгуань служат богине У Лянь Няннян и повинуются велениям Супруги Вороны — так Юй-юн обмолвился прежде. Они не подчиняются приказам императора. Сегодня Гаоцзюнь не взял с собой Вэй Цина, но будь тот здесь, наверняка рассердился бы на Юй-юна за неучтивое поведение. Потому-то Гаоцзюнь его и не привел.

Старик вздохнул.

— ...Семья, из которой она происходит — семья моего господина. Ее отец был военачальником, а мой отец — его подчиненным. Военачальник был человеком простым и прямодушным, очень ко мне благоволил. Он сам разглядел во мне способности и нанял для меня учителя. Я сидел за одним столом с госпожой Ли Нян и учился у того же наставника. Госпожа Ли Нян пошла в отца — была умна и никого не чуждалась...

Юй-юн прокашлялся.

— Впрочем, все это, пожалуй, неважно. Короче говоря, мы с госпожой Ли Нян знали друг друга в лицо.

"Знали в лицо" — пожалуй, для Ли Нян он был не просто знакомцем, а близким человеком с детских лет, тем, кому можно доверять.

— Когда Ли Нян была избрана преемницей Супруги Вороны?

— ...Когда ей исполнилось четырнадцать.

— Неожиданно поздно. Я слышал, что Шоусюэ была избрана в шесть лет.

— Такова была воля богини У Лянь Няннян, а я не дерзаю судить о ней.

"Скорей каприз", — вдруг подумалось Гаоцзюню.

— И ее забрали в гарем?

— Именно так. Предшественница скончалась, и она стала Супругой Вороной в двадцать два года.

— Шоусюэ унаследовала титул Супруги Вороны, кажется, в четырнадцать. В обоих случаях — через восемь лет. Не означает ли это, что Супруга Ворона умирает через восемь лет после избрания следующей?

Юй-юн не ответил прямо, лишь произнес:

— Восемь — священное число.

— Ли Нян знала срок своей смерти. Поэтому за отпущенное время старалась передать Шоусюэ все, что могла?

Юй-юн молча пил чай. Гаоцзюнь внимательно разглядывал его лицо.

— Когда ты поступил в ведомство Дунгуань?

— Ваше Величество желает знать и об этом старике?

— Я подумал, не ради ли Ли Нян ты стал Дунгуанем.

— Разве можно стать Дунгуанем ради кого-то? — произнес он с легкой досадой в голосе, а затем неловко отвел взгляд. — ...Я поступил в ведомство Дунгуань в возрасте двадцати четырех лет. В те времена, даже сдав государственные экзамены и получив ученую степень, нельзя было стать чиновником без знатного происхождения. Но ведомство Дунгуань открыто для простолюдинов. Вот и все.

— Понятно.

— Когда я пришел сюда, здесь было немного оживленнее.

Отпив чаю, Юй-юн усмехнулся.

Фанся* было вдвое больше нынешнего. Они по-прежнему представляют собой сборище неудачников, которые не смогли стать государственными чиновниками, как и тогда. Но все они талантливы. Я их воспитываю.

[*Фанся — служители низшего ранга при ведомстве Дунгуань.]

— Воспитываешь — и отпускаешь.

Большинство фанся из ведомства Дунгуань спустя несколько лет получали чиновничьи назначения. Это был путь, который Юй-юн проложил за эти годы. Находясь на незначительной должности, он тем не менее пользовался уважением советников и сановников из ближнего окружения Гаоцзюня.

— Здесь остаются лишь чудаки. Но я намерен передать дела одному из них.

Говорит так, словно собирается на покой. Неужели и впрямь намерен уйти в отставку?

— Если желаешь на покой, я дам разрешение... но прежде не мог бы ты повидаться с Шоусюэ?

— С Супругой Вороной?

Юй-юн недоуменно приподнял бровь.

— Какая польза ей от встречи с этим стариком?

— Расскажи ей о Ли Нян. Шоусюэ обрадуется.

Должна обрадоваться, наверное.

Юй-юн некоторое время пристально смотрел на Гаоцзюня. Не с изумлением, не с насмешкой. Просто смотрел бесстрастным взором, лишенным чувств. Невозможно было увидеть, что скрывалось в его глубине.

— Я понимаю. Если я смогу выполнить вашу просьбу, я смиренно приму ее.

Сказав это, Юй-юн поднялся и поклонился, так что выражения его лица более не было видно.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда Шоусюэ впервые привели в Зал Йемин, она была грязной, покрытой пылью и нечистотами девочкой.

Ли Нян велела служанке Гуйцзы омыть Шоусюэ в купальне в задней части дворца и облачить в чистые шелковые одежды. Когда грязь смылась, ее волосы приобрели потрясающий серебристый цвет — доказательство принадлежности к императорскому роду прежней династии. Увидев это, Ли Нян не удивилась. Она все знала заранее.

"Отныне тебе предстоит жить здесь. Какая жестокая судьба!"

Ли Нян была опечалена. Хотя волосы Шоусюэ были выкрашены в черный цвет, она не до конца понимала горе наставницы. Лишь после того, как Ли Нян рассказала ей правду, она поняла.

Что Шоусюэ — единственная уцелевшая из императорского рода прежней династии. Что все те люди были казнены, включая мать. Что в таких обстоятельствах Шоусюэ предстоит жить не просто близ императора, но в самом сердце его владений — в гареме. Что Супруга Ворона заточена в гареме по приказу Луань Си, предка самой Шоусюэ...

Узнав все это, она лишь подумала: "Ах, вот как". После утраты матери в груди Шоусюэ была пустота. Прошло несколько лет с тех пор, как она разучилась испытывать чувства.

Ли Нян терпеливо обучала рассеянную и безучастную Шоусюэ письму, заставляла читать книги, обучала этикету и манерам. Чем больше она училась, тем больше боли испытывала. Сколь несправедливой была казнь матери, какой горькой насмешкой является ее собственное пленение — наконец, вполне осознав это, она гневалась, скорбела, впадала в отчаяние. Пережив все эти эмоции, она вновь возвращалась к гневу. Устав от бесконечного хождения по кругу, не дающего ответа, Шоусюэ обрушила все свои чувства на Ли Нян. Больше некому было их излить.

Ли Нян, будучи терпеливой, оставалась строга к Шоусюэ . Она скорбела, тревожилась — но не жалела ее.

"Жить предстоит тебе, не мне. Жалость тебе ничем не поможет. Обретай знания, пользуйся разумом. Тебе самой придется все одолеть. Никто, кроме тебя, не пройдет твой путь.”

…Кажется, и сейчас слышен голос Ли Нян, наставлявшей ее.

————— ⊱✿⊰ —————

— Супруга Ворона.

Исыха, занимавшийся переписыванием, протянул лист плотной бумаги. Шоусюэ, сидевшая напротив, приняла его и кивнула:

— Хорошо, ты быстро учишься.

Исыха радостно улыбнулся.

В своих покоях в Зале Йемин она обучала Исыху письму. Говорить он умел сносно, но читать и писать не мог вовсе. Евнухов, не владеющих грамотой, множество — и не только среди выходцев из малых племен.

— Лучше уметь читать книги, и лучше уметь писать.

Сказав так, Шоусюэ взяла Исыху под свое попечение. Точно так же, как некогда Ли Нян учила ее саму.

Цзюцзю, решив, что для упражнений жаль тратить новую бумагу, наведалась в Зал Юаньян и Зал Фэйянь и принесла исписанные листы. И Хуанян, и Хуанин охотно одарили ее ими. Бумагу, исписанную доверху черными иероглифами, Синсин превращал в игрушку. Вот и сейчас он играл у ног Шоусюэ, клювом разрывая бумагу на клочки.

Отложив пропитанную чернилами кисть, Шоусюэ поднялась.

— Передохнем немного. Кажется, у нас был инжир.

— Нет, я...

Оставив смущенного Исыху, Шоусюэ направилась на кухню.

— Делаете перерыв, госпожа?

Цзюцзю обернулась, когда Шоусюэ появилась на кухне. Она заваривала чай в котле. Рядом Хунцяо готовила чайник и чашки. Улыбнувшись, она жестом указала за спину Шоусюэ. Хунцяо лишена языка, потому не может говорить.

Когда Шоусюэ обернулась, Гуйцзы с корзиной в руках как раз входила на кухню. Гуйцзы тяжелой поступью подошла к Шоусюэ. Крупная, с мощными руками и ногами, настолько крепкая, что трудно было поверить, что она пожилая. Губы угрюмо сжаты, хотя это вовсе не означало дурного расположения духа — просто выглядело устрашающе.

Гуйцзы молча протянула корзину. В ней лежал спелый красный инжир.

— Благодарю.

Шоусюэ взяла из корзины три плода и, сказав: "Остальное съешьте сами", вернулась в покои. От инжира в руках исходил сладковато-приторный запах спелых плодов.

Исыха смущался, но его глаза сияли при виде предложенного инжира. Будучи растущим ребенком, он проглотил оба плода в мгновение ока. Синсин требовал свою долю и буйствовал, так что Шоусюэ отдала ему немного от своего. Исыха сказал, что пробует инжир впервые.

— В моей деревне плодовых деревьев не выращивали.

Деревня Исыхи находится на морском берегу. Рыбацкая деревня.

— Когда я навещал рыбака, мне иногда давали мандарины. Лишь изредка. Они были кислые, но очень вкусные. Мы с братьями и сестрами делили их между собой, — усмехнулся Исыха.

Хотя он был еще в том возрасте, когда тоскуют по родителям, Исыха никогда не показывал этого. Должно быть, старался не показывать при людях.

— Это был Лангу в провинции Инчжоу, верно? Какую рыбу ловили в тех краях?

Когда Шоусюэ расспрашивала о родине, Исыха всегда радостно отвечал, размахивая руками.

— Ловили камбалу и марлина. Я тоже плавал на лодке, помогал с ловом. Когда рыбачат, то ориентируются по звездам. Знаете ли вы? Звезда Южный Кормчий — дорога домой с рыбалки, когда появляется созвездие Золотой Стрелы, приходит сезон ловли. Если созвездие Цветочного Гребня затуманится — быть шторму. Во время шторма деревенские старики рассказывали нам старинные истории. О чудовищной черепахе, выходящей из моря, о ныряльщике, что застрял рукой в гигантской раковине на дне и утонул...

Предания далекой рыбацкой деревни были для Шоусюэ в диковинку и вызывали живой интерес. С другой стороны, некоторые поверья совпадали с местными.

— Была еще история, как в незапамятные времена божество совершило преступление, было изрублено и брошено в воду, и из его тела образовались острова, на которых мы живем.

— Эта легенда и здесь такая же.

Это миф о происхождении страны.

— Говорят, подобные истории изначально разносили по стране минбаны. Потому во всех уголках страны рассказывают одно и то же.

— Вот как?

— О чем это вы? — Цзюцзю принесла таз с водой для омовения рук. Их руки и губы были перепачканы инжиром.

Когда Исыха повторил: "Божество совершило преступление…", Цзюцзю кивнула.

— Это ведь та, где туловище изрубленного божества стало этим островом, голова — островом Цзедао, руки — островом Бахуандао... Из расчлененного тела возникла земля, проросли травы и деревья, родились люди. Жутковато, правда?

Хотя звучало скорее немного грубо.

— Когда бабушка рассказала мне эту историю, я некоторое время боялась ходить по земле. Подумать только, что она сделана из трупа...

Исыха заморгал. Похоже, он не думал об этом с такой точки зрения.

— На берег выбрасывает множество разных вещей. В нашей деревне есть бухта, куда непременно приплывает все, что упало в море. Иногда я видел там плавающих людей. Поэтому думаю, что море — именно такое. Мне случалось видеть, как в той бухте светятся и плавают нечто вроде медуз. Деревенские старики говорили, что это души погибших в море.

— Вот как... Звучит интересно.

Шоусюэ представила себе смутно светящиеся души, дрейфующие в ночном море. Прекрасное и печальное зрелище.

От ее реакции Исыха радостно залился румянцем. Затем он продолжил рассказывать редкие истории, услышанные от деревенских старейшин. Шоусюэ омывала руки в тазу и слушала. Вскоре Хунцяо принесла чай и присоединилась к беседе. Яркий послеполуденный солнечный свет, проникающий сквозь решетчатые окна, наполнял павильон Йемин чувством спокойствия. Смех Цзюцзю и Исыхи, их разговоры, улыбка Хунцяо — все это казалось Шоусюэ чудом.

И именно в такие мгновения ее охватывала тревога. Словно чья-то холодная рука вдруг схватила за лодыжку. Будто Ли Нян предостерегала: "Остановись". Шоусюэ ничего не могла с этим поделать и впадала в растерянность.

————— ⊱✿⊰ —————

В ту ночь явился гость.

Была глубокая ночь — Шоусюэ, обычно ложившаяся спать поздно, уже спала. Она проснулась от тихого женского голоса за дверью.

— Простите... простите. Супруга Ворона...

Голос пожилой женщины. Слабый, готовый вот-вот угаснуть. Шоусюэ, лежа на ложе, повернула голову в поисках Синсина. Птица, обычно поднимавшая шум при посетителях, лениво приподняла голову у изножья постели и посмотрела на дверь. Но тут же, словно утратив интерес, вернула голову на место и закрыла глаза. Сон, видимо, казался важнее.

Шоусюэ поднялась и сошла с ложа. Набросив поверх ночного одеяния лишь черную накидку, вышла из-за полога.

Она не знала точного времени, но по ощущению после пробуждения, вероятно был час Быка* — днем жара усиливалась, но глубокой ночью все еще было прохладно.

[*Час Быка — временной интервал с 1 до 3 часов ночи.]

Повернувшись к двери, Шоусюэ сформировала на ладони цветок пиона и бросила его в светильник в форме лотоса, зажигая огонь.

— Кто там? — окликнула Шоусюэ.

— Меня зовут Ань. У меня есть просьба к супруге Вороне. Прошу вас, выслушайте меня.

Голос старухи был слаб, но в нем чувствовалась утонченность.

"Не служанка ли какой-нибудь из наложниц?" — подумала Шоусюэ, приоткрывая дверь.

На пороге стояла пожилая женщина с седыми волосами, одетая в коричнево-серое платье дворцовой служанки. В ее седых волосах, едва собранных в маленький пучок, не было и капли масла.* Цвет лица не отличался от цвета одежды, а лицо и руки были иссечены морщинами, словно трещинами. На пальцах выделялись глубокие раны от обветривания. Дворцовая служанка — причем из тех, кто занимается грубой работой с водой.

[*Ухоженные и блестящие от масла волосы были знаком здоровья и достатка. Тусклые сухие волосы — признак бедности и немощности. ]

Предположение не подтвердилось, но Шоусюэ все же впустила старуху. Однако, глядя на то, как она поклонилась в знак благодарности, как двигались ее ноги, как она садилась на стул, Шоусюэ по-прежнему не могла считать ее простой дворцовой служанкой. Скорее всего, прежде она была горничной, а затем по какой-то причине низведена до служанки.

Шоусюэ села напротив гостьи. Дождавшись этого, Ань заговорила.

— Мне очень жаль, что приходится приходить так поздно ночью и нарушать ваш сон, прошу простить мою дерзость.

— Это не имеет значения. Гости вроде тебя иногда приходят.

— Мне непременно нужно обратиться к Супруге Вороне за помощью. Я много раз пыталась прийти сюда. Но не могла... Сегодня ночью я наконец решилась.

Огонь в светильнике на полу качнулся, бросив на лицо Ань искаженную тень. Свет не достигал углов комнаты, и густая тьма окружала Шоусюэ и ее гостью.

— Какова твоя просьба? — прямо спросила Шоусюэ.

Ань слегка опустила лицо. Тень сдвинулась.

— Дело касается наложницы, которой я некогда служила. Я была горничной Супруги Сороки Си Ваньлинь при императоре Яньди.

Значит, прежде она и впрямь была служанкой наложницы.

— Яньди... Это было очень давно.

— Неужели? Мне кажется, это было совсем недавно. Напротив, вчерашний день ощущается более далеким. Когда стареешь, время летит стрелой — но чем старее воспоминание, тем оно яснее, потому госпожа Ваньлинь видится мне словно это было вчера.

— Госпожа Ваньлинь… ты имеешь в виду…?

— Да, — ответила Ань, но затем, словно не решаясь говорить, опустила взор и уставилась на руки, сложенные на коленях. Наконец, она подняла лицо.

— В вашем юном возрасте супруга Ворона, вероятно, не знает, какой была Супруга Сорока при Яньди, какую судьбу она претерпела. И среди окружающих меня тех, кто помнит те времена, осталось совсем немного. Тогда даже упоминание имя госпожи Ваньлинь было под запретом — более того, тех, кто сочувствовал ей, доносили и карали. Потому даже после смены правления люди редко говорили о ней.

Морщины на лице Ань поглощали тени, делая ее еще более древней. Исходящая от них тоска усиливала окружающую тьму.

— Пожалуйста, выслушайте историю госпожи Ваньлинь. Когда я уйду, не останется никого, кто знал бы правду о ней. Я хочу, чтобы вы узнали. И еще — прошу вас спасти душу госпожи Ваньлинь.

Прошу вас... — взмолилась Ань и начала рассказ.

Я стала служить госпоже Ваньлинь, когда мне было двадцать два года. Госпоже только исполнилось десять, и отец ее, занимавший должность шаншу* в Ведомстве чинов, лелеял дочь, как драгоценность на ладони.

[*В оригинале 尚書 (Shàngshū) — высокопоставленный чиновник, глава Ведомства чинов, отвечающего за кадровые вопросы императорской администрации.]

Я приходилась ей дальней родственницей и происходила из ветви, более близкой к главному дому, нежели семья госпожи Ваньлинь, однако к тому времени ее отец, дослужившийся до шаншу в Ведомстве чинов, был самым успешным во всем роду. Естественно, надежды рода сосредоточились на нем, и в особенности от госпожи Ваньлинь ожидали, что она войдет в гарем и станет наложницей. Поэтому требовалось обучить ее изящным искусствам и манерам, подобающим будущей наложнице, и из всего клана меня сочли наиболее подходящей для этого.

В те времена я уже успела выйти замуж, но была отвергнута и вернулась в родительский дом. Дни мои были полны тоски, но встреча с госпожой все изменила.

Госпожа Ваньлинь была прелестнейшей девицей. Улыбка ее подобна цветку пиона, голос — чистой воде. Я тогда поклялась себе: сделаю из нее первую наложницу в стране.

Госпожа Ваньлинь была жизнерадостной и беззаботной. Охотно читала легенды и любовные стихи, но каноны вроде "Наставлений женщинам" и "Правила для женщин", которые полагается изучать девицам, давались ей с трудом. Она любила чудесные истории и любовные повести больше, чем серьезные поучения. Это слегка беспокоило меня, но когда я растолковывала ей эти тексты простыми словами, она понимала.

Год за годом красота госпожи Ваньлинь сияла все ярче, словно шлифуемая яшма. Любой мужчина, увидев ее хоть раз, не мог остаться равнодушным. Она превосходно играла на цине*, безупречно владела каллиграфией, слагала изящные стихи. Разве что была несколько легкомысленна, не привыкла размышлять глубоко — вот единственный изъян в драгоценности... Но я гордилась ею, полагая, что в гареме она не уступит ни одной из наложниц.

[*Цинь — общее название ряда струнных музыкальных инструментов, распространенных в Китае.]

Однако...

Возникли две непредвиденные помехи. Первая касалась того, куда отдавать госпожу Ваньлинь замуж. Хотя речь шла о гареме, отец не собирался вводить ее в гарем нынешнего императора — то есть Яньди, — а намеревался отправить во дворец наследника. Ведь Яньди был уже в преклонных летах, у него имелись императрица и дети, так что гарем его не имел особого значения. Потому и наложниц там было немного. Естественно, следовало выдать дочь за наследного принца.

Но против брака госпожи Ваньлинь выступили родственники императрицы и супруги наследного принца. Обе стороны, вероятно, боялись, что наследный принц увлечется прославленной красавицей госпожой Ваньлинь. Отец госпожи Ваньлинь враждовал с родней императрицы и супруги наследника. Было бы лучше, если бы ему удалось переубедить их или завоевать расположение... но, кажется, он потерпел неудачу. И довольно печальным образом.

Пока отец суетился и хлопотал, кто-то донес Яньди слухи о красоте госпожи Ваньлинь. Странное дело — Яньди славился как примерный супруг, а не сластолюбец, и, говорили, не проявлял особого интереса к наложницам в гареме, так почему же он заинтересовался госпожой Ваньлинь... Быть может, это было старческое помрачение? Быть может, он захотел еще раз увидеть сон рядом с юной красавицей? Во всяком случае, сердце Яньди дрогнуло. Отцу ничего не оставалось, кроме как отдать дочь в гарем Яньди. В конечном счете привлечь внимание императора — это хорошо. Отец, кажется, был недоволен, но я считала это невероятной удачей. Получить благосклонность нынешнего императора — разве это не решенное дело для госпожи?

Тогда даже при наличии императрицы первой наложницей будет госпожа Ваньлинь. Она обретет славу и почет. Я воодушевленно готовилась к вступлению в гарем. Но...

Госпожа Ваньлинь казалась совершенно равнодушной. Вот вам и вторая помеха.

Она, должно быть, с юных лет понимала, что войдет в гарем. Конечно, она думала, что это будет гарем наследного принца, потому ее смятение понятно. Но даже войдя в гарем Восточного дворца*, нельзя быть уверенной в благосклонности наследного принца.

[*Восточный дворец — резиденция наследного принца.]

Да, госпожа Ваньлинь была красавицей, которая не могла не пленять мужчин... Однако нынешний император сам желал ее в жены. Какая разница! Победа уже решена. Так я ободряла госпожу Ваньлинь. И ругала ее. Нельзя быть слабой, нужно подчинить гарем своей воле и стать опорой для отца, нужно стать первой наложницей...

Госпожа Ваньлинь, казалось, прониклась моими словами. Слезы навернулись на ее глазах, и она улыбнулась со словами: "Да, я постараюсь так думать".

— Но на следующий день в усадьбу проник вор. В доме для подготовки к вступлению в гарем скопились золото, серебро и драгоценности, должно быть, на них и позарились. Усадьба охранялась, но он улучил момент и пробрался внутрь.

Вор был один. И вместо того чтобы направиться к складу, он — о ужас! — ворвался в покои госпожи Ваньлинь. Моя комната была рядом, но, к стыду моему, я крепко спала и не сразу заметила. Вор пытался похитить госпожу Ваньлинь. Хотя в складе лежали ослепительные сокровища — то ли он испугался усиленной охраны, то ли... Почему он знал, где покои госпожи Ваньлинь, тоже непонятно, но он пытался увести ее. Я проснулась от звуков спора.

Вор что-то шептал успокаивающим и умоляющим тоном. Голос госпожи Ваньлинь был приглушен и неразборчив, но было ясно, что она упорно отказывается. Я только проснулась, мгновение еще слушала этот разговор в полудреме, но затем резко вскочила. Схватив кинжал, лежавший у изголовья, я выбежала в смежные с моими покои госпожи Ваньлинь. Ноги подкашивались от страха, но я отчаянно кричала: "Разбойник! Вор!"

Со всех сторон сбежались домочадцы, и его тут же схватили. При свете я взглянула на лицо вора — и ужаснулась. Это был знакомый. Более того, не только мне — госпожа Ваньлинь тоже прекрасно знала этого юношу. Он работал в книжной лавке на восточном базаре и с давних пор приходил в усадьбу. Именно он тайком приносил госпоже Ваньлинь любимые ею легенды и любовные стихи. Лавка была не слишком большой, но юноша не был грубияном, а поскольку торговал книгами, был весьма образован. Я считала его хорошим молодым человеком, а он...

Поскольку вор был не чужим, госпожа Ваньлинь плакала и просила отца помиловать его. Какая доброта! Но он пытался похитить девушку, готовящуюся войти в гарем. Это все равно что нанести обиду императору. Проявить снисхождение — навлечь на себя подозрение в измене. Однако нельзя было и допустить слухов о том, что дочь чуть не похитил разбойник, поэтому отец казнил юношу прямо во дворе. Родителям юноши сказали, что он проник в усадьбу для грабежа, через городское управление закрыли лавку и изгнали семью из столицы.

Человек, которому долгие годы доверяли и с которым были близки, стал вором, пытался похитить ее и был обезглавлен — неудивительно, что госпожа Ваньлинь пребывала в унынии. Она смотрела на двор, где отрубили юноше голову, погружалась в тяжкие думы... Земля двора пропиталась кровью, и отец приказал заменить ее. К счастью, этот случай не дошел до императора, и госпожа Ваньлинь благополучно вошла в гарем.

Госпоже Ваньлинь был пожалован Зал Цюэфэй, и она была принята как Супруга Сорока. Хотя и случились помехи, но вступление в гарем прошло благополучно.

Получи она благосклонность императора, как и планировалось, все бы шло гладко... Однако прошло полмесяца после вступления в гарем, а император так и не пожаловал к ней. Сколько ни ждали, он вообще не появлялся в гареме. До меня доходили слухи, что император занят укреплением основ новой династии и гарему не до того — и это, похоже, была правда. Отречение было всего лишь формальностью... впрочем, я говорю лишнее. Прошу вас, сделайте вид, что вы этого не слышали.

Но кроме занятости, евнухи, прислуживающие императору, похоже, чинили препятствия. То Супруга Сорока нездорова сегодня, то у нее женские дни, и тому подобное. Это недопустимо! Я встревожилась. Во внутренних делах слово евнухов при императоре может белое превратить в черное. Я срочно отправила письмо отцу госпожи Ваньлинь, чтобы он прислал достаточно золота и шелка. Раздав их евнухам при императоре, я получила заверение: если у Его Величества будет хорошее расположение духа, он в ближайшее время пожалует в Зал Цюэфэй. То есть они обещали замолвить слово. Унижаться перед какими-то евнухами и давать взятки было противно, но выбора не было. Ради госпожи Ваньлинь.

Пока я так мучилась и хлопотала, госпожа Ваньлинь лишь рассеянно смотрела в сад. Когда я предлагала ей поиграть на цине, она даже не притрагивалась к инструменту. А я, проглотив стыд, унижалась перед этими евнухами...

Однако госпожа Ваньлинь бережно хранила за пазухой маленький парчовый мешочек, привезенный из дома. Что в нем было, я не знала. Она смотрела в сад, сжимая его в руке.

Видя такое, я не выдержала и отчитала госпожу Ваньлинь. Как может наложница, которая, быть может, уже сегодня примет императора, быть столь безвольной?

Госпожа Ваньлинь ответила мне: "Я никогда не желала становиться наложницей".

Я онемела. Вот уж поистине — лишилась дара речи от изумления. Что она говорит теперь, когда уже поздно? Я принялась терпеливо вразумлять госпожу Ваньлинь.

Полагая, что она нервничает из-за того, что император не приходит, я мягко увещевала ее. Ведь я растила ее с малых лет и прекрасно знала ее нрав. "Евнух обещал, Его Величество скоро пожалует", — сказала я ей.

"Лучше бы он вообще не приходил".

Госпожа Ваньлинь произнесла это с лицом, полным отчаяния. Что она такое говорит? Я снова готова была отчитать ее, но сдержалась. Однако...

"Если ты так любишь Его Величество, сама и стань наложницей".

Я вспылила и невольно занесла руку. Хотела ударить госпожу Ваньлинь по лицу, но в последний момент опомнилась и ударила по руке. Парчовый мешочек, который держала госпожа Ваньлинь, упал на пол и раскрылся. Из него высыпалось что-то похожее на землю. Это и была земля. Я взяла ее в руки, поднесла к лицу — от нее пахло железом. Мне показалось, что это запах крови.

"Не может быть…"

Я потребовала у госпожи Ваньлинь объяснить, откуда эта земля. Она призналась, что это земля из сада родительской усадьбы. Земля с того места, где обезглавили юношу. Ту самую землю, которую отец приказал заменить, она тайком собрала в мешочек.

Зачем она бережно хранила подобное? Не может быть, это невозможно. Неужели госпожа Ваньлинь... тот юноша...

Я собрала рассыпавшуюся землю обеими руками, выбежала в сад и рассыпала ее всю вместе с содержимым парчового мешочка по земле, затоптала. Я втаптывала ее, пока земля, пропитанная кровью того юноши, не смешалась с землей сада и не стала единым целым. Госпожа Ваньлинь цеплялась за мои ноги, умоляя со слезами: "Прошу, остановитесь". Она упала на вытоптанную землю и горько рыдала.

Кто это? Куда подевалась госпожа, которую я вырастила? Это не госпожа Ваньлинь.

Женщина, что отдала сердце юноше из книжной лавки — не императору, даже не чиновнику, — и рыдает навзрыд, не может быть моей госпожой Ваньлинь.

Меня словно окутала непроглядная тьма, я не могла ничего соображать. Я очнулась сидя на ложе, погруженная в забытье. Пришел евнух и сообщил, что сегодня ночью пожалует император. Эта весть наконец привела меня в чувство. Его Величество придет. Наконец-то Его Величество. Теперь все наладится. То, что было раньше, — несомненно, сон. Из-за тревоги, что Его Величество не приходит, мне привиделся дневной кошмар.

"Госпожа Ваньлинь…"

Я думала, что госпожа Ваньлинь в дальних покоях. Но когда поспешила туда с радостной вестью, там было пусто. Где же она в такой важный момент? Нужно омыться, облачиться в самый прекрасный наряд. Платье алое будет хорошо? Или персиковое? Волосы заново уложить, шпильку из нефрита, подвески из золота...

Размышляя об этом, я обыскала все в поисках госпожи Ваньлинь. Может, она все еще плачет в саду? Если так, на этот раз придется отчитать ее как следует. Нет, лучше уговорить? Или прибегнуть к слезам? — Впрочем, то был мой дневной кошмар, так что госпожи Ваньлинь в саду быть не может.

В саду госпожи Ваньлинь не было. Я испытала облегчение. Значит, то и впрямь был сон. Хотя на земле есть следы ног — это, вероятно, евнух, которому я велела срезать цветы мэйхуа*, истоптал все. Евнухи такие.

[*В оригинале 珍至梅 — дословно "слива высшей редкости". Те самые красные или розовые лепестки на черных ветках, которые часто встречаются в китайской живописи.]

Прикажешь срезать цветы — они спокойно растопчут те, что перед ними. Способны лишь на то, что им велели. Иногда даже с этим не справляются. Так истоптать землю — ну надо же.

Нужно будет велеть разровнять... но сейчас важнее найти госпожу Ваньлинь. Велю позже, отметила я про себя и направилась вглубь сада. Там был пруд. Просторный, прекрасный пруд. Водная гладь всегда блистала спокойствием, словно зеркало. Вдруг оттуда послышался голос госпожи Ваньлинь — или мне так показалось. Чистый, как прозрачная вода, прохладный и ясный голос. Окликнув госпожу, я вышла к берегу. Пруд и сегодня сверкал на солнце свежей водной гладью. Вокруг пруда росли ивы, отражаясь в воде. Подул легкий ветер, листья ив закачались, и по воде пробежала рябь. Снова послышался голос госпожи Ваньлинь — или мне показалось, — и я огляделась.

У самой воды росли хангэ-сё*. Листья их, словно припудренные, наполовину побелели, мелкие бутоны цветов свисали вниз. Рядом стояла пара парчовых туфель. Яркие туфли с вышивкой в виде цветов и птиц — те самые, что носила госпожа Ваньлинь.

[*В оригинале 半夏生 (Hangeshō) — декоративное и лекарственное растение Заурурус китайский (Saururus chinensis). Во время цветения верхние листья белеют.]

Я бросилась к туфлям и пристально вгляделась в водную гладь. По воде лишь изредка пробегала легкая рябь — все было совершенно тихо. Я уже собралась бежать обратно в покои, но замешкалась. Нужно скорее вытащить госпожу Ваньлинь. Но нельзя, чтобы дело получило огласку. Если дойдет до императора...

И все‑таки мне не подобало одной прыгать в пруд. Я бросила туфли в воду, вернулась в покои и сообщила, что госпожа Ваньлинь по несчастью упала в пруд. Велела прислужницам развести огонь и приготовить много ткани, а евнухам — обыскать пруд. Вода была прозрачной, так что госпожу Ваньлинь нашли довольно быстро и вытащили. Но пульс уже остановился, и сколько бы мы ни ждали, она не приходила в сознание.

Накануне посещения императора наложница бросилась в воду. Если это откроется — быть беде. Я твердила, что госпожа Ваньлинь, к несчастью, поскользнулась и упала в воду.

Никто не видел, что случилось, так что если я так говорю — опровергнуть некому. Считалось, что госпожа Ваньлинь погибла в результате несчастного случая. Однако это все равно была наша вина. Императрица осудила нас, сказав, что наложница накануне ночи с императором гуляет у воды — поступок недопустимо легкомысленный и неразумный. Естественно, император тоже гневался. Я и все евнухи с прислужницами из Зала Цюэфэй были наказаны, отцу госпожи Ваньлинь тоже вынесли порицание. Если наложница получает благосклонность, милость распространяется на родню, но если наложница допускает оплошность — на родню падает беда. Отца лишили должности шаншу Ведомства чинов и сослали в провинцию Юэчжоу. Потеряв любимую дочь, свою драгоценность, он очень горевал и, как говорят, через полгода скончался на месте ссылки.

Меня отправили в Палату очищения. Туда попадают провинившиеся или заболевшие прислужницы — это называют кладбищем дворцовых служанок. С тех пор я стираю там грязное белье. Руки постоянно в ледяной воде, времени высушить нет, так что кожа трескается, и это так больно. Почему, день за днем, я должна стирать одежду в холодной воде? Будь госпожа Ваньлинь жива, я бы не терпела таких мук.

Но жаловаться бесполезно. Госпожи Ваньлинь больше нет... Когда я стираю, в плеске воды слышится голос госпожи Ваньлинь. Голос, чистый, как прозрачная вода. Я не ошибаюсь. Наверное, через воду доносится из того пруда. Не разобрать, что она говорит. Кажется, плачет. Каждый день, каждый день слышится этот голос. Нет дня, когда бы я его не слышала. Из водной глади госпожа Ваньлинь зовет меня. Каждый раз, когда погружаю одежду в воду, когда тру ее, когда отжимаю и вода стекает каплями — голос ее звучит прекрасно и ясно.

Мне так жаль госпожу Ваньлинь. Ее душа все еще блуждает в том пруду. Бедная госпожа Ваньлинь.

Супруга Ворона, прошу вас, спасите госпожу Ваньлинь. Проводите ее душу в райские земли.

Прошу вас...

После мольбы к Шоусюэ облик Ань растаял, словно медленно рассеивающийся дым. Шоусюэ легко вздохнула и поднялась со стула.

— Похоже, в райские земли она не перешла.

"Гости вроде тебя иногда приходят".

Как она и сказала вначале, такие гости были не впервые. Призраки, приходящие к Супруге Вороне. Одни понимают, что мертвы, другие — нет. Ань, похоже, относилась к последним.

Шоусюэ открыла полог, вошла внутрь и бросила накидку на ложе. Синсин уже крепко спал.

Взглянув на него, она села на постель и легла.

"Спасти Ваньлинь..."

Рассеянно глядя в темноту, Шоусюэ закрыла глаза. Сон пришел быстро.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день Шоусюэ спросила у Хунцяо:

— Знаешь ли ты служанку по имени Ань?

Хунцяо прежде была в Палате очищения, поэтому Шоусюэ решила, что та может знать. Хунцяо заморгала и слегка наклонила голову, словно вспоминая. Когда Шоусюэ встретила Хунцяо, она была бледна и казалась близкой к смерти, но теперь лицо ее порозовело, щеки округлились. Шоусюэ не спрашивала возраст, но, вероятно, ей было около тридцати. В отличие от торопливой и эмоциональной Цзюцзю, Хунцяо всегда спокойна и уравновешенна.

— Старуха, бывшая горничной Супруги Сороки во времена Яньди.

Когда Шоусюэ добавила это, Хунцяо несколько раз кивнула с пониманием. Значит, знает.

— Она говорила, что слышит голос покойной Супруги Сороки?

Хунцяо и на это кивнула.

— Понятно...

Шоусюэ принесла исписанную бумагу и кисти, которые Исыха использовал для переписывания, и положила на столик. Растерев тушь, она передала кисть Хунцяо.

— Какой женщиной была Ань?

Хунцяо на мгновение задумалась, держа кисть в руке.

"Все считали ее жуткой и сторонились".

Затем продолжила:

"Потому что она постоянно говорила, что слышит голоса из воды".

— То есть другие его не слышали?

Хунцяо кивнула.

"Я никогда не разговаривала с ней лично, поэтому мало что знаю о ее характере".

Написав это, она добавила туши и провела кистью. Кисть описала изогнутую линию. Это был не текст — она рисовала. Нарисовала глаза, нос, рот, брови... постепенно сложилось лицо.

— Надо же, как искусно.

В мгновение ока возникло лицо старой женщины. Лицо вчерашней Ань.

— Это Ань. Я не знала, что у тебя есть художественный талант.

"Иногда рисунком быстрее объяснить".

Хунцяо снова провела кистью. Возник более простой, чем прежде, рисунок. Лицо юной девушки. Милое круглое лицо, прелестные, как у жаворонка, глаза. Шоусюэ сразу узнала.

— Это Цзюцзю.

Хунцяо улыбаясь кивнула.

— Давай сохраним это. Или, может, мне стоит попросить тебя нарисовать это на красивой бумаге?

Хунцяо торопливо замотала головой.

— Не хочешь? Тогда оставлю этот.

Пока Шоусюэ внимательно разглядывала рисунок, Цзюцзю принесла чай с кухни.

— Ой, что это за рисунок?

— Хунцяо нарисовала. Твое лицо.

— Ого! — Цзюцзю округлила глаза от восхищения. — Это я? Хунцяо, ты так искусно рисуешь!

Цзюцзю была рада.

— Нарисуйте госпожу тоже, Хунцяо!

— Меня не надо. А кого еще ты можешь нарисовать?

Хунцяо, задумчиво поглядев в пространство, неторопливо взяла кисть и начала рисовать. Четкий подбородок, плотно сжатые губы, набрякшие глаза.

— Гуйцзы.

Беспричинно недовольное выражение передано превосходно.

— Хунцяо, а Его Величество? Можете нарисовать Его Величество?

На порывистый вопрос Цзюцзю Хунцяо подняла брови и замахала руками. Похоже, хотела сказать: "Что вы, не смею".

Цзюцзю разочарованно надула губы.

— А я думала, если будет портрет, можно будет как следует разглядеть.

— Зачем портрет, когда он и так постоянно приходит.

— Даже если Его Величество здесь, нельзя же пристально разглядывать его лицо!

“Неужели это лицо так хочется разглядывать?” — подумала Шоусюэ. Хотя выражение его почти не меняется.

— К тому же, если повесить портрет здесь, госпоже не будет одиноко, когда Его Величество не приходит.

Шоусюэ поморщилась.

—Я не хочу вешать его портрет. И я не стану расстраиваться, если он так и не придет.

— Вы так говорите, но в дни, когда Его Величество не появляется, госпожа выглядит скучающей.

— ...

Похоже, глаза Цзюцзю видят в Шоусюэ то, чем она не является. Как вообще можно так истолковать?

— А как насчет Исыхи? — спрашивает Цзюцзю у Хунцяо. — Или Вэнь Ина?

Лицо Исыхи Хунцяо нарисовала быстро, но с Вэнь Ином возникли трудности. Хунцяо объяснила, что ни разу не видела его лица как следует.

— И правда, он ведь часто отсутствует.

Вэнь Ин — телохранитель Шоусюэ, евнух, который вообще редко показывается на глаза. Когда Шоусюэ выходит куда-либо, он незаметно следует поблизости и охраняет, а когда Шоусюэ в Зале Йемин — обходит окрестности павильона. Впрочем, не скучно ли ему? У Шоусюэ ведь нет врагов, которые могли бы напасть.

— В следующий раз попросим хорошенько показать лицо. У Вэнь Ина красивое лицо.

Цзюцзю наивно размышляла об этом, но Хунцяо одернула ее: "Нельзя мешать его работе". Шоусюэ наблюдала за ними, попивая чай.

— Госпожа.

Голос Вэнь Ина прозвучал без всякого предупреждения, и Шоусюэ чуть не выронила чашку. Обернувшись, она увидела Вэнь Ина, стоявшего на коленях перед дверью, ведущей в наружную галерею.

— Ты здесь, Вэнь Ин?

— Только что вернулся.

— И как?

Шоусюэ еще утром попросила Вэнь Ина сходить в Палату очищения.

— Прошлой ночью она скончалась. Говорят, у нее были проблемы с легкими.

— Понятно.

Ань умерла прошлой ночью.

Ее призрак немедленно явился к Шоусюэ — должно быть, она очень волновалась за Ваньлинь. Ань все это время слышала голос Ваньлинь, трудно было забыть ее.

Шоусюэ поднялась со стула.

— Я хочу пойти к пруду в Зале Цюэфэй.

Вэнь Ин кивнул.

— Я покажу дорогу.

— В таком случае, пожалуйста, проведи меня…

Цзюцзю воодушевленно выступила вперед, но Шоусюэ отказала ей:

— Я вернусь скоро, на сей раз не нужно сопровождать.

Цзюцзю попыталась настаивать, однако Хунцяо толкнула ее, и та замолчала.

— Исыха скоро закончит уборку и придет сюда. Проверь с Хунцяо, как он переписывает иероглифы.

Получив поручение, Цзюцзю радостно улыбнулась.

— Слушаюсь. Непременно добьюсь его успехов.

Покинув покои Шоусюэ, они направились к Залу Цюэфэй, который находился к югу от Зала Йемин. Когда они проходили через рощу рододендронов, Вэнь Ин вдруг вскинул голову вверх. Раздался взмах крыльев, и мимо пролетела птица. Коричневая с белыми пятнами — звездная птица. Выпавшее перо опустилось к ногам. Вэнь Ин расслабил плечи и извинился:

— Простите.

— Ничего, все в порядке.

Шоусюэ подняла перо. Коричневое с зеленоватым отливом, кончик белый. Красивое перо. Если кому-то подарить — он обрадуется? В голове промелькнули чьи-то лица, и Шоусюэ выпустила перо — Супруге Вороне не следует думать о таком. Шоусюэ ускорила шаг.

Зал Цюэфэй узнается по украшениям в виде сорок на черепице и багрянникам, окружающим строения. Ранней весной густые красно-фиолетовые цветы видны издалека, а в облачные дни павильон казался окутанным алой дымкой. Сороки, изображенные на украшениях парой, держат в клювах веточки для гнезда.

— Пруд находится в задней части сада. Почти на окраине дворца.

Вэнь Ин прошел мимо багрянников и двинулся дальше. Цветы уже опали, с ветвей свисали зеленые стручки.

— Ты бывал и здесь?

— Да, — последовал краткий ответ.

Видимо, как шпион или просто чтобы украдкой приглядеться к происходящему.

— Вэй Цин полагается на тебя.

Не оборачиваясь, Вэнь Ин ответил:

— Если так, то это для меня неожиданная честь. У меня есть знакомые евнухи в этом павильоне.

Похоже, где бы ни служил, он заводит знакомых. Должно быть, это удобно в будущем — как сейчас.

Обойдя Зал Цюэфэй с задней стороны, они вошли через ворота для прислуги. Там были кухня и строения, похожие на жилища служанок и евнухов. Устройство павильонов наложниц, кажется, везде примерно одинаково.

Пруд был погружен в полумрак. Ань говорила, что водная гладь прекрасна, как зеркало, и хотя вода действительно чиста, на нее словно легла тень. Вероятно, оттого, что место заброшено. Плющ беспорядочно переплелся с ивами, отражающимися в воде, а их поникшие ветви были растрепаны. Травы и цветы у берега в эту пору года чрезмерно разрослись, густой запах зелени смешался с запахом воды, от чего становилось душно. Хангэ-сё, о котором говорила Ань, вероятно, распространился гораздо шире, чем тогда, и рос густыми зарослями.

Одним словом — запущено.

— Это место далеко от главного павильона, к тому же здесь когда-то утонула наложница, так что мало кто сюда подходит. Нынешняя Супруга Сорока сторонится этого места, говоря, что оно мрачное. Потому оно наполовину забыто.

— Понятно.

"Стоило бы привести в порядок, место ведь живописное", — подумала Шоусюэ. Пока она оглядывала окрестности, краем глаза заметила, как из высокой густой травы появилась тень. Вэнь Ин напрягся, но Шоусюэ подняла руку, останавливая его. Это не человек.

То, что появилось, было словно бледный туман, еще не принявший человеческий облик. На глазах оно начало обретать форму. Появилось лицо, изрытое морщинами с широко открытым ртом, волочащееся выцветшее коричнево-серое платье. Шатаясь, фигура направилась к берегу.

Ань. Но облик ее стал еще более жутким, чем прошлой ночью. Седые волосы спутаны в беспорядке, тело — кожа да кости. Кожа потрескалась и стала цвета земли, веки провалились, только глаза выпучены. Подол платья изодран, и при каждом шаге от него отрывались клочья.

Ань присела на корточки у воды, склонилась над водной гладью и заглянула в нее. "Госпожа Ваньлинь..." — раздался протяжный голос. Не отрывая взгляда от воды, она повторяла движения, словно зачерпывая воду обеими руками, но руки призрака не могли ничего схватить и лишь рассекали пустоту. И все же Ань снова и снова пыталась зачерпнуть воду.

Шоусюэ подошла к ней. Слышался тихий бормочущий голос. По мере приближения слова становились отчетливее.

— Не исчезает... почему... вода... если бы не было воды...

— Все еще слышишь голос Ваньлинь?

Ань подняла лицо и уставилась вытаращенными глазами на Шоусюэ. Издав стон, она припала к ногам Шоусюэ, словно цепляясь за нее.

— Супруга Ворона. Вы пришли. Прошу, спасите госпожу Ваньлинь.

Шоусюэ посмотрела на пруд. Водная гладь была спокойна, лишь изредка ветер поднимал рябь. Кроме Ань, других призраков не было. Голосов тоже не было.

— ...Ваньлинь здесь нет. Она уже отправилась в райские земли.

Ань широко распахнула запавшие веки.

— Что вы говорите? Ведь я так ясно слышу ее голос!

— Никакого голоса нет.

— Вот, даже сейчас госпожа Ваньлинь зовет. Ее голос зовет меня снова и снова...

Игнорируя слова Шоусюэ, Ань продолжала твердить свое. С испуганным лицом смотрела на воду и вновь принялась за движения, словно зачерпывая ее.

— Нужно вычерпать всю воду... если не будет воды, не будет и голоса...

Пытаясь зачерпнуть воду и терпя каждый раз неудачу, Ань все больше костенела, острые когти отрастали. Волосы спутались еще сильнее, глаза сияли, уголки губ задрались и начали расползаться, словно разрываясь.

— Госпожа...

Вэнь Ин окликнул ее голосом, полным тревоги и смятения, но Шоусюэ ответила:

— Все в порядке.

— Чего ты так боишься в том, что слышишь голос, Ань?

Ань вздрогнула, замерла и подняла взгляд на Шоусюэ. Похоже, слова еще доходят до нее.

Когда слова перестанут доходить и облик полностью изменится, она перестанет быть призраком. Станет демоном.

— Чего ты на самом деле боишься?

Глаза Ань расширились, руки затряслись.

— Я... не боюсь. Просто жаль госпожу Ваньлинь...

Шоусюэ тихо покачала головой.

— Довольно лжи. Ты не жалеешь Ваньлинь и не любишь ее, так ведь?

Ань сомкнула губы и пристально смотрела на Шоусюэ.

— Перестань опорочивать Ваньлинь ради своей лжи. Слишком жестоко, что даже после смерти ты поступаешь с ней по своему произволу.

— Называете это ложью? Это чересчур.

Из глаз Ань потекли слезы. На уродливом лице они не походили на слезы. Острые когти на руках, упершихся в землю, вгрызались в почву.

— Я с двадцати двух лет отдавала себя госпоже Ваньлинь! Без моей преданности она не смогла бы войти в гарем. Я согласилась стать служанкой десятилетней девчонки из семьи куда хуже моей! Больше мне идти было некуда! Всего два-три года не могла родить ребенка — меня назвали бесплодной и вернули из семьи мужа, как унизительно мне было в родительском доме! Разве кто-то предложит новый брак женщине с дурной славой бесплодной? Вот я и согласилась. Этот выскочка-отец и девчонка, без тени сомнения обращавшаяся со мной как со служанкой, — как же они меня бесили! Но я как следует вырастила госпожу Ваньлинь. Воспитала в достойную даму, которую не стыдно ввести в гарем. Разве я не постаралась?

Ань кричала, изрыгая слова одно за другим.

— И при этом! При этом госпожа Ваньлинь совершила такое... неблагодарный поступок!

Призрак старухи ударил кулаком о землю. Сердце Шоусюэ сжалось, когда Ань назвала самоубийство Ваньлинь неблагодарностью.

— Ваньлинь мертва.

Услышав краткие сухие слова Шоусюэ, Ань вздрогнула и замерла.

— Да, да. Госпожа Ваньлинь умерла. Наверное, она очень ненавидит меня. Да, конечно. Это моя вина. Я это понимаю. Потому... потому я боюсь. Боюсь ненависти госпожи Ваньлинь.

Словно смирившись с этим, Ань решительно произнесла:

— Помогите мне, Супруга Ворона. Укоры госпожи Ваньлинь не отпускают мой слух. Прошу вас, защитите меня. Со дна пруда снова и снова она зовет меня. Хочет затащить на дно. Помогите мне.

Облик ее почти превратился в чудовищный, и в таком виде Ань умоляла. Шоусюэ стояла неподвижно. Она всегда хотела помочь призракам отправиться в райские земли. Хотела избавить их от страданий. Но как помочь Ань? Как ее спасти?

Пока Шоусюэ молчала, Ань пыталась ухватиться за нее. Но ее руки не могли схватить одежду Шоусюэ и лишь рассекали воздух.

— Не я могу тебя спасти.

— Супруга Ворона, как же...

— Затащить тебя на дно пытаешься ты сама. Голос со дна — твой собственный голос. Прислушайся.

Ань перестала цепляться, и ее глаза задрожали, словно она чего‑то испугалась.

— Ты боишься не Ваньлинь. Ты боишься самой себя.

Ань замотала головой.

— Нет... нет! — Растрепанные волосы разлетелись.

Тот, у кого нет угрызений совести, не слышит голосов, которых нет. Она боится самой себя — той, что довела Ваньлинь до смерти.

Ань издала крик, похожий на вопль, развернулась и рухнула к воде. Размахивая руками, она пыталась разгрести воду. Водная гладь оставалась безмятежно спокойной. Ань задыхалась, барахталась, пытаясь раздвинуть воду, и входила в пруд. Шатаясь, она шла вперед, тело ее постепенно погружалось в воду. Скрылась по пояс, по плечи, наконец — голова.

Седая голова ушла под воду.

— Ах, в воде голоса не слышно.

Прозвучал голос Ань, полный радости, а затем воцарилась полная тишина. Водная гладь пруда по-прежнему была спокойна и чиста.

— Госпожа, это...

На оклик Вэнь Ина Шоусюэ покачала головой.

— Со временем вода, быть может, спасет ее душу.

Холод и тяжесть объемлющей воды, солнечный свет, мерцающий на поверхности, и тень, падающая на дно — все это, быть может, отшлифует, омоет и растворит душу этого демона. То, что не под силу Шоусюэ.

— Вэнь Ин, не мог бы ты срезать немного плюща?

Шоусюэ указала на лианы, обвивающие иву. Вэнь Ин быстро принес охапку. Шоусюэ связала их в кольцо, достала из-за пазухи скрученную бумажную нить с написанными алой тушью иероглифами и привязала к кольцу. Затем бросила в пруд. Венок из лиан описал дугу, упал в воду, подняв легкие брызги, и погрузился. На воде остались круги.

— Это искусство, которым владеют шаманы. Ли Нян говорила, что ее этому научили. Теперь Ань не может покинуть пруд, но лучше убедиться, что никто не станет к нему приближаться.

Впрочем, сюда и так никто не приходит.

— Возвращаемся.

Шоусюэ развернулась. Вэнь Ин последовал за ней.

— Позволите задать вопрос?

— Что?

— Разве госпожа не может изгнать подобное существо?

Шоусюэ немного подумала, прежде чем ответить.

— ...Уничтожить легко. Но это нежелательно.

— Почему?

— Уничтожить — значит, душа полностью исчезнет, не перейдя в райские земли. Не мне выбирать между душами, которые нужны, и теми, которые не нужны.

Мертвые печальны. Все одинаково печальны. Шоусюэ жива. Живому выбирать между мертвых — высокомерно.

— По природе своей живые и мертвые разделены. Иногда я их соединяю, иногда разделяю. Только и всего.

Возможно, желание спасти — тоже чрезмерное высокомерие. Но порой не удается отказаться от этого желания.

"Ли Нян справилась бы лучше".

Заставляя тяжелые ноги двигаться вперед, она удалялась от заброшенного пруда. Голоса со дна не было слышно.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ увидела Цзюцзю и Хунцяо, обучающих Исыху иероглифам.

— А, Супруга Ворона!

Исыха поспешно встал со стула и преклонил колени рядом с Шоусюэ.

— Вам доставлено послание.

— Послание? От кого?

— От Его Величества.

— Выбрось.

Исыха с ужасом поднял лицо и засуетился.

— Но как же...

Нехорошо смущать ребенка. Шоусюэ протянула руку.

— Дай мне его.

— Да! — Исыха с облегчением достал из-за пазухи письмо.

Послание было завернуто в бумагу с водяным узором* двух рыб и напыщенно благоухало. "Это издевательство Вэй Цина", — подумала Шоусюэ. Гаоцзюнь не из тех изысканных мужчин, что ароматизируют письмо, адресованное женщине.

[*В оригинале 吹絵紙 (fukiegami / фукиэ-гами) — декоративная бумага, украшенная техникой выдувания красок. На бумагу наносятся капли жидкой краски или туши, затем на них дуют через тонкую трубочку. Краска растекается в разные стороны, создавая узоры.]

"Если содержание окажется пустым, отдам как образец для переписывания Исыхе", — с этой мыслью, Шоусюэ развернула письмо. Гаоцзюнь пишет хорошим почерком — добросовестным, твердым, отличный образец.

Пробежав глазами по развернутому посланию, Шоусюэ на мгновение сжала губы в раздумье.

— Что-то случилось? — спросила Цзюцзю.

— Нет...

Шоусюэ свернула письмо и спрятала за пазуху.

"Дунгуань Сюэ Юй-юн — давний знакомый Ли Нян. Тебе следует встретиться с ним и поговорить. Вскоре я устрою встречу..."

Какова цель его встречи с Дунгуанем? Есть ли у Гаоцзюня какой-то скрытый мотив? По одному письму не понять. Но… давний знакомый Ли Нян?

— Как насчет ответа? Я доставлю его.

— Ответ...

Шоусюэ хотела сказать: "Какой еще ответ", — но Исыха так сиял глазами в ожидании поручения, что Шоусюэ растерялась. Ему, видимо, доставляет удовольствие исполнять поручения.

— ...Подожди немного.

Шоусюэ неохотно произнесла это и достала из шкафа плотную цветную бумагу. Выбрав лист бледно-синего цвета, взяла кисть и написала лишь одно слово: "Поняла". Сложила и передала Исыхе. Тот залился румянцем и воодушевленно воскликнул:

— Непременно доставлю Его Величеству!

— Это не такое уж важное письмо, — сказала Шоусюэ вслед воодушевленному мальчику, который выбежал из павильона.

— Ему не терпится отблагодарить, — улыбнулась Цзюцзю. Хунцяо тоже улыбалась.

— Отблагодарить?

— Говорит, что госпожа подобрала его, когда ему некуда было идти.

— ...Но ведь это я лишила его пристанища.

— Ой, это не так, госпожа. Исыху выгнал из Зала Фэйянь тот наставник. Не вы. К тому же он, может, и так не смог бы оставаться наставником. Говорят, он сейчас болеет...

— Что?

Хунцяо толкнула Цзюцзю локтем. Цзюцзю прикрыла рот, а Хунцяо беззвучно произнесла губами: "Болтушка", — укоряя ее.

— Тот евнух что, прикован к постели?

— Нет, вроде не настолько. Простите, сказала лишнее.

Цзюцзю извинилась.

— Ничего страшного. Если это не важно, я не стану обращать внимание.

— Госпожа...

Цзюцзю просияла, но Хунцяо что-то быстро нацарапала на исписанной бумаге и показала Шоусюэ. "Не балуйте ее", — было написано там, и Шоусюэ все же чуть улыбнулась.

————— ⊱✿⊰ —————

Ночью Шоусюэ сидела одна за столиком. На столике были разложены листы плотной разноцветной бумаги. Бледно-розовая, желтая, абрикосовая, цвета увядшей травы... каждый из них был украшен золотой и серебряной фольгой. Рядом лежали кисть и кусок чернил. Кисть с древком из пятнистого бамбука и ворсом в форме воробьиной головы.* Чернила в форме лодки, с рельефной надписью производителя. Это знаменитый товар с востока, превосходная тушь.

[*В оригинале 雀頭筆 — кисть для чернил “Воробьиная голова”. Изготавливается путем обертывания сердцевины из ворса в бумагу васи и последующего покрытия ее верхним ворсом. Если будете гуглить – ищите по иероглифам.]

Когда Исыха доставил ответное письмо, он вернулся, с трудом неся все это. Подарок от Гаоцзюня. Смысл его, вероятно, таков: "Присылай больше писем". Будто влюбленные — разве можно так часто обмениваться письмами? Впрочем, друзья тоже это делают. Гаоцзюнь, оказывается, неожиданно прилежен в переписке. Говорят, он часто пишет наложницам. Какое усердие.

Шоусюэ сложила бумагу, убрала на лаковый поднос, кисть и тушь положила в шкатулку для писем. Когда поднялась, чтобы убрать в шкаф, Шоусюэ ощутила внутри себя, словно что-то раскололось с треском.

— Это...

Шоусюэ схватилась за руку. Разорвано.

Она поспешно направилась к двери. Синсин забуйствовал, разбрасывая перья, но Шоусюэ не обратила внимания. Выйдя из павильона, пошла тем же путем, что днем, направляясь к Залу Цюэфэй.

Лунный свет освещал дорогу. Тени деревьев рассыпались по земле иначе, чем днем. Синеватые, словно втягивающие в себя тени.

Начали петь насекомые. Еще не так громко, чтобы раздражать. В разгар лета они станут совсем шумными.

Шоусюэ прошла мимо багрянников и обогнула Зал Цюэфэй с задней стороны. От построек исходил свет, более яркий, чем лунный. На наружной галерее ярко горели подвесные фонари. Фонари слепили, но окрестности были безмолвны — не соответствуя их яркости. Шоусюэ направилась к пруду.

Из-за ночной тьмы запущенность не так бросалась в глаза, как днем. Плющ и разросшиеся травы и деревья в лунном свете казались скорее исполненными печальной красоты. Но отчего-то было холодно и пустынно.

"Так и есть".

Магия венка из плюща, который бросила Шоусюэ, не действует. То, что она почувствовала раньше, было знаком, что магия разрушена. И еще...

Шоусюэ смотрела на водную гладь пруда. Лунный свет холодно освещал спокойную воду. На нее падала черная тень ивы. Присутствия Ань там не было.

Неужели Ань разрушила магию Шоусюэ и сбежала? Нет, не так.

Магия была разрушена извне. Присутствие Ань слабо витало в воздухе. Обрывки его — там и сям, тонкие, едва заметные.

Шоусюэ почувствовала, как дыхание учащается. Что это за присутствие, рассеянное повсюду? Словно... словно что-то было растерзано и разбросано.

Шоусюэ попятилась. Бессознательно. Ноги подкашивались. Тело охватил страх.

Внезапно она вспомнила, что уже испытывала этот страх прежде. В безлунную ночь. Юноша, которого увидела в портовом городе богиня У Лянь Няннян, когда сбежала. Тот же самый страх, что и тогда.