О той маске Гаоцзюнь услышал от своего сановника Мин Юня. Это случилось после утреннего совета, когда они вдвоем стояли во внешней галерее дворцовых покоев и созерцали пруд с лотосами. Цветы лотосов уже сомкнулись, но бутоны, окрашенные в нежный бледно-розовый оттенок, обращали свои лепестки к небесам — свежие, чистые, исполненные целомудренной красоты. Солнечный свет плясал на водной глади, слепя глаза. Стояла такая жара, что даже в тени на их коже выступал пот.

— Есть одна странная история, — сказал Мин Юнь. Прежде он уже успел поделиться разными слухами из столицы, и вот теперь заговорил об этом.

— У меня есть знакомый торговец шелками. Дела у него идут весьма успешно, на западном рынке он содержит большую лавку. Как купец он обладает достаточным талантом, но есть у него одно проблемное развлечение...

Мин Юнь замялся.

— …Он имеет обыкновение собирать древности. Хотя древностями это называть не совсем верно. Скорее следовало бы сказать — старье. Он не собирает нечто внушительное. По словам его супруги, это просто "хлам".

Тут Мин Юнь горько усмехнулся. Ему, мужчине за сорок с рассудительным обликом, такое выражение с примесью горечи весьма шло.

— "Если бы он бы собирал ценные вещи, которые можно дорого продать, это еще куда ни шло, но ведь он коллекционирует один лишь хлам, беда с ним", — сетует его супруга. Даже как причуда богача это не выглядит достойным занятием. Впрочем, я-то полагаю, что это все же лучше, нежели волочиться за женщинами. Так или иначе, дом его переполнен фигурками, в коих не разобрать — барсук это или кот, железными деталями неведомого назначения, заморскими стеклянными осколками, прибитыми к берегу... Стоит лишь навестить его, как он непременно принимается все это демонстрировать, что, признаться, доставляет известное неудобство. — Так вот, среди всего этого "хлама" затесалась одна подозрительная вещица.

— Подозрительная? В ней поселился призрак или что-то в этой роде? — предположил Гаоцзюнь.

— Ваше Величество проницательны, — отозвался Мин Юнь. — Однажды он купил у странствующего торговца старьем... маску-буцзомянь*.

[*В оригинале 布作面 (Bù zuò miàn) — ритуальная маска, изготовленная из холста или ткани, на которой рисуют лицо и делают прорези для глаз и рта. Использовалась музыкантами при исполнении церемониальной музыки в древнем Китае и Японии. Гуглить по иероглифам.]

— Ту самую, которую надевают музыканты во время обрядов?

— Именно. Четырехугольный кусок холста, на котором нарисовано лицо, с прорезями для глаз и рта. Вот так ее надевают на лицо, — Мин Юнь изобразил, как надевают маску, — а сзади завязывают шнурками.

— Мне всегда казалось, что выступать в такой маске душно и жарко.

— Истинная правда. Но, видимо, так положено. Это старый обычай. — Мин Юнь продолжил: — Та маска, приобретенная моим знакомым, была вся в пятнах, тушь на ней выцвела — словом, совершенно не стоила покупки. Однако знакомый утверждает, будто ему понравились черты нарисованного лица. Если вдуматься, то да — в очертаниях глаз и носа действительно чудится некая меланхолия, нечто притягивающее взор. Но я все равно не стал бы это покупать. Как бы то ни было, он заполучил маску и тут же решил примерить ее. Поразительно, что он вообще согласился приложить такое рваньё к своему лицу.

Мин Юнь поморщился, словно его передернуло. Он был несколько брезглив.

— Но стоило ему это сделать, как он увидел мужчину.

— Мужчину? Что ты имеешь в виду?

— В прорезях для глаз есть отверстия, чтобы сквозь них видеть мир. То есть он должен быть виден. Но вместо окружения перед ним предстал странный туман, а в нем — спина мужчины. Сутулая фигура в грязном халате с поникшей головой...

— Вот как...

Гаоцзюнь повернулся к Мин Юню лицом.

— И что дальше?

— Знакомый, как он рассказывает, испугался и сорвал маску. Но, будучи хозяином большой лавки, он обладал твердым духом, а может, попросту был чудаком — так или иначе, он устроил пирушку, продемонстрировал маску гостям и снова ее надел. Правда, это случилось после изрядной попойки.

Мин Юнь, не любивший ни пиров, ни пьяниц, говорил с кислым выражением лица.

— И тогда мужчина, видневшийся за маской...

Мин Юнь осекся и мельком взглянул на Гаоцзюня.

— Прошу иметь в виду, что это слова пьяного человека, и воспринимать их следует лишь наполовину всерьез, — оговорился он и продолжил. — Тот мужчина, стоявший к нему спиной, обернулся. У него было бледное лицо с впалыми щеками. И он устремил на знакомого пустой, неподвижный взгляд...

На этот раз знакомый и впрямь отрезвел и в спешке сдернул маску.

— Но после этого ему сделалось нехорошо, его стал бить озноб. Пир пришлось прервать, он отправился в постель и в конце концов слег с жаром. Через два или три дня он выздоровел, однако супруга его так перепугалась, что маску убрали подальше. Впрочем, раз он напился до беспамятства, обнажил живот и безобразничал, то и занемочь было вполне естественно — я-то полагаю, что маска тут ни при чем.

— А маска до сих пор у него?

— Что? Да, это так. Он боится ее выбросить.

— Вот как...

Гаоцзюнь провел рукой по подбородку.

— Можно мне одолжить эту маску?

Мин Юнь на мгновение растерялся.

— Разумеется... это совсем нетрудно...

Его лицо красноречиво спрашивало: "Зачем вам эта грязная тряпка?"

— Не я хочу на нее посмотреть. Есть человек, которому я хотел бы ее показать.

"Шоусюэ, пожалуй, это заинтересует", — подумал Гаоцзюнь.

— Понятно, — Мин Юнь выглядел озадаченным, но не стал расспрашивать дальше и с поклоном произнес: — Будет исполнено.

Как раз в это мгновение подошел Вэй Цин и опустился на колени возле Гаоцзюня.

— Пожаловал господин первый советник.

Обернувшись, Гаоцзюнь увидел, как из-за угла галереи к ним направляется Юнь Юндэ. Невысокий пожилой мужчина двигался бодро и уверенно. Он был старшим наставником при Управлении дворца наследника еще в те времена, когда Гаоцзюнь был наследным принцем, и с тех пор оставался его самым надежным союзником. Глава знатного рода Юнь, дед Хуанян. Без его поддержки Гаоцзюнь никогда не стал бы императором.

Юндэ церемонно поклонился Гаоцзюню и перевел взгляд на пруд.

— Лотосы сейчас в самом цвету. Неужели Ваше Величество наконец обрели расположение духа созерцать цветы? В детстве вы, казалось, совершенно этим не интересовались, — усмехнулся он.

— Пожалуй, да. Недавно я заметил, что в садах возле покоев наложниц растут превосходные цветы.

Юндэ изобразил изумление.

— Впрочем, я знал, что они там есть, просто не обращал внимания.

— Ваше Величество были столь заняты. Отныне вам следует почаще не спеша прогуливаться с наложницами среди цветов. Однако не потому ли вы отправили в Зал Фэйянь горшки с хризантемами?

— У тебя острый слух. Сейчас не сезон для этих цветов, но если не сделать что-то сразу, как оно придет в голову, потом обязательно забудется.

— Это так похоже на Ваше Величество — столь добрая и заботливая мысль. Супруга Ласточка, должно быть, обрадована. Кстати, я слышал, что в Зале Юаньян растут прекрасные розы юэюэ-хун. Пора их цветения, пожалуй, уже прошла, но не взглянуть ли вам на них вместе с Супругой Уткой?

Легкий укол. Гаоцзюнь продолжал созерцать бутоны лотосов. "Пора цветения прошла" — это намек и на Хуанян тоже. Хотя она вовсе не так стара. Просто чуть старше Гаоцзюня.

— Хуанян больше обрадуется книге, чем цветам.

— Вот как, понятно. Выходит, Ваше Величество знает Супругу Утку лучше меня. Простите, что вмешиваюсь.

Юндэ добродушно рассмеялся. Затем обратился к Мин Юню:

— А ты как, справляешься, зятек?

— Да, все идет благополучно, — улыбнулся в ответ Мин Юнь.

Мин Юнь был женат на младшей дочери Юндэ. Юндэ разглядел в нем талант и выбрал в зятья. Ныне Мин Юнь занимал пост главного ученого секретаря, стоящего во главе всех ученых мужей, а также был заместителем министра в Ведомстве чинов. Поскольку должность ученого секретаря не имела официального ранга, ему пожаловали административную должность. Иными словами, он был чрезвычайно способным человеком.

— Кстати, знаете ли вы, Ваше Величество, о слухах, будто евнух из Зала Фэйянь был проклят?

— А, — отозвался Гаоцзюнь. — Я что-то слышал об этом.

— Говорят, заболевший евнух утверждает, что его прокляла Супруга Ворона.

— Это же пустая болтовня, — вздохнул Мин Юнь. — Как и прежде, в гареме непрестанно множатся никчемные слухи. Необходимо навести там порядок и укрепить нравы.

— Возможно, это и болтовня, но в последнее время имя Супруги Вороны упоминается слишком часто. Не находите, Ваше Величество?

— Не знаю, — уклончиво ответил Гаоцзюнь. — У меня слух не такой острый, как у вас.

Юндэ с некоторой обидой погладил бороду.

— Я вовсе не хожу повсюду, подслушивая разговоры.

Гаоцзюнь чуть усмехнулся.

— Я знаю.

Он развернулся и отошел от края галереи. На фоне яркого света снаружи тень, в которую он ступил, казалась еще более густой. На мгновение он замер на месте. Холодная, безмолвная тишина поглотила его сердце.

— Куда направляетесь, Ваше Величество?

— ...Возвращаюсь во внутренние покои.

Гаоцзюнь зашагал вперед. Вэй Цин бесшумно последовал за ним.

— Говорят, что связь с Супругой Вороной принесет беду. У вас великое множество других наложниц, — укоризненно бросил Юндэ ему вслед.

"Я знаю", — мысленно повторил Гаоцзюнь.

— Если нынешние наложницы вам не по нраву, то, как я уже давно прошу, моя младшая внучка как раз достигла подходящего возраста. Она приходится младшей сестрой Супруге Утке...

— Имеющихся наложниц мне достаточно.

Оставив голос Юндэ позади, Гаоцзюнь быстрым шагом свернул за угол галереи. Он знал, что Юндэ подкупил дворцовых служанок и евнухов, превратив их в свои "уши". Знал, как страстно тот желает, чтобы у Хуанян родился ребенок. И что его терпение постепенно иссякает.

Юндэ — старик, которого Гаоцзюнь почитал наставником с детских лет. Мудрый, благородный, искренне поддерживавший Гаоцзюня все эти годы благодетель. А значит, воздаяние должно быть соразмерным. Таков, должно быть, порядок вещей.

Юндэ, конечно, так не думает. Он — опора Гаоцзюня. Опора должна быть прочной. Для этого необходимы кровные узы. Это понятно. Понятна и его любовь к внучке Хуанян, и его стремление укрепить и защитить положение Гаоцзюня. Все это ясно.

Но за словами Юндэ, в глубине его сердца, Гаоцзюнь чувствует нечто иное. "Я отдал тебе так много — потому ты не должен предавать меня, не должен противиться мне".

В последнее время Гаоцзюнь почти забыл голос Юндэ — тот голос, который утешал и ободрял его, когда убили мать, когда был убит Дин Лань, когда его низложили и заточили. А вот хохот вдовствующей императрицы до сих пор не исчез из его ушей.

Ему почудилось, будто сзади, тихо и неотступно, звучат холодные, мрачные шаги.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ покачивалась в паланкине. Ей впервые довелось путешествовать по дворцу таким образом. "Оказывается, он так сильно трясется". Она полагала, что он движется плавнее.

Паланкин несли евнухи. Спереди и сзади шли еще евнухи, рядом следовали Цзюцзю и Вэнь Ин. Занавеси были опущены, так что Шоусюэ не видела происходящего снаружи. Лишь мерный звук шагов по белому гравию назойливо отдавался в ушах.

Она направлялась в Храм Звездной Птицы.

"Правильно ли я поступаю?"

Сюэ Юй-юн, как выяснилось, был давним знакомым Ли Нян. Это взволновало ее. Она не удержалась и захотела встретиться с ним, чтобы расспросить о Ли Нян.

Шаги по гравию смолкли, паланкин опустили. Занавесь поднялась, и Шоусюэ, ослепленная дневным светом, на мгновение прищурилась. Когда глаза привыкли, она вышла наружу. Внутри паланкина было душно, и она наконец смогла вздохнуть с облегчением.

За воротами ее ожидали служащие из ведомства Дунгуаня. Все они были облачены в серые одеяния, лишь халат старика, стоявшего в центре, был темного, почти черного цвета. Шоусюэ медленно приблизилась к нему. Легкий звук ее туфель о каменные плиты эхом разносился в тишине.

— Вы Сюэ Юй-юн?

Старик на мгновение застыл, глядя на Шоусюэ, словно потеряв дар речи, затем не меняя выражения лица, медленно опустился на колени.

— Как вы изволили сказать, я и есть Дунгуань, Сюэ Юй-юн.

— Ли Нян упоминала ваше имя.

Шоусюэ окинула взглядом Юй-юна и протянула руку, помогая ему подняться. При упоминании имени Ли Нян в глазах старика на миг блеснул свет, и их взгляды встретились. Юй-юн тут же потупил взор.

— Я польщен, что вы изволили пожаловать в столь глухое место.

Юй-юн провел Шоусюэ в павильон, расположенный в глубине храма. Окинув храм беглым взглядом, Шоусюэ подумала, что это место изрядно обветшало — все вокруг истрепалось и выцвело. Она слышала, что храм богини У Лянь Няннян пришел в упадок, но, увидев это воочию, все равно удивилась.

Их провели в комнату, где Шоусюэ села напротив Юй-юна. Стул заскрипел, когда она опустилась на него. Яркий солнечный свет, проникавший сквозь решетчатое окно, безжалостно высвечивал обветшалую обстановку.

— ...Вы не послушались наказа госпожи Ли Нян, — тихо проговорил Юй-юн, когда фанся* поставил перед ними чай и удалился.

[*Фанся — чиновник низкого ранга в ритуальном ведомстве.]

— При вас есть и дворцовые служанки, и евнухи.

Шоусюэ мельком взглянула в сторону дверей. Цзюцзю и Вэнь Ин ожидали снаружи.

— Я не намеревалась нарушать завет.

Слова прозвучали как оправдание.

— Просто так вышло.

Юй-юн покачал головой.

— Стоит допустить к себе хотя бы одного человека, как узы ослабевают. Вы уже не можете оставаться в одиночестве.

Шоусюэ осеклась.

— Что бы сказала госпожа Ли Нян, будь она жива?

Юй-юн вздохнул. Шоусюэ закусила губу и опустила взгляд. Слова человека, хорошо знавшего Ли Нян, ранили ее. Глядя на такую Шоусюэ, Юй-юн снова выдохнул.

— ...Впрочем, и мне нечем хвалиться. Дунгуань не должен встречаться с Супругой Вороной. Однако я нарушаю этот запрет. Его Величество убедил меня.

Шоусюэ подняла голову. Лицо Юй-юна было мрачным.

— По правде говоря, у меня самого было желание повидать вас. Мне хотелось узнать, какова та девушка, о которой госпожа Ли Нян просила меня позаботиться.

Выражение лица Юй-юна чуть смягчилось.

— Как и следовало ожидать от воспитанницы госпожи Ли Нян — в вашем облике столь много от нее. Вы строги и прекрасны. Когда вы вошли в ворота, я на миг подумал, что это сама госпожа Ли Нян.

Шоусюэ заморгала, глядя на Юй-юна.

— ...Ли Нян говорила, что если случится нечто невыносимое, я могу обратиться к вам за помощью.

Юй-юн молча смотрел ей в глаза.

— У Ли Нян было благовоние, которое она очень ценила. Она лишь изредка возжигала его. Оно называется сянфусян*. В ту последнюю ночь она надела одеяние, пропитанное этим ароматом, — оплакивая ее, я заметила запах. Это вы подарили Ли Нян сянфусян?

[*В оригинале 想夫香 (Xiǎng fū xiāng) — "благовоние тоски по возлюбленному" — ароматическое вещество с романтическим названием, символизирующее тоску и верность. Название буквально означает "аромат, напоминающий о супруге/возлюбленном".]

Юй-юн слушал, не меняясь в лице, но вдруг прищурился.

— Когда госпожа Ли Нян скончалась и изволила прийти ко мне... от нее исходил аромат сянфусян. "Ах, значит, она использовала его", — подумал я тогда. Одного этого мне было достаточно.

Старик задумчиво помолчал.

— Это было давно, — сказал Юй-юн. — Когда я поступил на службу в ведомство Дунгуаня в должности фанся, попросил евнуха доставить его ей. Пусть то и был юношеский порыв, но дарить госпоже это благовоние было крайне самонадеянно...

Юй-юн осекся и повернулся к решетчатому окну, заморгав. Солнечный свет заиграл на его белых бровях.

— Госпожа Ли Нян была дочерью моего господина, потому было немыслимо, чтобы кто-то вроде меня мог делать ей подношения.

— Но Ли Нян хранила это благовоние все годы.

Юй-юн прикрыл рот рукой. Это была тонкая, слабая рука, покрытая кожей, испещренной морщинами, словно рябью на воде. "Руки Ли Нян были такими же", — вспомнила Шоусюэ. Сквозь кожу просвечивали синие жилки — тонкие руки, которые крепко сжимали ее ладонь.

— ...Это великая честь для меня.

Они с Ли Нян сидели рядом за низкими столиками и учились у одного наставника, рассказал Юй-юн.

Белый солнечный свет заполнял комнату. В этом свете Шоусюэ слушала рассказы о Ли Нян. О безрассудном младенчестве, о девичьих годах, когда она была сорванцом не хуже мальчишки. Ли Нян в устах Юй-юна представала отважной, благородной девушкой.

Шоусюэ знала Ли Нян лишь в старости. Слушая о той, другой Ли Нян, она будто заново складывала ее облик. Но это не было похоже на рассказ о незнакомом человеке. Ли Нян оставалась Ли Нян.

— ...Выходит, Ли Нян была прекрасной госпожой с самого детства.

Шоусюэ слабо улыбнулась, но Юй-юн лишь молча смотрел на яркий свет за окном, прищурившись.

— Дунгуань Сюэ, Супруга Ворона!

За дверью раздался голос фанся.

— Что случилось? — отозвался Юй-юн.

— Пожаловал Его Величество.

— Что?

— Опять этот мужчина… — послышалось ворчание Юй-юна. — Является без предупреждения.

— Гаоцзюнь часто приходит сюда?

— Да, хотя не могу взять в толк, что ему приятного в этом убогом месте.

— Вот как. Значит, он к вам привязан.

— К кому?

— К вам.

Юй-юн сделал странное лицо.

— Хм... Нет, Его Величество всякий раз приходит лишь по делам, касающимся Супруги Вороны.

Когда Гаоцзюнь вошел в сопровождении фанся, Юй-юн формально поклонился и, не скрывая раздражения, спросил:

— По какому делу изволили пожаловать сегодня?

— Я как раз возвращался во внутренние покои, но подумал, что Шоусюэ сейчас здесь, и решил заглянуть.

Гаоцзюнь, никак не обеспокоенный поведением Юй-юна, опустился на низкое ложе, принесенное фанся. Вероятно, Юй-юн всегда так себя ведет, а Гаоцзюнь к этому привык. Будь здесь Вэй Цин, он бы, пожалуй, округлил глаза от негодования.

— ...У тебя что, есть привычка навязываться к тем, кто тебя отваживает?

— Что еще за выдумки?

— Не похоже, чтобы ты нарочно упрямился.

— Я прихожу, потому что хочу. К тебе тоже хожу, потому что хочу.

— Не надо приходить. Неужели тебе больше некуда пойти?

На это Гаоцзюнь внезапно отвел взгляд в сторону и проговорил:

— Пожалуй, так.

Выражение его лица было столь беспомощным, словно он был ребенком, не имеющим пристанища. Шоусюэ растерялась.

— ...Ты мог бы навестить Хуанян.

Из всех наложниц с Хуанян ему должно быть проще всего, подумала Шоусюэ и сказала так, но...

— Хуанян... внучка Юнь Юндэ.

Лицо Гаоцзюня сохраняло то же потерянное выражение. Шоусюэ склонила голову набок. Гаоцзюнь, словно очнувшись, посмотрел на нее.

— Нет, ничего. Забудь.

— ...

Шоусюэ смотрела на Гаоцзюня, но он отвел взгляд.

"Императору тоже приходится нелегко", — подумала Шоусюэ и поднялась.

— Мое дело здесь закончено. Я возвращаюсь.

— Уже все?

— Я услышала достаточно. Теперь настал ваш черед беседовать.

Гаоцзюнь внимательно посмотрел на Шоусюэ.

— ...Спасибо.

Шоусюэ удивленно отшатнулась.

— Нет причин благодарить меня.

— Ты... добра, я думаю.

Шоусюэ поморщилась.

— Не знаю. Я ухожу.

Бросив эти слова, Шоусюэ направилась к двери. Прежде чем выйти, она обернулась к Юй-юну.

— ...Могу ли я снова прийти послушать истории о Ли Нян?

Она ожидала, что он нахмурится, но Юй-юн сложил руки в почтительном жесте.

— Прошу, как будет угодно Супруге Вороне.

Кивнув, Шоусюэ вышла из комнаты. За дверью ее ожидали Цзюцзю, Вэнь Ин, а также Вэй Цин.

— Возвращаемся в гарем.

Произнеся это и уже собравшись идти, она внезапно повернулась к Вэй Цину.

— Вэй Цин. Гаоцзюнь...

Она уже хотела спросить, не случилось ли чего, но осеклась. Это не ее дело.

— ...Он не в духе.

Сказав лишь это, она повернулась спиной. Вэй Цин округлил глаза.

————— ⊱✿⊰ —————

— Этого достаточно.

Шоусюэ окликнула евнухов и велела опустить паланкин. Они только что прошли через врата Циао, соединяющие внешний дворец и гарем.

Выйдя из паланкина, Шоусюэ направилась не к Залу Йемин, а на юг.

— Куда вы? — коротко спросил Вэнь Ин.

— К Залу Цюэфэй. К пруду.

Не останавливаясь, ответила Шоусюэ. Вэнь Ин молча последовал за ней, Цзюцзю торопливо догоняла.

— Что-то случилось?

— Хм...

На вопрос Цзюцзю Шоусюэ ответила невнятно и ускорила шаг.

К югу от ворот были высажены яблони. Весной они были покрыты прекрасными поникшими бледно-розовыми цветами, но и теперь их свежая зелень радовала взор. На ветвях висели маленькие бледно-зеленые плоды.

Ступая по белому гравию меж деревьев, они вскоре вышли к узкому ручью. Перед лакированным красным мостом через ручей цвели красными цветами гвоздики. За мостом показались кусты багрянника. Это была территория Зала Цюэфэй.

Шоусюэ направилась к пруду в дальней части покоев Супруги Сороки. Ее беспокоило то присутствие, которое она ощутила прошлой ночью. Что за странное чувство? Что это было и почему она испугалась? Непонятная тревога разжигала беспокойство. Ей было крайне не по себе.

Пруд по-прежнему находился в запустении. Вокруг царила тишина. Эта тишина заставила ее нахмуриться. Время от времени ветер шевелил листву, под травой должны были прыгать и ползать насекомые — но этих живых звуков не было слышно. Словно все живое затаило дыхание.

— ...Здесь тихо.

Вэнь Ин тоже осматривался с подозрением.

— А разве тишина — это странно? — удивленно спросила Цзюцзю.

Шоусюэ оглядела окрестности и вздохнула. От того ночного присутствия не осталось и следа.

К разочарованию примешивалось облегчение. Отчего же она так испугалась?

— С Супругой Сорокой все в порядке?

Шоусюэ обратилась к Вэнь Ину.

— Если говорить о переменах... я слышал, что в последнее время у нее неважное самочувствие.

— Болезнь?

— Евнухи толком не знают. То она встает, то лежит, почти не выходит из покоев. Его Величество несколько раз навещал ее.

— Навещал... Теперь припоминаю, Гаоцзюнь как-то об этом упоминал.

Однажды, придя в Зал Йемин, он сказал, что направляется навестить больную наложницу, и ушел. Значит, речь шла об этом.

"Может ли быть связь между плохим самочувствием супруги и... тем?"

Шоусюэ снова вгляделась в пруд, но ответа там не было.

————— ⊱✿⊰ —————

— Сяоюэ!

Юноша обернулся на зов служанки.

— Супруга Сорока зовет тебя. Тебе же велено не слоняться где попало, а находиться рядом с госпожой. Как ты не понимаешь? Нам приходится тебя разыскивать!

Служанка была явно раздражена.

— Прости.

Когда он извинился, служанка слегка покраснела и отвернулась:

— ...Ну ладно.

— Давай, быстрее возвращайся. Без тебя Супруга Сорока совсем бессильна.

Служанка грубо потянула Сяоюэ за руку. Он безропотно последовал за ней.

— Удивительно, как такому юнцу удалось завоевать расположение госпожи. Хотя догадаться нетрудно — с такой-то внешностью.

Служанка обернулась и мельком глянула на Сяоюэ. Над светло-серым халатом сияло красивое лицо с бледной кожей. Длинные черные волосы не уложены в прическу, а просто собраны сзади. Супруга Сорока дозволяла ему ходить в таком виде.

"Кое-какие связи у меня есть".

Той ночью Фэн Иханг смотрел на Сяоюэ с недоумением, когда тот заявил, что хочет попасть в столицу, что у него дело в гареме.

"Ты, наверное, не знаешь, но для въезда в столицу нужен документ, удостоверяющий личность. А чтобы попасть в гарем, нужно стать евнухом. Впрочем, с твоим телом ты и так можешь войти в гарем, — добавил Фэн. — У меня есть старый знакомый среди дворцовых служащих. Попрошу его раздобыть документы, но если он откажет, на этом дело и кончится".

Судя по тону, надежды было мало, но в итоге Сяоюэ удалось попасть и в столицу, и в гарем.

— Но знаешь...

Служанка окинула Сяоюэ взглядом с головы до ног.

— Ты какой-то... жуткий.

Высказавшись, она довела его до покоев Супруги Сороки и подтолкнула в спину:

— Ну, давай.

Сяоюэ поднял взгляд на павильон.

В его глазах не читалось никаких чувств.

————— ⊱✿⊰ —————

Спустя два или три дня после встречи в храме Гаоцзюнь явился в Зал Йемин.

— Хочу кое-что тебе показать.

С обычным своим бесстрастным выражением лица Гаоцзюнь подал знак Вэй Цину, стоявшему позади, и тот принес ларец. Небольшой плоский ящик из неокрашенного дерева.

Гаоцзюнь открыл крышку. Внутри лежал грязный лоскут ткани. Шоусюэ нахмурилась.

— Это вещь, приобретенная знакомым Мин Юня. Помнишь его? Вы, кажется, однажды встречались.

— Мужчина лет сорока с таким лицом, будто он хранит в голове знания из каждой книги мира?

— ...Если подумать, он действительно так выглядит.

— И что? — поторопила Шоусюэ, и Гаоцзюнь развернул ткань.

На полотне было изображено человеческое лицо. Лицо бородатого мужчины. В местах глаз — отверстия.

— Маска?

— Маска-буцзомянь. Ее используют музыканты. Ты не видела такую?

— Слышала, но вживую не видела.

— В основном их используют на обрядах и больших пирах. — Видишь прорези для глаз? Если посмотреть сквозь них, можно увидеть мужчину.

— Ты смотрел?

— Смотрел.

"Храбрец он или просто беспечен?" — подивилась Шоусюэ. Неужели ему совсем не страшно?

Она взяла маску и приложила к лицу. Нос защипало от затхлого запаха старой ткани. Полотно доставало ей до груди, но взрослому мужчине она, вероятно, закрывала лишь горло. К верхнему краю были пришиты шнурки — их завязывают за головой, чтобы закрепить маску.

Шоусюэ заглянула в прорези для глаз. Вместо того чтобы увидеть Гаоцзюня, она различила лишь спину мужчины в белом тумане. Он был одет в выцветший серо-зеленый халат и понуро склонился.

От затхлого запаха плесени у Шоусюэ защекотало в носу, и она звонко чихнула. Сняв маску, положила ее на низкий столик нарисованным лицом вверх. Потирая нос, проговорила:

— Этот человек из дворца?

Мужчина был одет в серо-зеленый халат. Простолюдинам позволялось носить одежду лишь определенных цветов. В основном — неокрашенную, белую. Окрашенные ткани вроде серо-зеленой дозволялись лишь чиновникам, имеющим ранг. Цвета одеяний строго соответствовали рангу и должности, хотя Шоусюэ не знала всех этих тонкостей.

— Это цвет одежд Минъэрфана.

Минъэрфан — Палата музыкантов — место, где обитают дворцовые певицы и музыканты.

— Значит, мужчина был дворцовым музыкантом. Если рассуждать просто, то эта маска принадлежала тому самому мужчине, дух которого вселился в нее.

Пробормотав это, Шоусюэ внезапно осеклась и сердито посмотрела на Гаоцзюня.

— Зачем ты принес ее? Что ты собираешься делать, показав мне это?

— Я подумал, тебе будет интересно.

— Какой еще интерес! Глупец.

— Вот как.

Гаоцзюнь казался растерянным. Хотя понять это было непросто.

— Сложно.

За спиной Гаоцзюня Вэй Цин метал убийственные взгляды. К этому Шоусюэ уже привыкла и не обращала внимания, но Гаоцзюнь был столь серьезен, что это вызывало у нее смешанное чувство раздражения и неловкости.

— ...Призраков в гареме и так хватает. Мне нет нужды связываться с мертвыми — с теми, кто страдает от боли.

Когда она так объяснила свои мысли, Гаоцзюнь понимающе кивнул:

— А, ясно. Это... ты права. Прости.

Смиренно произнеся это, он попытался убрать маску. Шоусюэ схватила его за руку, останавливая.

— Если ты покажешь такое и тут же спрячешь, дурные мысли не дадут мне спать спокойно.

Гаоцзюнь попеременно смотрел то на лицо Шоусюэ, то на ее руку, затем произнес:

— Понятно, — и отдернул руку, которой собирался убрать маску.

Шоусюэ поспешно убрала свою руку. "В конце концов, нет ничего особенного в том, что я коснулась его руки. Это и не впервые". И все же она странно смутилась.

— Что-нибудь известно об этой маске? Кто был тот мужчина?

— Кто он — неизвестно. Знакомый Мин Юня надел маску на пиру, и тогда мужчина, стоявший спиной, обернулся.

— Обернулся?

— Да.

"Почему же?"

Гаоцзюнь смотрел на задумавшуюся Шоусюэ.

— Ты всегда так серьезно размышляешь о призраках.

Шоусюэ подняла на него взгляд.

— ...Больше мне нечем заниматься.

Эти слова, невольно сорвавшиеся с губ, оказались на удивление искренними.

— Единственное, на что я способна здесь, — помочь призракам обрести покой.

Сказав это, она с горечью усмехнулась.

— Впрочем, порой и это мне не удается.

Проводить здесь время, тянущееся до самой смерти и кажущееся бесконечным. Если нельзя общаться с людьми, остается общаться лишь с призраками. Даже если не хочется — у Шоусюэ нет другого выбора.

— Призраки пленены жизнью. Хотя уже мертвы. Они скованы воспоминаниями и чувствами из прошлой жизни. Мне хочется освободить их.

"Раз уж мне самой не вырваться".

Какое искаженное желание.

— ...Ты...

Гаоцзюнь пристально смотрел на выражение лица Шоусюэ.

— С тех пор как мы познакомились, ты стала гораздо больше говорить. О своих чувствах.

Шоусюэ сомкнула и крепко сжала губы.

— Помогая призракам обрести покой, ты спасаешь и живых. Ты спасаешь больше людей, чем думаешь. И не только когда дело касается призраков.

Голос Гаоцзюня звучал спокойно, и его слова ложились на сердце Шоусюэ мягко, словно первый снег.

Шоусюэ не нашлась что ответить и отвела взгляд от Гаоцзюня. Внезапно он тихо коснулся ее души. Она не могла понять — это смущает ее или радует. Однако в ее груди разлилось приятное тепло.

— Ты говорил, что мужчина обернулся на пиршестве?

Она насильно вернула разговор к прежней теме.

— Да, — ответил Гаоцзюнь.

— Если был пир, то наверняка были и музыканты?

— А... да, пожалуй. Раз это крупный торговец, он мог нанять достойных музыкантов.

— Если человек в маске был музыкантом, возможно, он отреагировал на звуки музыки.

Гаоцзюнь скрестил руки на груди.

— На звуки музыки?

— Существует множество различных музыкальных инструментов, но на пиршествах обычно используют…

— Цинь, юэцинь, пипу, кунхоу, ди, сяо, шэн и юй*... Примерно это?

[*В оригинале:

琴 (Qín) — цинь — семиструнная цитра, один из древнейших китайских музыкальных инструментов.

月琴 (Yuèqín) — юэцинь — "лунная гитара", четырехструнный щипковый инструмент с круглым корпусом.

琵琶 (Pípá) — пипа — четырехструнная китайская лютня грушевидной формы.

箜篌 (Kōnghóu) — кунхоу — угловая арфа.

笛 (Dí) — ди — поперечная флейта.

簫 (Xiāo) — сяо — продольная флейта.

笙 (Shēng) — шэн — губной орган (духовой инструмент с бамбуковыми трубками).

竽 (Yú) — юй — древний губной орган, предшественник шэна.]

Гаоцзюнь загибал пальцы, перечисляя. Некоторых инструментов Шоусюэ не знала.

— Если дать этой маске послушать музыку, быть может, он снова обернется.

Если мужчина отреагирует, они смогут узнать больше.

— В таком случае, вместо того, чтобы играть на чем попало, я думаю, лучше уточнить у того торговца какой инструмент использовался на пиршестве.

— Попрошу Мин Юня, — проговорил Гаоцзюнь и поднялся.

— Уходишь?

— Да, а что?

Шоусюэ пристально посмотрела на Гаоцзюня.

— Если у тебя есть дело, могу еще побыть.

Гаоцзюнь снова сел. Шоусюэ нахмурилась.

— Никаких дел нет.

Ее вдруг охватило безотчетное раздражение.

— Ты сам являешься без всяких дел, а от меня требуешь, чтобы они были?

Гаоцзюнь расширил глаза.

— ...Вовсе нет.

На миг показалось, что уголки его губ дрогнули.

— Тогда давай выпьем чаю, как подобает друзьям.

Гаоцзюнь мельком взглянул на Вэй Цина, и тот молча направился на кухню.

"Даже если я его задержу, он все равно не расскажет о главном", — подумала Шоусюэ. "Понимает ли он это? Гаоцзюнь так заботится о моих чувствах, но о себе не говорит ни слова".

————— ⊱✿⊰ —————

Через несколько дней Гаоцзюнь пришел с ответом.

— На пиру играли на флейте и пипе. Говорят, это были не собственные музыканты хозяина, а минбан*, приглашенные только на тот вечер.

[*Минбан — группа странствующих наемных артистов и музыкантов.]

— Наемные...

— В таком случае, думаю, человек в маске отреагировал на звук пипы.

— Почему?

Гаоцзюнь снова открыл принесенный ларец и достал тканевую маску.

— На масках-буцзомянь прорези делают по-разному, в зависимости от инструмента.

Гаоцзюнь развернул полотно и пояснил:

— Прорези сделаны только для глаз.

Он указал на область рта.

— Для ди делают разрез сбоку рта. Туда вставляют флейту и дуют. Для сяо делают вертикальный разрез на губах. Для других инструментов разрезы не нужны.

На этой маске разрезов не было.

— Эта маска принадлежала музыканту, игравшему не на флейте. Тебе не кажется, что музыкант отреагировал на звук того же инструмента, на котором играл сам?

Человек в маске, возможно, был музыкантом, игравшим на пипе.

— Потому я и думаю, что стоит дать ему послушать пипу.

— На самом деле, я уже пробовал. Я вызвал человека из Палаты музыкантов и велел играть на пипе, но мужчина в маске не обернулся.

— Значит, он все-таки не был музыкантом, игравшим на пипе.

— Тогда почему он обернулся? Неужели, не будучи флейтистом, он отреагировал на звук флейты?

Оба погрузились в размышления.

— Минбан... — пробормотала Шоусюэ. Услышав это слово, она тотчас подумала о Вэнь Ине.

— ...Вэй Цин.

Вэй Цин откликнулся на ее зов с озадаченным лицом.

— Да, госпожа. Что прикажете?

— Снаружи должен быть Вэнь Ин. Позови его.

— Вэнь Ина? — переспросил Гаоцзюнь.

— Хочу кое о чем расспросить. Если речь о минбане, лучше спросить Вэнь Ина. Он был среди них.

— Правда? — Гаоцзюнь обернулся к Вэй Цину, и тот с удивлением посмотрел на Шоусюэ.

— Да. — Он помолчал. — Откуда вы знаете, госпожа?

— Вэнь Ин рассказал мне.

— Он сказал вам? Неужели...

— Это было неправильно с моей стороны? Я никому больше не говорила.

— Нет, дело не в этом. Прошу прощения. Я просто удивлен, — пояснил он.

Затем Вэй Цин тотчас вышел за дверь, чтобы позвать Вэнь Ина.

— Евнухи не любят рассказывать о своем прошлом. Вэнь Ин, должно быть, очень тебе доверяет.

— Не знаю, было ли это доверие…

Шоусюэ вспомнила тот рассказ Вэнь Ина, исторгнутый словно с кровью, и его слезы. Она сжала губы. "В тот раз Вэнь Ин доверил мне свое сердце".

"Смогу ли я оправдать это доверие?" — подумала Шоусюэ.

Вэй Цин вернулся с Вэнь Ином. Шоусюэ подозвала его к себе.

— Я хочу расспросить о музыкальных инструментах, которыми пользуются музыканты минбана.

— Слушаю.

Вэнь Ин опустился на колени, но Шоусюэ помогла ему встать.

— Эти инструменты... они чем-то особенные? Отличаются ли от тех, которыми пользуются, скажем, музыканты из Минъэрфана?

Вэнь Ин на мгновение задумался.

— В основном они одинаковы, полагаю.

— "В основном"?

— Я не знаю обо всех минбанах. Их традиции сильно различаются в зависимости от местности. Насколько мне известно, необычный инструмент был лишь у одного человека.

— Всего у одного?

— Да. Музыкант из того минбана, где я был, играл на пипе.

— Пипа.

Взгляды Вэнь Ина и Шоусюэ встретились. Музыкант, игравший на пипе, из той группы, где был Вэнь Ин. Шоусюэ ничего не сказала, но Вэнь Ин слегка кивнул.

— Это была миниатюрная девушка. Пипа была небольшого размера, чтобы ее тонкие руки могли легко ее держать, и она мастерски на ней играла. Инструмент был примерно на размер меньше обычного. У обычной пипы четыре струны, а у той было пять. Головка — верхняя часть пипы — обычно изогнута, но у той пипы она была прямой. Говорили, что это пипа с западных островов. К западу от провинции Дунчжоу есть остров Чжанчжандао — остров изгнанников. Я слышал, что первым ее изготовил какой-то чужеземец, но не знаю, правда ли это. В окрестностях Дунчжоу такие пипы встречаются часто, но здесь они редки. Я видел только ту, что была у девушки.

— Гаоцзюнь, — не оборачиваясь к нему, позвала Шоусюэ. — Что известно о пипе, на которой играли на пиршестве того торговца?

— Ничего, — ответил Гаоцзюнь. — Только... я слышал, что музыкантом, игравшим на пипе, была женщина.

— Что?

Шоусюэ обернулась к Гаоцзюню.

— Тот минбан носит прозвище "Красный Воробей", а предводителем был некто по фамилии Ша. Это подтверждено копией личных документов, так что ошибки быть не может.

Шоусюэ снова посмотрела на Вэнь Ина. Он застыл в оцепенении.

— Это та группа, где я был.

— Значит...

Женщина, игравшая на пипе...

— Выходит, на том пиру звучала именно та необычная пипа.

— Пипа с острова Чжанчжандао? — Гаоцзюнь скрестил руки на груди. — Лучше всего было бы раздобыть пипу той группы, но они уже покинули столицу.

— Вот как, — Шоусюэ разочарованно поникла.

— Но... если речь о пипе заморского происхождения, кое-какая мысль у меня есть. Правда, не знаю, привлечет ли она внимание человека в маске.

— Она что, в Палате музыкантов?

— Нет, — ответил он. — В сокровищнице Дворца Нингуан.

Когда Гаоцзюнь предложил пойти туда, Шоусюэ отказалась. В сокровищнице служит евнух-страж Юйи. Шоусюэ побаивалась этого евнуха. Рядом с ним она чувствовала себя так, будто стоит перед дверью, которую нельзя открывать.

Гаоцзюнь ушел с Вэй Цином, чтобы проверить пипу. Шоусюэ подняла взгляд на стоявшего рядом Вэнь Ина.

— Если расспросить о том, как живут люди из "Красного Воробья", можно было бы узнать больше.

— Нет, — Вэнь Ин тотчас покачал головой. — Не нужно. Если они живы и здоровы, этого достаточно.

Вэнь Ин слегка улыбнулся.

— После того как меня отправили в гарем, я беспокоился, не отобрали ли у них документы, не лишились ли они возможности зарабатывать на жизнь. Но Вэй Цин уже проверял это раньше. Когда я спрашивал, их уже не было в столице, но, похоже, они продолжали выступать.

— И Си Эр тоже, — тихо пробормотал он.

— Си Эр?

— Девушка, игравшая на пипе. Говорят, у нее репутация одной из лучших исполнительниц.

— ...Понятно.

Шоусюэ подумала, что он принял решение больше не встречаться с ними.

— Госпожа, — Цзюцзю выглянула из двери, ведущей к кухне. — Подать вам ранние сливы, присланные Его Величеством?

— Да, пожалуй...

Не успела Шоусюэ договорить, как из-за спины Цзюцзю показалось лицо Исыхи. На руках у него сидел Синсин. Исыха стал опекуном Синсина. Эта недружелюбная птица ни к кому не привязывалась, но Исыху почему-то полюбила. Судя по всему, он только что вернулся с ней с прогулки.

— Исыха, Синсин не набрасывался на людей и не кусался?

— Да, он очень послушный, госпожа.

"Послушный?.." — Шоусюэ сильно в этом сомневалась, но Исыха, похоже, искренне так считал.

Мальчик опустил Синсина на пол, но не ушел, а остался стоять, беспокойно поглядывая на Шоусюэ.

"Наверное, его интересуют сливы", — подумала Шоусюэ и поманила его.

— Можешь съесть несколько слив с нами.

— А? То есть... нет, не в этом дело... Благодарю вас!

Исыха в смущении подошел ближе.

— Тогда я откланяюсь.

Вэнь Ин собрался уйти, но Шоусюэ остановила его:

— Поешь слив, прежде чем уйдешь.

— Нет, я...

Вэнь Ин начал было отказываться, но приказ есть приказ, и он покорился.

— Простите...

Исыха робко обратился к Вэнь Ину.

— Я слышал, что вы замолвили за меня слово, чтобы я мог служить при Супруге Вороне. Я хотел поблагодарить вас, но никак не мог встретиться. Прошу прощения. Большое вам спасибо.

Исыха говорил старательно, еще с запинками, тщательно выговаривая каждое слово. Оказывается, он волновался потому, что хотел это сказать.

— ...Я сделал это ради госпожи, а не ради тебя.

Вэнь Ин выглядел растерянным.

— Мне это очень помогло. Потому я и благодарю вас.

Исыха был прям и искренен. Вэнь Ин растерялся еще больше.

— Понятно. Рад за тебя.

Цзюцзю принесла сливы, разложенные в чашах. Небольшие плоды в красно-фиолетовой кожице были полны силы и сочности, готовой брызнуть наружу. По комнате распространился сладкий аромат. Шоусюэ раздала по плоду Вэнь Ину и остальным, взяла себе, присела на подоконник решетчатого окна и откусила прямо с кожурой. Плод был упругим, словно сопротивлялся зубам.

Летом все вокруг полно мощи, все наполнено кипучей жизнью. Даже ночами стрекот насекомых столь громок, что скрадывает густоту мрака. С усилением дневного света тень богини У Лянь Няннян становится тоньше. Наступил сезон Владыки Лета.

Шоусюэ, смотревшая в окно, обернулась к Исыхе.

— ...Тот евнух, что был твоим наставником. Я слышала, он болен. Ты знаешь об этом?

Исыха, вгрызавшийся в сливу, вытер липкий рот.

— Да, знаю. Но я не думаю, что он болен.

— Что ты имеешь в виду?

— Учитель... впрочем, он уже не учитель... он боится. Боится всего на свете. Звука ветра, шагов, теней — всего.

— Чего же он так боится?

— Вас, госпожа.

От слов Исыхи Шоусюэ широко раскрыла глаза.

— Меня?

— Когда вы спасли меня, госпожа, вы сказали, чтобы он не истязал меня, иначе ничем хорошим это не кончится. И еще: "Я уже знаю твое имя".

— Ах да.

Она его запугала. Угрозой проклясть, используя его имя.

— Неужели та угроза подействовала слишком сильно?

— Думаю, да. С тех пор он очень боялся. Говорил, что увидел в ваших глазах чудовище.

Шоусюэ ахнула, потеряв дар речи.

— Чудовище? В моих глазах?

— ...Исыха.

Вэнь Ин укоризненно окликнул мальчика, и тот вздрогнул.

— Пр-прошу прощения. То есть... он так испугался, что ему показалось. В глазах госпожи нет никакого чудовища.

Шоусюэ крепко сжала собственную руку. Что же увидел тот евнух в ней? Чудовище…

— …..

Она вспомнила тот случай, когда чуть не потеряла себя. Когда Бинъюэ взял в заложники Цзюцзю и причинил ей боль. Внутри нее бушевали ярость и сила, которые она не могла остановить. Ощущение, будто она — не она.

Что же тогда завладело Шоусюэ?

Внезапно ее пробрал холод, словно тень нависла над ее сердцем. Капля холодного пота скатилась по спине.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день, ближе к вечеру, от Гаоцзюня прибыл посланец. Вэй Цин.

—Не могли бы вы, пожалуйста, посетить Зал Аочжи?

Это был один из павильонов во внутренних покоях, где обитал император. Шоусюэ решила взять с собой Вэнь Ина. Оставленная Цзюцзю надула губы, а Исыха принялся ее утешать.

— Нашлась ли в сокровищнице пипа?

— Спросите у Его Величества, — бесцеремонно отрезал Вэй Цин.

Он выглядел странно угрюмым, хотя, может, это было его обычным состоянием.

Они прошли через врата Линьгай, соединяющие гарем с внутренними покоями. Стражники у ворот с тупыми лицами во все глаза таращились на Шоусюэ. Она была одета как Супруга Ворона — в черном одеянии с пионами в волосах.

Зал Аочжи был небольшим павильоном, расположенным ближе к гарему, чем Дворец Нингуан. Глазурованная черепица сияла в лучах заходящего солнца, красные лакированные колонны чернели в тени. Все двери, выходящие на внешнюю галерею, были распахнуты настежь, и изнутри доносились звуки музыки. Перебор струн — должно быть, пипа. Высокие сухие звуки тихо отзывались эхом, отзвук мягко расходился вокруг. Словно капля, падающая на водную гладь и рождающая плавную рябь. В воздухе разливался тонкий аромат благовония. Похоже, это был Хуаншусян — благовоние, которое Шоусюэ любила возжигать в своих покоях.

Пройдя по каменным плитам и поднявшись по ступеням, Шоусюэ увидела Гаоцзюня, сидевшего на низком ложе в зале и внимавшего звукам пипы. У дверей, словно каменные изваяния, застыли сопровождавшие его евнухи. Заметив вошедшую Шоусюэ, Гаоцзюнь поднял руку, велев музыканту остановиться. Сидевший наискосок перед Гаоцзюнем музыкант был одет в серо-зеленый халат и держал пипу необычной формы. Прекрасный инструмент, инкрустированный орнаментом из черепахового панциря и перламутра.

— Это пипа заморского происхождения из сокровищницы.

Гаоцзюнь предложил Шоусюэ сесть на стоявший рядом стул.

— Из палисандра, инкрустирована черепаховым панцирем и перламутром морского ушка. Она меньше обычной пипы, гриф прямой. И пять струн.

Те же особенности, что описывал Вэнь Ин. Шоусюэ взглянула на него, и он кивнул ей.

— По форме она точно такая же, как та, что была у Си Эр. Хотя ее пипа не была столь роскошной и изысканной.

Рядом с Гаоцзюнем стоял деревянный ларец. Он открыл крышку и достал маску.

— Посмотри.

Шоусюэ взяла маску, развернула и заглянула в прорези для глаз. Гаоцзюнь снова велел музыканту играть на пипе. Зазвучала мягкая сухая мелодия.

Шоусюэ застыла. Мужчина по ту сторону прорезей смотрел на нее. Щеки впалые, глаза запавшие. Под темными, осунувшимися веками зрачки горели ярким светом. Лицо бледное, сухие, обескровленные губы слегка приоткрыты.

Она оторвала взгляд от прорезей и посмотрела на пипу. Судя по всему, именно эти звуки притягивали мужчину. Почему? Вернув взгляд к прорезям, Шоусюэ вздрогнула. Совсем близко были глаза. Глаза смотрели на нее. Налитые кровью, зрачки испускали неестественное свечение. Глаза человека в маске.

Она невольно отстранилась.

— Он смотрит сюда, верно?

Гаоцзюнь произнес это совершенно спокойно. Шоусюэ кивнула.

— Должно быть... он очень привязан к звукам этой пипы.

— Действительно.

Гаоцзюнь велел остановить музыку.

— Послушай, что скажет этот человек.

Он указал взглядом на музыканта. То был пожилой мужчина в серо-зеленом халате. Волосы, уложенные в прическу, почти полностью поседели, худое лицо и руки иссохли, изборождены глубокими морщинами. Только пальцы были красивы — длинные, изящной формы. Наверное, оттого, что он играл на пипе.

Музыкант представился как Цзоцю Яо. Он служил в Палате музыкантов с восемнадцати лет. Теперь больше не выступал на пирах и обрядах, а занимался обучением молодых музыкантов. В отличие от плавной игры на пипе, Яо говорил глухим голосом, запинаясь.

— Недавно по повелению Его Величества юноша из Минъэрфана явился играть на пипе. Услышав его рассказ... я подумал, что призрак, вселившийся в маску-буцзомянь, возможно, тот человек, которого я знал. Сегодня, когда прибыл посланец, чтобы призвать музыканта для игры на этой пипе, я доложил об этом.

— Кто же тот человек, которого ты знал?

— Он тоже был музыкантом из Минъэрфана. Мы были примерно одного возраста, поступили в Палату музыкантов в одно время. Я и он — оба играли на пипе, но он уже тогда слыл мастером. И пипа, которую он любил... была пятиструнной.

Его звали Цифу Шиби, родом он был с западного острова Чжанчжандао. С того самого острова, где изготавливали пятиструнные пипы.

— Шиби был молчаливым человеком. Ни с кем не сближался, постоянно перебирал пипу. Отчасти это оттого, что пятиструнную пипу сложнее настраивать, чем четырехструнную. У четырехструнной головка изогнута, ее легче подстраивать прямо во время игры. На пятиструнной играют, перебирая струны пальцами, на четырехструнной — ударяя плектром*, да и звук у них разный. Пятиструнная пипа — инструмент своенравный. Кроме Шиби, я не знал музыканта, который владел бы им столь свободно. Когда он перебирал струны, рождался звук, недоступный другим. Звук, словно окутанный моросящим дождем, тихо проникающий в самую глубину сердца.

[*Плектр, также медиатор — небольшая пластинка, кольцо или "коготок", используемые для защипывания струн при игре на щипковых музыкальных инструментах. Он позволяет извлекать более громкий, четкий и яркий звук, чем пальцы.]

Яо говорил, опустив взгляд на пипу, которую держал в руках. Казалось, он обращался не к Шоусюэ, а к самому инструменту.

— Вопреки той красоте, которую рождали его звуки, Шиби был угрюмым и неприветливым человеком. Днем и ночью он молча оттачивал свое мастерство, не интересуясь ничем другим. Ему хватало возможности играть на пипе. Я завидовал и одновременно страшился. Когда он играл, порой казалось, будто в него вселился демон — от этого бросало в дрожь. Я думал, что он живет лишь ради того, чтобы играть на пипе. И опасался: что с ним станется, если он это потеряет? И мои опасения, увы, оправдались.

Яо устало замолчал.

— То есть? — Шоусюэ мягко подтолкнула его к продолжению рассказа.

Она заметила, что он ни разу не взглянул в сторону маски.

— Словом, он совершенно не умел ладить с людьми, и недоброжелателей среди товарищей у него было немало. Была и зависть. По причине своего нрава он не мог развлекать гостей на пирах. Как ни прекрасна была его игра, в ней не хватало приятности. ...Не было какого-то решающего случая. Но постепенно Шиби все реже и реже приглашали выступать. Чем реже его приглашали, тем острее, отточеннее становилась его игра, когда он все же выходил на люди, затмевая всех остальных. Из-за этого его еще больше сторонились. Слишком выдающийся звук нарушает гармонию общего звучания. Не имея возможности показать свое мастерство, Шиби оставался в Минъэрфане и лишь совершенствовал свое искусство. Днем и ночью слышались звуки его пипы. Без малейшего отдыха, непрерывно...

— Это было ужасно, — голос Яо дрогнул, словно он вновь переживал те времена.

Шоусюэ не стала перебивать, позволяя ему говорить.

— Ест ли он, спит ли — были, конечно, такие опасения, но еще невыносимее было то, что весь день звучала его пипа. Нас словно непрестанно упрекали звуками, намного превосходящими наши собственные. Некоторые товарищи жаловались, но он не прекращал играть. Я тоже не выдержал и отправился к нему. Он целыми днями не покидал комнаты, обнимая пипу. Увидев его после долгого перерыва, я ужаснулся. Щеки запали, лицо побледнело, тело страшно исхудало. Лишь зрачки в запавших глазах неестественно сияли, а руки без остановки перебирали струны. И струны пипы, и дека почернели от грязи. Это была кровь Шиби. Когда играешь без отдыха, пальцы, разумеется, травмируются. Кожа слезала, руки были в крови, но он совершенно не обращал на это внимания и продолжал играть. "Шиби", — позвал я его по имени, но он даже не взглянул на меня. Мне показалось, что душа его уже пересекла море, и я вырвал пипу из его рук. Тогда он с криком набросился на меня. Он яростно размахивал кулаками, и я получил множество ударов. Но я знал, что не должен отдавать ему пипу. Если он продолжит так играть, он умрет. Я отчаянно прижимал инструмент к груди. Теперь я удивляюсь, почему был столь одержим этой мыслью. Ведь я не был его другом, совсем нет... Вскоре на шум сбежались товарищи и скрутили его. Буйствующего Шиби заперли в комнате, разлучив с пипой. Он кричал, требуя вернуть инструмент, стучал в дверь, но к ночи, должно быть, смирился и затих. А наутро мы нашли его повесившимся в комнате.

Договорив до этого места, Яо поднял лицо. Взгляд его ни на чем не останавливался. Выдохнув тонкой струйкой воздух, он снова заговорил.

— У меня осталась пипа Шиби, пропитанная кровью. Следовало положить ее в гроб, но я был слишком потрясен. Я вспомнил о ней лишь после похорон, вернувшись в свою комнату. ...Той ночью зазвучала пипа. Пипа Шиби. Звук, недоступный другим, — словно дождь, проникающий в сердце. Звук исходил не от инструмента. Хоть он и был тих, но слышался повсюду в Минъэрфане, где бы ты ни находился. Мы с товарищами затряслись от страха. Подумали, что дух Шиби не смог отправиться за море и все еще блуждает здесь. Не дожидаясь утра, мы сожгли его пипу в саду. Тогда звуки смолкли. Все облегченно вздохнули, но я тревожился. Ведь Шиби, должно быть, затаил на меня обиду. Это я отнял у него пипу. Я обыскал его комнату. Боялся, что если останется хоть что-то из его вещей, он вернется. Вещей было немного. Кисть, тушечница, тушь, поношенная одежда и еще... маска-буцзомянь. Вот эта маска.

Яо впервые взглянул на тканевую маску. Но тут же отвел взгляд.

— Сжигать все было долго, проще выбросить — да и тушечница не горит, — потому я попросил слугу отнести вещи Шиби куда-нибудь подальше и выбросить. Тогда я наконец успокоился. Даже подумать не мог, что маска сохранилась.

Слуга ли продал ее, вместо того, чтобы выбросить, или кто-то подобрал выброшенную вещь и продал — неизвестно, но маска-буцзомянь уцелела.

— В Минъэрфане больше не слышалось звуков пипы, он не являлся. Но его душа так и не пересекла море, она осталась здесь.

Лицо Яо окаменело. Он боялся.

— Шиби хочет получить пипу. Он хочет вернуть отнятый инструмент. Я... в тот раз, когда вырвал у него пипу, я вовсе не беспокоился о нем. Я прикрылся этим благовидным предлогом, чтобы отнять у него музыкальный дар. При мысли, что мне это удастся, я испытывал даже ликование. Потому я так отчаянно не хотел выпускать пипу из рук. Больше всех товарищей его таланту завидовал именно я. Потому... это моя вина, что он не может отправиться в райские земли.

С побледневшим лицом Яо произнес эту исповедь. Голос его звучал мучительно, словно он изрыгал ком из глубины глотки.

Шоусюэ опустила взгляд на маску. Даже не заглядывая в прорези для глаз, она словно видела ярко горящие зрачки Шиби.

— ...Возможно, мне следует назвать его демоном музыки. Человек, одержимый музыкой. Даже в смерти эта страсть не угасла. Не отними ты у него пипу, он, вероятно, превратился бы в демона еще при жизни. В этом смысле можно сказать, что ты дал Шиби возможность умереть человеком.

Яо, не поднимая головы, покачал ею.

— Я вовсе не с такими мыслями отбирал у него пипу.

— Мне безразлично, о чем ты думал, — отрезала Шоусюэ. — Независимо от твоих намерений, Шиби не стал демоном.

Яо поднял лицо, посмотрел на Шоусюэ и молча кивнул.

Шоусюэ развернула маску и подняла перед собой.

— Если сейчас дать этому человеку пипу, его одержимость не исчезнет, а лишь усилится и окостенеет. Тогда он действительно может превратиться в демона.

"Что же делать?" — размышляла Шоусюэ и перевела взгляд на пипу в руках Яо.

— Гаоцзюнь, нельзя ли сжечь эту пипу?

— Сжечь...

Гаоцзюнь не изменился в лице — возможно, просто не успел, — но выглядел ошеломленным.

— ...Это невозможно. Совершенно.

— Понятно.

— Вещи из сокровищницы — не мое личное имущество, я не могу распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Ясно. Тогда, быть может, в Палате музыкантов найдется пятиструнная пипа?

Шоусюэ обратилась к Яо.

— Сейчас в Минъэрфане нет музыкантов, играющих на пятиструнной пипе, так что, полагаю, нет... Но если поискать, возможно, найдется какой-нибудь старый инструмент.

— Желательно такой, которым уже никто не пользуется. Поищи.

Гаоцзюнь подозвал Вэй Цина и отправил его вместе с Яо в Палату музыкантов. Она находилась за пределами дворцового города, так что дорога туда и обратно займет немало времени. Гаоцзюнь велел подать Шоусюэ чай. К нему прилагались лепешки с белым медом. Шоусюэ принялась их уплетать, а Гаоцзюнь, облокотившись на подлокотник, наблюдал за ней.

— Гаоцзюнь, ты ведь понимаешь?

— Что?

— Я не исполняю просьбы безвозмездно. Тебе придется заплатить.

— ...Но просьбу Исыхи ты, кажется, выполнила даром?

Шоусюэ перестала жевать и метнула на Гаоцзюня взгляд.

— Ты говоришь мне вымогать деньги у ребенка?

— Разве это не несправедливо?

— Мне нет нужды быть справедливой. Я сама решаю. Мое право.

Неожиданно Гаоцзюнь фыркнул и рассмеялся.

— Вот как. Я бы тоже хотел так ответить. Завидую тебе.

Шоусюэ впервые видела, как Гаоцзюнь смеется, потрясая плечами. Евнухи у дверей тоже выглядели изумленными.

Но Гаоцзюнь тут же спрятал улыбку.

— Нет. Я сказал лишнее. Мне не следовало говорить тебе, что я завидую.

Шоусюэ смотрела на Гаоцзюня. "Этот человек слишком серьезен".

— Я не обращаю внимания на такие мелочи. Говори что хочешь. Если мне не понравится, я скажу.

— Я не хочу, чтобы ты думала обо мне "не нравится".

— ...

Шоусюэ изрядно поморщилась. "Какая морока".

— Ты сейчас так подумала?

— Нет. Я подумала: "Какая морока".

— Это лучше, чем "не нравится".

"Лучше ли?" — подумала Шоусюэ, но выяснять это было утомительно, и она промолчала. Вместо этого положила в рот еще одну медовую лепешку.

— Чем наградить тебя на этот раз? Сладостями? Или предпочтешь фрукты?

— Перестань думать, что меня можно задобрить едой.

— Если хочешь чего-то другого, я распоряжусь.

— ...Нет.

Когда она угрюмо ответила, Гаоцзюнь слегка усмехнулся.

Пока они так препирались, вернулись Яо и Вэй Цин. Яо держал в руках небольшой инструмент — старую пятиструнную пипу.

— Подойдет ли такая?

— Да. Сыграй на ней.

Яо положил пипу на колени и, начиная с конца, перебрал струны. Повозившись с головкой, настроил струны, затем снова, словно проверяя, перебрал короткую мелодию. Закончив с этим, он снова взял пипу и начал играть плавную мелодию.

Звуки были прекрасны. Сухие высокие ноты походили на прохладный ветер, скользящий по каменным плитам. Легко ложились на слух, приятно.

Шоусюэ вынула из волос пион. Легко дунув на лепестки, превратила их в мелкий серебряный песок, который осыпался на маску-буцзомянь. Мерцающие искорки света, гасли, коснувшись маски.

— Цифу Шиби.

Шоусюэ позвала его по имени. Некоторое время ответа не было. Но, чуть подождав, она услышала среди звуков пипы хриплый голос, похожий на вздох. Из прорези для глаз высунулся белый палец. Яо отшатнулся, но Шоусюэ взглядом велела ему не останавливаться, и он продолжал играть с напряженным лицом.

Белые пальцы скрутились, показалась искаженная кисть. Кисть, состоявшая из одних костей и кожи, как у старика. Затем — иссохшая, словно сухое дерево, рука. Рукав ветхого халата. Рука копошилась в воздухе, нащупывая опору, и вдруг показалось плечо. Из крошечной прорези для глаз, откуда, казалось бы, никак не пролезть, выходило тело мужчины. Мужчина оперся руками о столик и выполз наружу. Бледное, изможденное лицо. Губы сухие, потрескавшиеся. Лишь зрачки в запавших, затененных глазах излучали зловещий свет и беспокойно двигались.

Мужчина поднял глаза. Яо затрясся, но прикусил губу, с трудом сдерживая крик. Мужчина не отрывал взгляда от пипы. Он медленно пополз к инструменту. Яо явно хотел убежать, но, как истинный музыкант, продолжал, дрожа, перебирать струны. Словно влекомый звуками, мужчина протянул руку. Его пальцы вот-вот коснутся струн — и вдруг рассыпались песком, исчезли. Нет, не исчезли — их поглотили звуки пипы.

Чем ближе приближалось тело мужчины к пипе, тем больше оно рассыпалось, словно зыбучий песок, и поглощалось инструментом. Руки рассыпались песком, исчезли плечи, лицо. Песчинки мерцали, словно серебро. Исчезли ноги, и наконец носки туфель, оставив легкое мерцание, растворились в воздухе. Шоусюэ велела продолжать играть еще некоторое время.

— Довольно.

Шоусюэ подняла руку, останавливая музыканта, взяла у Яо пипу и, подхватив вместе с тканевой маской, поднялась. Выйдя на внешнюю галерею, спустилась по ступеням. Солнце уже село, и сумерки опустились на сад. Бутоны акации, растущей возле павильона, чернели в полумраке. Положив пипу и маску у дерева, Шоусюэ отошла. Из пипы поднялось бледно-розовое пламя. Оно не жгло. Это было спокойное пламя. В синей тьме оно мерцало нежным светом. Огонь медленно лизал пипу и маску, беззвучно пожирая их с краев. Не было неприятного запаха горящих вещей — лишь благоухание цветов разливалось вокруг. Бледно-розовое пламя временами белело, трепетало, окутывая пипу и маску. В миг, когда все почти догорело, раздался звук перебираемой струны, и его отзвук остался в воздухе даже после того, как пламя погасло.

Вернулась тьма.

Шоусюэ поднялась к павильону. Яо все еще стоял перед дверями.

— Теперь Шиби пересек море.

Услышав эти слова, Яо опустился на колени и глубоко поклонился в знак благодарности.

Отправив Яо обратно в Палату музыкантов и выйдя из павильона, Гаоцзюнь посмотрел на небо.

— Совсем стемнело. Вэй Цин проводит тебя.

— Не нужно. Со мной Вэнь Ин.

— Один стражник хорошо, а два лучше.

— ...Ты вообще понимаешь, кому это говоришь?

Шоусюэ была поражена. Ночь находилась под властью Супруги Вороны.

— Не стоит слишком полагаться на собственную силу. Вспомни хоть иногда, что тебе всего шестнадцать лет.

Шоусюэ поморщилась, но Гаоцзюнь навязал ей Вэй Цина и удалился. За Гаоцзюнем вереницей следовали евнухи.

Вэй Цин зажег ручной фонарь и зашагал впереди. Он беспрекословно повиновался приказам Гаоцзюня, но и не скрывал своего недовольства Шоусюэ. Вот и сейчас Вэй Цин выглядел угрюмым.

— Гаоцзюнь устал?

Миновав врата Линьгай, Шоусюэ обратилась к шедшему впереди Вэй Цину. Тот мельком оглянулся.

— Господин всегда занят, так что не бывает времени, когда бы он не был уставшим.

— Раз он так занят, зачем приходит ко мне с просьбами?

Вэй Цин сверкнул на Шоусюэ сердитым взглядом. Пожалуй, лишь этот человек осмеливался так смотреть на Супругу Ворону.

— Это я хотел бы спросить у вас.

— Тебе следовало его остановить.

— Я не могу позволить себе столь дерзкий поступок.

— Но это не значит, что ты можешь срывать свое дурное настроение на мне.

Вэй Цин нахмурился.

— Я вовсе не срываюсь.

"Тогда что это за выражение лица?" — хотелось сказать Шоусюэ.

— Ступай обратно. В качестве стражника у меня есть Вэнь Ин.

— Я не могу ослушаться приказа своего господина.

Шоусюэ замолчала. Чувствовала, что разговор совершенно не клеится.

— ...Прежде у нас была общая проблема — вдовствующая императрица.

Пройдя еще немного, Вэй Цин неожиданно заговорил.

— Пока она была жива, кое-что притаилось. Теперь же, после ее смерти, это становится оковами для Его Величества.

Шоусюэ смотрела на спину Вэй Цина. Слова были иносказательными, но смысл был ясен.

Что тревожит императора во все времена, в общем-то известно.

Внешние родственники — родня наложниц.

— Самая влиятельная наложница в гареме сейчас — Хуанян, верно? Ее дед — первый советник, кажется.

— Первый советник Юнь был ближайшим сподвижником Его Величества еще со времен, когда он был наследным принцем.

— Понятно. Значит, сейчас род Юнь — самый могущественный. Гаоцзюнь намеренно взял в жены Хуанян, чтобы избежать бедствий от внешних родственников?

— ...То есть?

— Чтобы избежать рождения детей.

Вэй Цин не ответил, но и не стал отрицать.

Хуанян все еще хранит чувства к своему покойному возлюбленному. Хотя она наложница в гареме, с Гаоцзюнем они не супруги. Естественно, детей у них нет. Это значит, что от рода Юнь не будет наследного принца. Когда появляется наследник, император становится ненужным для внешних родственников. Если он начнет мешать, его могут устранить. Неизвестно, дойдет ли род Юнь до этого, но, не производя детей, Гаоцзюнь сдерживает их своеволие. Однако слишком ослаблять их тоже нельзя. Ведь для императора внешние родственники — это тесно связанные с ним союзники.

"Гаоцзюнь, должно быть, совсем измотан".

— ...Ему бы не тратить на меня время.

Когда она пробормотала это, холодный голос Вэй Цина откликнулся:

— Совершенно верно. Однако, мой господин серьезен и милосерден. Потому не может оставить вас без внимания.

Казалось, слышался внутренний голос: "Хотя следовало бы оставить".

Вэй Цин остановился и обернулся к Шоусюэ. Его прекрасное лицо озарилось светом ручного фонаря.

— Однажды, вы непременно станете бедствием для Его Величества.

В красивых глазах Вэй Цина читались тягостное раздражение и неудержимый страх. Шоусюэ пристально смотрела на него.

— ...Для Гаоцзюня, должно быть, настоящее благословение — иметь рядом такого человека, как ты.

Услышав это, Вэй Цин крепко сжал губы и отвернулся от Шоусюэ. Молча зашагал вперед, словно разговора не было вовсе. Свет ручного фонаря колыхался перед Вэй Цином, подсвечивая его силуэт.

Когда они дошли до Зала Йемин, Вэй Цин остановился у подножия лестницы и жестом предложил Шоусюэ войти внутрь. Поднявшись по ступеням, Шоусюэ обернулась перед дверью и сказала:

— Благодарю за усердную работу.

Эти слова были обращены к Вэй Цину и Вэнь Ину. Вэнь Ин всю обратную дорогу не проронил ни слова, скрыв свое присутствие и следуя позади. Оба вежливо поклонились и не поднимали головы, пока Шоусюэ не вошла за дверь.

— Вэнь Ин, нам нужно поговорить.

Убедившись, что Шоусюэ вошла в покои, Вэй Цин произнес это и развернулся. Но Вэнь Ин не двинулся с места.

— Вы возвращаетесь во внутренние покои? Но я должен охранять Зал Йемин...

На растерянные слова Вэнь Ина Вэй Цин отозвался раздраженно:

— Не путай. Ты не евнух Зала Йемин. Ты евнух Его Величества.

— Да.

Вэнь Ин кивнул, словно это было очевидно, но Вэй Цин нахмурился. "Неужели он не осознает?" Вэнь Ин уже наполовину стал евнухом Шоусюэ.

Именно это и было причиной недавнего дурного настроения Вэй Цина. Вокруг Шоусюэ незаметно стало прибавляться людей. Среди них был и Вэнь Ин, которого он опекал с малолетства и вырастил как самого верного подчиненного. Словно капля туши, упавшая в воду, тревога расползалась в груди Вэй Цина.

— ...Тогда поговорим во время обхода.

Вэй Цин, собиравшийся было вернуться той же дорогой, направился к роще камелий и рододендронов, окружавшей Зал Йемин. Вэнь Ин последовал за ним.

— Я отправил тебя в Зал Йемин не для того, чтобы ты якшался с Супругой Вороной. Ты это понимаешь?

— Да.

Вэнь Ина поместили при Супруге Вороне, чтобы он докладывал обо всем происходящем. Его первейшая обязанность — шпионаж.

В ответе Вэнь Ина не было колебаний. Но он продолжил:

— Однако… Нужна ли столь сильная настороженность? Супруга Ворона не только не вредит Его Величеству, но и помогает ему.

— …Потому-то я и боюсь.

Этот шепот не достиг ушей Вэнь Ина. Он озадаченно посмотрел на Вэй Цина, но тот молчал.

Шоусюэ отразила проклятие вдовствующей императрицы и помогла Гаоцзюню. Вэй Цин понимал, что, вопреки своему поведению, она добросердечная и отзывчивая девушка. Он прекрасно понимал, что именно с Шоусюэ Гаоцзюнь на мгновение обретает покой. Вот почему он так боялся. Страх, который невозможно выразить словами. Не станет ли это однажды западней, не обернется ли бедой, не подсечет ли Гаоцзюню ноги?

"Мне так страшно".

— Вэй Цин!

Вэнь Ин окликнул его напряженным голосом и остановился. Вэй Цин уже хотел спросить в чем дело, но и сам замер. Они стояли посреди рощи. Лунный свет освещал деревья — было светло, но тени были густыми. Оттуда доносился запах.

Вэй Цин и Вэнь Ин замолчали. Обменявшись взглядами, оба увидели в глазах друг друга настороженность. Переведя дыхание, они бесшумно двинулись на запах.

Чем ближе, тем сильнее. Тяжелый, металлический, удушливый запах.

Запах крови.

Они остановились. Старое дерево сгнило и упало, образовав пустое пространство. В лесах и рощах тут и там встречаются такие места. Исчезает листва, заслонявшая солнечный свет, и на свету начинают расти молодые деревья. Так происходит смена поколений — от старых деревьев к новым.

Сейчас на это место падал лунный свет. Призрачное сияние освещало гниющий, покрытый мхом поваленный ствол. Лунный свет напоминал тонко отточенный клинок. Прозрачный, острый, безжалостный свет.

В этом свете возле поваленного дерева лежал человек. Молодая женщина в одеянии дворцовой служанки. Ее глаза неподвижно смотрели в пустоту. Раскинутая рука застыла, пальцы неестественно искривлены. И одежда, и земля были окрашены в черно-красный цвет — кровью, хлынувшей из горла.

Горло женщины было перегрызено.