По прошествии нескольких минут человек застонал и медленно поднялся, сев на землю.

«Угх...Что за?.. Где?.. Ах... Точно», — Эсперар, приложив ладонь к лицу и закрыв глаза, попытался понять, что же произошло, и он вспомнил сон.

И все это действительно можно было бы принять за игру воображения, если бы не то, что произошло после.

«А что именно произошло? Я проснулся здесь», — Эсперар попытался привести мысли в порядок.

«А потом? Волна эйфории и боли, перетекающая в отрывки чужих воспоминаний. Я, будучи в шкуре какого-то животного, бегал по лесам со своей стаей, заводил щенят со своей самкой...

Тьфу! Такое лучше не вспоминать! И на сладкое: в старости лет рыл ямы и ел падаль, отчего меня попросту выворачивало наизнанку ― до сих пор ощущаю этот вкус».

К его счастью, отрывки были очень краткими и быстро пролетели, не успев вызвать какой-либо реакции. Само наличие воспоминаний зверя в голове у Эсперара доказывало, что все происходящее не игра воображения.

«Нужно быть осторожнее с тем, чью жизнь отнимать», — поучал он себя.

Ощутив, как холод овладевает всем его телом, человек содрогнулся, осознав, что скоро окоченеет. Пошатываясь, он поднялся на ноги, и, слегка дрожа, побрел куда глаза глядят, осматривая округу.

Его глазам предстала пустая поляна с неравными земляными горками и впадинами. Эсперар заметил чьи-то руки, торчащие из земли, а ещё через миг наступил на чью-то кость, вдавив ее в землю своей босой ногой, чего, впрочем, даже не ощутил из-за холода.

Среди разрытой земли кишело множество червей и различных насекомых, не предрасполагающих к себе, из-за чего мужчина старался обходить тех стороной. От них мужчину отвлек тошнотворный запах разлагающегося трупа, и, повернув голову, он заметил убитого зверя рядом с собой, чьи глаза, уши, ноздри и открытую пасть заселили опарыши. Эсперара чуть не вырвало, и он постарался скорее покинуть это мерзкое место, но спустя десяток шагов остановился и прикрыл глаза.

«Я... Помню? Нора зверя под корнями старого дерева, где он пережидал холода. Туда!» — обрадовавшись, человек резко сменил маршрут и побрел в лишь ему одному известном направлении.

Эсперару казалось, что он шел невыносимо долго, пока наконец не увидел место назначения, где, тяжело дыша, уперся в дерево, дабы в очередной раз не упасть. Поскольку воспоминания были обрывочны, пришлось немного поплутать, прежде чем мужчина узнал знакомые места.

За короткое время своего пребывания здесь он уже встретил множество зверей, но, к счастью, большинство из них были мелкими и избегали нежеланной встречи. Те же, что были побольше, давно прикормились на кургане и привыкли избегать людей, которые вечно приходили с оружием и сами приносили им еду.

Сейчас пред Эспераром предстало высокое, очень старое дерево, которое не смогли бы обхватить руками и несколько человек. Уже давно мертвое, прогнившее изнутри, что и позволило так легко прорыть себе убежище под его корнями зверям и насекомым.

В высоту нора была в половину человеческого роста, из-за чего ему пришлось заползать в неё на коленях, но она была довольно-таки просторной, что позволило бы человеку расположиться во весь рост.

Эсперар прополз внутрь, где в нос резко ударил мерзкий и сильный запах зверя и гнили, от чего сразу подступила тошнота. Но смертельная слабость переборола отвращение, отмечая ту лишь на задворках сознания.

С трудом он дополз до центра, где моментально отключился, погрузившись в бесконечный цикл снов, состоящий из воспоминаний убитого зверя. Так мозг пытался обработать непривычные для него воспоминания и адаптировать их в человеческий разум. Во сне он их не просто видел ― он жил ими, он был этими воспоминаниями.

Моментами просыпаясь, Эсперар был как в бреду, забывая, кто он ― человек или зверь? Где-то на задворках сознания он слышал, как рычит по-звериному, а потом стонет от боли, как двуногий, вновь и вновь погружаясь в свой кошмар, перетекающий в уже совершенно другую гряду снов.

***

Где-то на просторах бескрайнего космоса есть Галактика Су́норо, окрещенная так обитателями вселенной из-за нахождения у самой границы исследованных территорий. В этой галактике есть система Э́римос, именуемая так за практически полное отсутствие важных ресурсов.

Среди сотен других планет есть одна, которую местные знают как Маледиктус. Она обладает двумя естественными спутниками, которые в глазах местных есть два божества, что в вечном цикле погони друг за другом: пока младший, Бенигнус, всеми силами убегает, его пытается догнать старший брат, Малум. За этим циклом уже долгие века наблюдают различные фанатики, строя самые смелые и нелепые догадки, кто же кого действительно догоняет и что будет, когда это произойдет.

На этой планете среди множества островов и семи основных континентов есть один, именуемый Триститиа. Самый большой из них, но при этом и самый бедный, поскольку здесь царствуют вечные холода, не дающие населяющим его существам развивать свои цивилизации.

А на самом континенте среди бесчисленных стран есть маленькое королевство Доло́р. В основном оно заселено людской расой, от природы устойчивой к холодам и привыкшей жить охотой и разбоем, поскольку они так и не приловчились брать от промерзшей земли себе пропитание.

Лишь у редких умельцев получалось вырастить хоть какой-то урожай в этой неплодородной почве, но в основном с таковыми не считались. Зачастую то, чему удалось взойти, попросту отбирали и даже не давали доспеть, поскольку пища сейчас, пусть иногда и незрелая, была важнее, чем ожидание маловероятных всходов, особенно чужих.

Долор и ближайшие его соседи культивировали воинские ценности, умение обращаться с оружием было признаком силы и давало власть, ведь фраза «кто сильнее ― тот и прав» здесь была одним из железных правил кодекса любого воина. Из-за этого всего земледелие стало уделом отшельников, живущих вдали от людей, где мешать им никто не станет, а питаться чем-то все же нужно.

У самой границы, рядом с морем, стоит город Таедиум, окружённый лесом, сквозь который проходит лишь несколько дорог, ведущих в не менее забытые места, чем это. Единственным преимуществом этого места над другими был порт, где местные смогли обуздать морскую стихию.

Отсюда они совершали налеты и набеги на ближайшие острова и ближайших соседей по материку, что сделало город местом, куда стекаются наемники и молодые воины из округи. Все они неустанно спешили попытать свою удачу, строя фундамент будущей жизни либо складывая свои головы на чужих землях.

Также сюда тянулись не очень богатые купцы, надеясь выкупить у глупых воинов что-то ценное и продать в более цивилизованном месте намного дороже.

Посреди города над всеми постройками возвышалось масштабное сооружение, именуемое Замком. Внутри и вокруг его патрулировали денно и нощно воины, полностью закутанные в меха, из-под которых выглядывали лишь глаза.

В самых потаённых уголках этого Замка есть скрытые от большинства глаз проходы, ведущие под землю, во тьму и мрак, лишь изредка освещаемый факелами проходящих мимо стражей. Несмотря на то что здесь было теплее, нежели снаружи, большинство из них все же старались покинуть эти места как можно скорее, ведь это подземелье служило темницей, где многие мученики сложили свое тяжкое бремя жизни. А стоны страдальцев, доносящиеся из закутков этих казематов, укрытых покрывалом тьмы, не внушали никому из них чувства безопасности за свою жизнь, но рождали в их душах страх и беспокойство.

Гигиена и условия содержания в этом месте тоже оставляли желать лучшего, поскольку за ними никто и не следил ― запах здесь стоял хуже того, что эти воины привыкли ощущать в море крови на полях сражений, которые давно были для них не новы.

Почти на самом дне этой выгребной ямы, куда никогда не доходил и лучик солнечного света, располагалась небольшая комната с металлической дверью и маленькой щелью для глаз, и сейчас в ней находилось два человека.

Воины этого континента славились своей отвагой, но были храбры настолько же, насколько и суеверны, боясь отмщения из тьмы от духов тех, кто погиб в этих застенках, а не в бою, в сражениях с ними, из-за чего такие места не любили и по возможности избегали. Но были и такие, которые все равно получали наслаждение от таких мест, ощущая, что наконец оказались в родных стенах любимого дома ― один из находившихся в этой комнате был именно такой породы.

Этот лысый человек, явно уже в летах, что выдавала седая заросшая борода, приплыл с другого континента одной из империй и с гордостью именовал себя мастером пыточного ремесла. Вот уже как двадцать лет на службе у феодала города он был ответственным за это подземелье и следил за заключенными. Что, впрочем, выполнял крайне скверно и спустя рукава, но кому какое дело до всеми отверженных полумертвецов, что порою попадали сюда?

Никогда ему не давали разрешения на издевательство над заключёнными и всячески осуждали, но он знал, что всех все равно не хватятся. Всегда будут нищие, не способные выплатить выкуп, или же те, у кого и вовсе нет семьи, и они давно мертвы для внешнего мира, ― этим он и пользовался, дабы удовлетворить свою давнюю страсть.

Когда-то в молодости этот человек был рядовым воином на службе своей страны, но в первом же бою попал в плен. Он провел в стане врага целых два года, но после окончания войны его все же отпустили на родину.

Но все, кто был знаком с ним раньше, видели в нем совершенно другого человека. А случайные прохожие, неволей случая ловящие его взгляд и замечающие лицо и тело, покрытые шрамами и ожогами, пугались до глубины души. Из-за этого старика, который так и не смог найти себе ни кола ни двора, всегда сторонились. Скитаясь от лорда к лорду и предлагая свой меч за скромную награду, он наконец нашел пристанище на этих всеми забытых землях, найдя дело по душе.

Комната, в которой они находились, называлась пыточной, но местные воины за спиной главного надзирателя нарекли его Siste hosly. На их наречии это означало «последний приют» ― так они отдавали последние почести всякому входящему, но уже никогда не покидающему эту комнату. Единственным, кто возвращался оттуда, был окровавленный палач, считающий себя богом этого подземелья.

Сон медленно отступал, затмевая темнотой всю картину.

***

— Ну что опять? — закряхтел человек, содрогнувшись от щекотки на руке.

Он ощутил покалывание и попытался смахнуть это нечто другой рукой, но неприятное чувство перебралось и на нее. Моментально его сонливость как рукой сняло, и мужчина, разлепив глаза, уставился на руку.

Гигантское насекомое длиной в полметра с множеством лап и длинных усиков вилось вокруг его руки, прокусывая кожу и вбирая в себя выступающие капельки крови.

— А-а-а-а! — первые несколько секунд остолбенения прошли. Волна ужаса охватила Эсперара, заставив заорать что есть мочи.

Мужчина инстинктивно ударил рукой о землю и камни под собой, мечась из стороны в сторону и отдав контроль над своим телом панике. Он бы так и продолжал, но в какой-то момент по телу прошло лёгкое покалывание, и поток обрывков памяти, ещё более мерзких, чем от прошлой жертвы, поглотил его, из-за чего он замер на месте. По сравнению с прошлым разом в этот все прошло намного легче: ощущений меньше, а обрывков памяти почти и не было вовсе.

Человек перевел взгляд на мертвое насекомое и его прошиб холодный пот, с опозданием принося ясность ситуации. Какое-то время он так и сидел, дрожа всем телом, поскольку мандраж не отпускал его.

Когда все это закончилось, он рухнул на колени и медленно лег, свернувшись калачиком. Тихо скуля и дрожа, Эсперар изредка бубнил себе под нос:

— Почему я?.. Почему со мной?.. Пожалуйста... Помогите... Спасите меня! Кто-нибудь! Э-эй! Почему я должен это проходить?! Выбери другого! Я найду тебя и убью! Слышишь, старуха? Найду!..

Его словесный поток продолжался довольно долго, но лишь тишина была ему ответом.

Человек то впадал в истерику и рыдал, то гневно рычал до тех пор, пока моральное истощение не накрыло его с головой, и он, продолжая дрожать, наконец не уснул.

В этот раз его беспокоил сон о жизни насекомого, и Эсперар ворочался и слегка стонал, покрываясь потом. Мужчина видел, как оно появилось на свет в этой затхлой пещере, будучи вершиной эволюции: пока зверь спал, питалось его кровью, а в другие дни бегало за различными обитателями этой дыры, неспособными убежать. Изредка добычей становились и короли этого логова ― пауки. Это были самые счастливые воспоминания насекомого, но до чего же дрянной вкус у всех, кем оно питалось!

Сон погас, заглушив горечь на нёбе, и наступила очередь все того же странного видения.

***

Коричневый дощатый пол, на который годами проливалась кровь невинных, и как бы ее не убирали, древесина все равно приобрела более темный оттенок. Стены помещения из промерзшей глины, во многих местах покрытые пятнами различных оттенков крови, напоминая собой слои краски, ни на день не лишались свежих следов. В углу комнаты располагался обложенный камнями очаг, посреди которого лежали железные стержни различной толщины и формы.

У стен стояли несколько деревянных столов с разложенными на них инструментами разного происхождения и материала: от строительных гвоздей, покрытых ржавчиной и кровью, до бритвенно острых тонких ножей, идеально приспособленных для гладкого среза кожи жертвы.

Внутри стоял крайне скверный запах, словно от разлагающегося трупа, из-за чего даже пыточный мастер был в маске чумного доктора, полностью забитой травами. Все его тело было покрыто свежей кровью, а глаза, полные блеска, сквозь мутное стекло маски смотрели на человека, прикованного к стулу в углу комнаты.

И именно к этой крохотной песчинке на фоне всей необъятной вселенной, что окружает этот мир, вопреки всему тянулся круговорот мироздания. Создавая свои завихрения, он преобразовывал этого мужчину тем самым «глазом бури» и создавал новую историю, наконец приближаясь к нему.

Сейчас он ничем не выдающийся, ничем не отличимый от тысяч и миллионов таких же. Но что-то с ним сейчас происходило, что навсегда изменило его. Это «что-то» готово вслед за собой преобразить и весь мир, разразившись смертоносной бурей, смерчем, сметающим все на своем пути.

Человек, заросший волосами и бородой, цвет которых уже невозможно было разобрать из-за крови на них. Бледное тело проглядывало в нескольких местах, не покрытых ожогами, ранами и срезанной кожей, свойственной любому северянину. Кожа да кости, выпирающие везде, отличали его от своих собратьев, как и полное отсутствие ногтей, языка ушей и губ.

Сейчас это создание умирает ― его искра жизни угасает и исчезает, растворяясь в небытие, и он медленно закрывает свои голубые глаза, покрытые дымкой пустоты в них.

Ещё миг и этот момент наступает ― его сердце останавливается.

Палач и пыточных дел мастер замечает это. Он хоть и не обучен пране или воле, но слишком много раз видел подобную сцену и не мог ошибиться в ней. Старик наконец ставит инструменты обратно на стол, вытирает руки полотенцем со стола и бросает его на голову мертвеца, после чего разворачивается и уходит, оставляя за собой открытую дверь.

Спустя час в комнату вошло четверо стражей с угрюмыми лицами, один из которых, увидев эту сцену, моментально опустошил содержимое своего желудка, пока остальные трое лишь молча поморщились ― для них это не впервые. После минутной слабости и того, как они грубо, обильно приправляя матом, успокоили своего товарища, который явно не мог справиться с этой картиной сразу, вместе взяли тело и куда-то понесли.

Но они не могли ощутить за ледяным телом мертвеца, что где-то внутри него сейчас разгоралось тепло, медленно циркулируя по сосудам и проходя через все тело, постепенно наполняя жизнью каждую его клеточку.

***

В этот раз пробуждение человека было более осознанным: открыв глаза, он медленно сел и уставился в пустоту взглядом, застланным какой-то пеленой.

Неизвестно, сколько он так просидел бы, но голос внутри, исходящий прямо из сердца, пробудил его:

«Для серебра ― плавильня, для золота ― горнило, а для человека ― трудный путь. Пройди всё с достоинством воина земли, приняв удары судьбы стойко, Эсперар, только так ты станешь достойным...»

Он узнал голос женщины из сна, наполненный спокойствием и нежностью, как шум ветра посреди листвы, проходящего через неё и постепенно угасающего где-то вдалеке. Эти слова заставили его глубоко задуматься.

Следующие полчаса он сидел на месте, а затем его взгляд резко сфокусировался, и он ударил кулаком по земле.

— Что же, старуха, будь по-твоему, но придет день, и ты ответишь за это! — не узнал он свой рык.

Человек принялся осматривать себя. Руки, во многих местах покрытые запекшейся кровью и грязью. Рваные внизу тряпичные штаны, босые ноги и сшитый из разных кусков ткани непонятного происхождения кафтан с рукавами, обрывающимися на локтях. Радовало лишь то, что ткань была довольно-таки толстой и он не был совсем уж беззащитен перед холодом.

Он не понимал, почему должен был что-то себе отморозить за все это время, но какой-то глубинный инстинкт, память, заложенная предками, говорили ему, что ситуация выходит из рамок нормы.

Эсперар оживился, и желудок тоже дал о себе знать, сперва напомнив протяжным урчанием, а затем сосущей болью, требуя пищи.

Так человек и решил сперва найти что-то, чем мог бы забить свое брюхо.

Запах, что сперва невозможно было стерпеть, уже казался чем-то вполне обыденным, да и сам он явно им провонял. Но холод по-прежнему приносил сильный дискомфорт, поэтому он решил сперва осмотреть свое временное убежище, дабы найти хоть что-то полезное.

Обычная нора, которая хоть как-то сохраняла тепло и защищала от ветров, служила заманчивым кровом для всего живого. По углам копошились насекомые ― их привлекала еще и темнота этого места. Над головой все пространство было овеяно паутиной и ее создателями, пауками ― они в свою очередь пришли сюда за этими самыми насекомыми.

Недалеко от себя он заметил недавно раздавленную тварь, которую уже доедали более мелкие создания, разнося остатки по своим норам.

«Цикл, мать его, жизни. Жри, пока не сожрали тебя», ― мрачно думал он, убирая палкой останки и насекомых поверх них ближе к стенке.

По всему полу были разбросаны палки разной длины, отчего человек во время своих исследований размышлял, зачем этот зверь стащил их сюда. К концу своих поисков в полутьме он нашел место с костями разных маленьких зверьков и несколько человеческих костей. Уже собираясь уходить отсюда, он заметил кое-что важное: маленькие обрывки шкур и пару тряпок от тканной одежды.

«Это именно то, что мне сейчас и нужно!» — обрадовался он.

Впрочем, человек быстро вернулся в прежнее расположение духа, увидев, что шкуры покрыты с внутренней стороны гниющими остатками плоти и жира, облепленными личинками.

Взяв обрывки ткани и стряхнув с них всяких тварей, он обмотал ими оголенные участки тела, стараясь не обращать внимания на запах и не задумываться об участи прошлых владельцев.

Видимо, животу надоело, что его игнорируют, и боль с каждой минутой лишь нарастала, дабы невнимательный к нему человек уже что-то сделал с этим, совсем не смущаясь запахов, которые никак не располагали к поглощению пищи.

Человек уже поднялся на ноги и собирался выйти наружу осмотреть местность, но остановился, увидев палки под ногами. Взяв самую длинную, он разломил ее пополам, получив два неравных кривых куска дерева острых с одной стороны, и взял их в каждую руку.

«Лучше, чем ничего!» — всячески оправдывал он свое решение, внушая себе ощущение некой надёжности оттого, что больше не безоружен, после чего вышел из норы.