В двух километрах от Таедиума, окружённого лесом, раскинулся пустырь, считаемый местными жителями чем-то недобрым.

Неудивительно, что его старательно обходили стороной, ведь сюда свозили всех безымянных мертвецов, где они и находили последний приют. Зачастую их просто закапывали в братские могилы, не особо беспокоясь об уважении к мертвым и личному посмертному покою каждого. Редким счастливчикам везло найти местечко без навязчивого соседа, расположенного к ним впритык.

К этим местам всегда стекалось зверье: старые и обессиленные, изгнанные из своих стай, неспособные найти себе пропитание. Но люди так благосклонно преподносили им столь лёгкую еду, что они не могли не воспользоваться этой прекрасной возможностью.

Ледяная земля всегда плохо поддавалась взаимодействию с лопатой, какою бы силой не обладал ее владелец, благодаря чему мертвецов закапывали не глубже, чем на полметра. Этим и пользовалось зверье, ведь у них не отнять ни когти, ни острый нюх. Все, что нужно ― лениво раскопать и съесть свою заслуженную добычу. Да и мяса хватает на всех ― крайне редко идёт борьба за пропитание.

Все обитатели этого кургана давно олицетворяют собой трусость, в страхе разбегаясь от людей, с руки которых и получают свое довольство, не прикладывая особых усилий к поиску добычи. Это заглушило в них желание демонстрировать свою силу и власть – свою природу. И в этих ледяных дебрях старость и опыт остудили вспыльчивый нрав звериной натуры.

Голая, повсеместно вскопанная земля с проглядывающими сквозь неё обрывками одежд, обглоданные конечности и кости, раскиданные по округе ― это и внушало ужас в людей. Но могильщики знали, что эти места не представляют особой опасности для двуногих, неоднократно проверив лично на себе.

В это время полуметровый зверь с серым мехом и подслеповатыми глазами, покрытыми белесой пленкой, рыл землю в окружении многих других, похожих на него и не очень, четвероногих.

Когда-то в молодости его мех был бел, а когти и клыки остры, но старость приходит ко всем, отнимая последние силы у всего живого. Теперь мех этого животного покрыт залысинами, когти потрескались, а клыки из тех, что сохранились, стали темно-желтыми.

Зверь явно задыхался от усталости, с каждым выдохом выпуская из своей пасти клубок пара, который тут же растворялся, сменяясь другим.

Но вот цель прямо у него под мордой ― зверь увидел тощую разрытую руку, довольно оскалился, предвкушая желанную еду, и вонзился в неё клыками.

Тотчас по округе раздался дикий вопль, не напоминающий ни об одном из обитателей этого леса. Земля прямо перед зверем вздыбилась, разлетаясь в стороны, и в следующее мгновение что-то крепкой хваткой схватило его за шею и стало душить, опрокинув наземь.

Инстинктивно зверь начал царапаться когтями, скулить и пытаться вырваться, но всё было безуспешно. Последняя его надежда пала на тех, с кем он обитал уже долгие недели, но на периферии своего зрения заметил, как трусливо исчезает всё зверье, разбредаясь по округе, а вместе с ними и его шанс на спасение.

Его взгляд затмевала завеса тьмы.

Все ещё недоумевая, он решил посмотреть на то, что забирает его жизнь. И зверь действительно его увидел: человек! Живой человек!

Весь покрытый землёй, в ободранных обносках, которые и нескольких часов не позволят прожить на этом холоде. Борода и седые волосы, падающие на его лицо, не позволяли что-либо рассмотреть. Но в последнее мгновение своей жизни зверь всё же смог увидеть глаза своего убийцы, полные безумия, страха и жажды жить.

Этот взгляд зверь прекрасно знал и ни с чем не смог бы его перепутать, будучи и сам тем, кто множество раз цеплялся за последнюю надежду выжить.

Ярко-голубые глаза, будто у одного из элементалей льда, виденных им в молодости.

«Значит, вот она, смерть? От рук снежного духа, что даже из земли вылез, лишь бы забрать меня?» ― мелькнула последняя мысль у зверя.

После того как зверь перестал двигаться, тощего человека скрутила судорога по всему телу. Тотчас он принялся кататься по снегу, а его желудок вывернуло наизнанку.

Ещё миг, и он замер, так и оставшись лежать на месте, не подавая каких-либо признаков жизни.

***

Ему снилось, что он очнулся внутри дворца, сделанного из дерева, где перед глазами предстали декорации в виде предметов мебели из камня и драгоценных самоцветов.

«Эсперар, ты наконец пришел!» ― прозвучал старческий женский голос в голове человека. ― «Подойди же... ближе... ближе».

Этот голос захватил все его внимание ― мужчина двинулся к центру дворца, зная, что источник голоса находится там. Неспособный даже сместить взгляд в сторону, он мог думать только о том, как бы поскорее туда добраться. Будто не только тело безмолвно подчинялось этой команде, но и мозг всем своим естеством видел смысл своего существования лишь в том, чтобы исполнять волю старухи.

Дойдя до так манящего места, он увидел возвышающийся трон, сплетенный из корней дерева, покрытых рубцами, где медленно скапливался алый сок. Он неспешно капал на каменный пол, образуя еще большую лужу вокруг трона с каждым новым звуком, развеивающим местную тишину.

На троне восседала старуха, лицо которой покрывали морщины. Она была в белом платье, цвет которого от пояса плавно перетекал в темно-коричневый, а от рукавов ― в ярко-красный. Но эти несочетаемые цвета выглядели очень естественно, что удивило мужчину. В этих противоречиях он не мог перестать спорить сам с собой о том, шло ей это платье или нет. Мыслительный процесс остановило осознание, что он вернул контроль над собой и свободу мыслей.

Старуха принялась его рассматривать взглядом, полным боли и усталости, но все ещё не лишенным жизни.

― Эсперар? ― спросил мужчина сдавленным, хриплым голосом, стараясь развеять неловкость и прояснить, почему его так назвали.

Впрочем, он тут же об этом позабыл, когда после сказанного ощутил странное чувство в лёгких, перетекающее в горло и рот. Закашлявшись, мужчина выплюнул пару комьев земли, покрытых темной кровью, на ладонь и ошарашенно на нее уставился.

― Верно, мальчик... Эсперар — это ты. Впрочем, это не твое имя, нет, но твоя сущность, которую я тебе дам! ― старуха на эту, казалось бы, странную ситуацию, и глазом не повела, не выдавая своих эмоций.

«Имя?» ― задумался человек, отвлекшись от своей ладони и внезапно осознав, что не помнит своей жизни. Его глаза тотчас забегали из стороны в сторону в тщетных попытках вспомнить хоть что-то, из-за чего мужчину прошиб холодный пот, а лоб покрылся испариной. В груди разрастались страх и паника, хватая его внутренности своими леденящими руками.

― Что, ничего не помнишь, мальчик? ― произнесла она, видимо, увидев это в мимике Эсперара, от чего на ее лице появилась лёгкая, как дуновение ветра, улыбка, которая так и ощущалась искусственной, но очень качественной подделкой.

— Это ничего, не ты первый, не ты последний. Ты мертв ― отдал свою жизнь и все, что у тебя было, земле ― теперь они мои.

Она говорила тихо, но в тишине её слова звучали громче набата, обескураживая человека.

— Через это пройдет каждый живущий, это нормально. От меня вы вышли ― ко мне и придёте. Вышли чистыми, как прозрачная вода, а вернётесь со своими ношами и очерненными душами.

Она смягчила тон, будто мать, успокаивающая новорожденное чадо. Это каким-то неясным образом все же помогло мужчине прийти в себя, но отчаяние в нём лишь нарастало с новой силой.

― Я знаю твое имя, но оно тебе больше не нужно. Ты создашь себе иное, живя новой жизнью, если проживёшь хотя бы крупицу того, что тебе положено.

На этих словах колени и руки человека начали подрагивать, он осознавал, что совершенно не понимает происходящего, а тем более ничего не помнит.

«Но почему же эта незнакомка внушает такой животный, инстинктивный ужас?» ― с этой мыслью он медленно осел на пол, слегка склонив голову вниз, боясь взглянуть на нее.

― Боишься? ― сделала она паузу, внимательного рассматривая его. ― Каждый раз одно и то же…

Он не видел в ней ничего отталкивающего, но его сознание словно знало что-то ему недоступное, и мужчина чувствовал себя букашкой перед надвигающейся на него ногой. Впрочем, насекомым неведом страх ― ими движут лишь инстинкты, а в нем же сейчас каждая клеточка вопила от ужаса.

«Не смотри! Не двигайся! Убегай! Закрой глаза! Растворись в мироздании! Только бы не быть под ее взором!» ― слышал он собственные инстинкты.

― Пожалуй, странные вы, люди. Ежедневно топчете меня, проливаете кровь и покрываете из-за нее проклятьем себя и меня, а она вопиет ко мне, чтоб месть за ее пролитие свершилась.

Он слышал, как медленно нарастает тон старухи и даже меняется тембр, из-за чего тошнота подступила к горлу, и захотелось как можно сильнее сжаться, свернувшись клубочком.

— Я каждый день слышу эти крики! Крики, полные боли, страха и ужаса ― они сводят с ума во мне все живое! Они разрывают меня! ― она сорвалась на крик, её голос превратился во что-то среднее между воем зверя и скрежетом металла.

Затем наступила тишина, разрывающаяся лишь звуком капель.

— Но ничего, ты тоже поймёшь этот крик. Вы, люди, пролили слишком много крови на землю. Взгляни на мои одежды, что покрылись ею! Они раньше были столь прекрасны, но теперь... Отвратительны! Это сделали вы, а не я!

Мужчина вновь ощутил, что контроль над телом и разумом затмевается, и любое ее слово вновь может сделать его марионеткой её воли.

— Вы чтите то, что в небе, но оскверняете то, благодаря чему живете, а теперь же боитесь? Действительно, неизмерима ваша глупость, и равной ей нет ничего под небом! Вы меня утомили, я устала от этого всего... Я устала от вас...

Её слова сопровождались всплеском эмоций: от иронии и гнева до готовой сорваться в любой момент истерики и пронизывающего до дрожи безразличия в голосе.

— Теперь это часть твоей ноши, — закончила она свою речь.

Во время этого монолога человек то и дело скользил взглядом по лицу старухи, отчего дыхание перехватывало ещё сильнее, и он задыхался. Мужчина видел в её лике ещё тысячи и десятки тысяч других, появляющихся на короткое мгновение, чтобы смениться следующим.

— Я вижу, что ты слишком напуган, чтобы отвечать мне, смертный. Но ты можешь слышать. Так слушай же, Эсперар, ты не особенный, ты просто случайность.

Каждое её слово будто пером по листу или раскаленным клеймом по коже выжигалось в нем ― он был уверен, что спустя и сотню лет будет помнить каждую буковку.

— Тот, кто чтил землю и мог получить от нее что-то, слушай же: последний мой избранник мертв, вернувшись в мои объятия, где обрел желанный покой и принес мне вновь бремя выбора нового, как и все погибшие до него.

Её глаза задумчиво прошлись по оробевшему человеку.

— Я дарую тебе частичку своей силы, дабы она находила тех, о ком вопиет кровь и удовлетворяла мщение за тех, кто уже не в силах за себя отомстить. Даже самый слабый из них добивался чего-то, но сможешь ли это сделать ты?

Наконец её губы тронула более искренняя улыбка, но не радости, а иронии.

— Настал твой черед платить за те плоды, которыми питала тебя земля. Платить, пока ты вновь не вернёшься в лоно земли, придав ей свои силы, воспоминания и сущность и обретя в ней вечный покой.

После этих слов она замолчала, но мужчина ничего не мог ответить, поскольку мысли и слова покинули его, и он все так же пребывал в ужасе, уже не в силах от страха даже пошевелиться. Больше всего его пугало осознание, что внутренний голос, предупреждавший его, все же подтверждал правоту старухи, что она имеет на это право. Мужчине было страшно признаться в своих чувствах, но он ощущал радость от этой участи, ведь в нем самом горело стойкое желание отомстить, хотя он и не знал кому.

Собрав последние крупицы силы воли, он осмелился поднять взгляд на старуху, дабы увидеть, что она стоит прямо перед ним и смотрит на него сверху вниз, но с какой-то долей материнской любви и нежности.

— Дитя, я дам тебе такую силу: забирая чужие жизни, неважно чьи, ты будешь становиться сильнее. Одна сотая из эссенции жизни её обладателя становится твоей, передавая и мощь тела.

Сейчас её пальцы как-то ласково проходились по его длинным волосам, вызывая в нем двоякое ощущение и мурашки по коже.

— Не только сила, но и воспоминания в том же объеме передадутся тебе как мой дар, — она слегка склонилась над ним.

— Такова сила моего избранника ― моя особенность и благословение тебе, прими же это. Ведь всё возвратится обратно в землю, в прах, откуда оно и пришло. Земля питает всех, но и долги она тоже собирает. Всему свое время: время рождаться и время умирать, дитя.

С этими словами она вонзила руку в свою грудь, вырвав оттуда ещё бьющееся сердце, и с каждым ударом из него сыпались на пол комья земли. Она молча протянула его ко рту мужчины, другой рукой продолжая гладить его и с нежностью в голосе произнесла: «Ешь!»

Разум человека затмила пелена, и последним он запомнил то, как вгрызся зубами в сердце женщины, пока на задворках его сознания звучал ее хриплый смех.