На кухне пахнет вареной картошкой, древесиной и немного сыростью. Хистория суетится. Ее раздражает болтовня мужа с Райнером, мельтешащий на фоне солдат, их попытки заговорить с ней, спросить что-то. Она до сих пор дышит поверхностно, смотрит неверящим взглядом на фигуру за столом. Голос Имир слышится сюрреалистично. Хистория цепляется взглядом за веснушки на ее лице, руки, сложенные в замок на столе, расстегнутый плащ, помятую рубашку под ним. Изучает, убеждаясь, что это действительно Она. И молчит. Любой вопрос из тех, что она бы задала — любой слишком личный, не терпящий присутствия посторонних. Здесь муж, Райнер, солдат ошивается. Ей хочется прогнать отсюда всех. Отойти подальше и поговорить. Наедине. Вдвоем.

— Скоро стемнеет, — осторожно напоминает солдат, заглядывая на кухню, — нам уже пора выезжать в город.

— Уже? — возмущантся Хистория неожиданно даже для себя и оглядывается на Имир («не отдам. мое»). Тут же осекается, замечая на себе удивленный взгляд паренька.

Он кивает и даже как-то виновато бормочет:— Ваше Величество, время позднее, а нам до ночи надо в город, дела, — и как будто оправдываясь, добавляет: — капитан велел, понимаете...

Имир с Хисторией беспокойно переглядываются. Последняя только собирается возразить, когда Райнер поднимается из-за стола:

— Хорошо, — и обращается к Хистории, — мы еще приедем. Как только закончим с делами в городе.

Та выглядит растерянной, вроде как хочет поспорить. Они ведь только встретились. И что, что она не может выдавить из себя ни слова. И что, что из чувств сейчас только шок и неверие. Имир страшно отпускать — не вернется еще. Хистория вспоминает послание командующего: «У нас много работы, каждый служащий на счету» — и против воли кивает:

— Хорошо.

Парнишка-солдат тут же угукает и убегает к повозке. Райнер направляется следом, муж Хистории тоже встает с места: собирается провожать гостей.

Вот он — тот самый момент, когда они остались вдвоем. На пару минут, не больше, но все же. Нужно что-то сказать, сделать, хотя бы посмотреть ей в глаза еще раз.

— Постой, — Хистория хватает Имир за рукав, хотя та и сама не торопится уходить.

Хистория впивается взглядом в ее глаза. Губы приоткрываются, чтобы сказать хоть что-то, но в голове, как назло, ни одной четкой мысли. Так ощущается штиль после бури: ошметки досок, выносимые волнами на берег, ошметки мыслей, выходящие наружу дрожащими выдохами.

Из открытого окна доносится мужская болтовня, топот туда-сюда, скрип калитки.

Имир накрывает ее ладонь своей, чувствует тепло от ее кожи.

— Слишком много всего было.

Та отчаянно кивает:

— Как... Как ты это сделала. Я не понимаю.

В дом снова заглядывает солдат.

— Извините, мы правда торопимся.

— Сейчас, — громко отвечает Хистория, и Имир удивляется тому, как в этот момент ее голос меняется, а после снова становится прежним, тихим: — ладно. До встречи, и... приезжай поскорее. Пожалуйста.

— Сразу, как только смогу, — обещает Имир. Обнимает ее, и этот жест отдает в груди чем-то давно забытым, теплым. — Буду угрожать Райнеру, чтобы он скорее меня привез.

Хистория на это смеется. Пусть устало, вымученно, но смеется. И Имир кажется, что внутри нее что-то начинает таять. Они расстаются на пару дней, так и не сумев сказать друг другу что-то дельное, а она уже скучает. До невозможности.

Обещание «приехать как можно скорее» растягивается на неделю. Хистория чувствует себя нетерпеливым ребенком, когда посылает мужа в город, узнать, что да как. Неделя уходит на то, чтобы свыкнуться с мыслью, поверить, доказать себе, что это не сон. Первые дни после встречи она просыпалась среди ночи с мыслью, что все это ей приснилось, и на глаза наворачивались слезы. Больно, как будто сковырнули корку на старой ране, как будто разрезали только заживший шов. Проходило несколько минут, когда сознание прояснялось, и Хистория понимала, что это было наяву: что вчера к их дому подъехала повозка, что муж позвал ее словами «к тебе приехали», что на пороге ее дома меньше суток назад стояла Имир.

Да, она даже благодарна командующему за то, что не дает военным выходных: работы сейчас правда много, но дело не в этом. Дело в том, что, если бы Имир приехала сейчас, Хистории бы хватило лишь на то, чтобы вновь разрыдаться не в силах выдавить из себя хоть что-то связное.

Хистория сидит под деревом на расстеленном прямо на подсохшей траве одеяле, качает на руках дочку и терпеливо ждет, когда же...

Имир снова привыкает стоять в строю, носить форму, отвечать «так точно» на приказы, завтракать и обедать по расписанию. Сидя на поздних общих собраниях, пинает под столом ногу Райнера, чтоб тот не дрых, переглядывается с Энни, которая выглядит не менее уставшей. Странно себя чувствует, пытаясь вернуться к жизни, когда уже себя похоронила. Раз десять.

Но это все мелочи. Больше ее волнует мысль, когда они с Хисторией смогут увидеться. Райнер говорит, что командующий не отпускает, что работы много, а опытных солдат мало.

— Оно и видно, — ворчит Имир, намекая на то, что они работают с утра до ночи, иногда не успевая даже поесть и принять душ. — Ну знаешь, если он меня на денек отпустит, поди никто не пострадает.

— Он все равно не отпустит.

— Если ты, как капитан отряда, пойдешь к нему со мной, — с нажимом произносит та, — то отпустит.

— Сильно ты к ней рвешься, — Райнер скептично поглядывает на ее передвижения по комнате, скрещивая руки на груди, — не забывай, она замужем. И шансов у тебя особо нет.

— Райнер, — грозным предупреждением доносится из-за его спины. Энни лежит на неудобной софе, прикрыв глаза. Лежит и прекрасно знает, чем могут закончиться перепалки этих двоих.

— Что? Все мы знаем, что у них было в кадетском корпусе.

— А тебя ебет, что там у кого было? — тут же вспыхивает Имир, упираясь руками в стол перед его лицом. — Если тебе поебать на все вокруг, это не значит...

— Заткнись. Я просто предупреждаю, чтоб у тебя потом проблем не было.

— Как мило с твоей стороны, — кривится та, отстраняясь. — Обойдусь.

— Следи за языком, — рычит Райнер.

— Ой, какой важный сделался, как офицером стал. Не узнать прям.

— Я хотя бы не лезу к замужней бабе. Чтоб ты знала...

Он не успевает договорить, потому что получает кулаком по челюсти.

— Совсем ебанутая? — рявкает, подскакивая с места. Пытается схватить ее за локоть, но та уворачивается. Ударяется спиной о шкаф, не успевает среагировать, и в эту же секунду ей прилетает по скуле.

— Идиоты... — Энни приподнимается на локтях, думая, стоит ли встать, чтобы разнять их, или можно дальше притворяться неживой. Решает, что второй вариант предпочтительнее.