Тихо. Ветер колышет кроны деревьев. Воздух сухой и пахнет скошенной травой. Они лежат вдвоем на все том же расстеленном под деревом одеяле.

— Ты в городе совсем не бываешь?

Хистория качает головой:

— Не-а, — и отвечает на незаданный вопрос «почему»: — Осложнения после беременности. Врач сказал, что нужно больше лежать и не нервничать.

— Ну с последним ты явно не справилась.

Та тихо смеется:

— И это полностью твоя вина.

— Не спорю.

Полупрозрачные перистые облака плывут по небу. Имир смотрит на Хисторию. Ее лицо изменилось: осунулось, под глазами залегли темные круги, а взгляд... вроде то же самое, те же большие голубые глаза, но взгляд совсем другой.

Имир пропускает тот момент, когда Хист поворачивает голову, и они оказываются лицом к лицу. Встречаются взглядами.

— А рожать сильно больно? — вдруг спрашивает Имир.

Хистория удивленно поднимает брови — явно ожидала любой вопрос, кроме этого, — а после смеется:

— Больно, — будто отвечает на вопрос любопытного ребенка, — но терпеть можно. Хотя меня сиделка запугивала, что орать буду.

— И не орала?

Та гордо мотает головой:

— Не-а, — и в этом жесте Имир узнает ту Хисторию, с которой они познакомились в кадетском корпусе.

Хист смотрит на Имир. Та совсем близко. От нее пахнет дегтем от комаров и, как ни странно, табачным дымом. Курить что ли начала? Веснушки на лице напоминают что-то забытое, теплое, оставшееся, должно быть, глубоко в подсознании — оттуда уже никакие воспоминания не сотрешь. Взгляд Хистории натыкается на небольшой, но явно свежий синяк на скуле.

— Это откуда у тебя? — она слегка хмурит брови, касаясь темного пятна на коже.

Имир ухмыляется самодовольно:

— Боевые ранения.

Та скептично усмехается:

— Дралась что ли с кем-то? — и на утвердительный кивок удивляется: — С кем?

— С Райнером, — Имир беззаботно улыбается, демонстрируя еще и ссадину на запястье. — Ничего личного, он придурок просто.

Хистория цыкает, сдерживая улыбку:— Ну ты даешь, — и вдруг тянет руку Имир к себе, каким-то рефлекторным движением, будто из прошлой жизни, но осекается и замирает. Не то. Это ведь было давно — месяцы, годы, все дела.

Имир тоже замирает. В голове всплывают один за другим воспоминания из кадетского корпуса. Было у них с Хисторией на последнем году обучения что-то вроде ритуала, глупого, наверное, даже детского. Поцеловать синяк какой-нибудь или ссадину, «чтоб не болело». От этого действия было и смешно, и тепло на душе, и, кажется, действительно переставало болеть.

Теперь, видимо, чтоб не болело, нужно целовать разломанную на куски душу. Интересно, поможет?

Хистория вздыхает тоскливо.

— Ты так и не рассказала. Ну, что было, — тихо произносит она. — Я была уверена, что ты уже... — и не договаривает, будто стоит произнести это слово вслух, и оно тут же осуществится.

— Я тоже, — честно отвечает Имир.

— В том письме... ты говорила, что тебя ждет смерть, — по коже пробегает холод, но Хистория продолжает, — но ты здесь. И еще...

Она замолкает нерешительно.

— Что?

— И еще, — Хист облизывает пересохшие губы, — если и так, почему ты не вернулась раньше? Или...

Имир тяжело выдыхает. Она не затрагивала эту тему. Стыдно признаться, но даже боялась того момента, когда Хистория спросит.

— Я много чего не помню. Не знаю, с чем это связано, — и это чистая правда. Имир переворачивается на живот, опираясь на согнутые руки, — и, даже если так, рассказывать все долго, — она не пытается избежать этого разговора, ни в коем случае. Скорее предупреждает и, кажется, знает, какой ответ последует.

— Мы ведь уже никуда не торопимся, — да, именно этот, — наверное.

Она кивает: «хорошо» — и думает, с чего бы начать. Про себя обещает, что рассказывать будет честно. Все, что Хистория захочет узнать, потому что она, как никто другой, имеет право знать. В том числе о тех моментах, о которых Имир жалеет сама, и о поступках, которых могла не совершать, и о решениях, из-за которых все могло сложиться иначе.

— Хорошо, — повторяет уже вслух. — Про то письмо...

На самом деле она сама не понимает, каким чудом спаслась, ведь это и вправду было чудом. Таким же, как тогда, давным-давно, в одной из прошлых жизней, когда она по воле случайности в облике неразумного титана сожрала не случайного человека, а носителя титана — как его звали? — уже не вспомнить.

Как в еще одной из жизней, из кучки сирот оккультистам приглянулась именно она, а не любой другой ребенок.

И то и другое — шансы. Шансы выжить в этом гребанном мире. И оба она проебала по собственной... глупости? Или как называется тот момент, когда вместо того, чтобы следовать своим принципам, вдруг выбираешь что-то другое. Или кого-то.

Хистория слушает. Сосредоточенно хмурит брови, запоминая имена, события, решения — принятые и непринятые. Не перебивает.

Некоторые вещи Имир все же утаивает. Например то, что первые месяцы в гетто ей чуть ли ни каждую ночь снилась Хистория. На фоне мрака, боли, перманентной тревоги ее образ выглядел ангельским. Проснувшись среди ночи, она часами втыкала в темный потолок. Сердце щемило. Слез не было, только горечь.

Имир думает о том, что она могла поступить иначе в самом начале. И тогда не случилось бы череды неверных решений. Не было бы мучений, всей боли. Она бы осталась с Хисторией, и тогда, быть может...

Монолог перебивает громкий голос из дома:

— Хистория!

Та дергается от неожиданности. Приподнимаясь на локтях, кричит в ответ:

— Что такое?

Из дома выходит ее муж, несет на руках ребенка, завернутого в одеяло.

— Я поеду родителей проведаю, — он наклоняется, передавая в руки жены сверток из одеял. — Может у них там и заночую.

Хистория бережно берет дочку на руки.

— В общем, завтра буду, — заключает тот, — не скучай, — и, обратившись к Имир, кивает вежливое «до свидания».

Хист больше ничего не отвечает. Распутывает ребенка из одеяльного кокона, приговаривая тихонько что-то ласковое.

— Ему нормально вообще, вот так тебя одну оставлять? — с негодованием произносит Имир, когда фермер отходит. — Ты ж еле ходишь. А вдруг что случится.

Та смеется:

— Да ладно, не так уж все плохо, — и, задумавшись, добавляет: — На крайний случай есть соседка. Придет, поможет.

Имир цокает раздраженно:

— Ну и мужика ты себе выбрала.

С лица Хистории вдруг исчезает улыбка. Она поднимает на нее строгий взгляд, хмурит брови:

— Я тебя сейчас ударю.

Имир хмыкает, разводя руки:

— Бей, — а про себя делает пометку: она изменилась, та Хистория из абстрактного прошлого ни в жизнь бы такого не сказала.

— Я серьезно, — терпеливо продолжает та, — не говори так, мне неприятно.

Эта фраза почему-то обжигает чувством стыда за свои слова похлеще любых криков и истерик. Имир поджимает губы.

— И к тому же, я не особо выбирала. Ну то есть... вариантов немного было — Хистория почему-то смеется, хотя в голосе ее слышна горечь. — Там долгая история. Я потом расскажу, ладно? Если захочешь, конечно.

Та кивает.

— Это не очень хорошо с моей стороны, наверное, — продолжает Хист, — тебя заставила все прямо сейчас рассказывать, а сама...

Имир перебивает ее:

— Все нормально.

Та поднимает взгляд. Улыбается вымученно и тепло. Накрывшись платком, прикладывает ребенка к груди.

Закат окрашивает горизонт в сиреневвй цвет. Дело идет к вечеру. Кажется, становится прохладнее. Хистория кутает в одеяло дочку, которая уже начинает засыпать.

— Знаешь, — тихо произносит Хист, глядя куда-то вдаль, — мне так не верится, что ты правда здесь.

— Мне тоже.

— Я, наверное, выгляжу, будто не рада, что ты приехала. Но это не так, — она прижимает к себе дочку, и Имир замечает, как подрагивают ее руки. — Я была уверена, что больше тебя не увижу.

Имир молчит, на душе становится тяжело. Тяжело от понимания, что все могло сложиться иначе. И еще хуже от того, что это «иначе» зависело от нее.

— Я виновата, — смешно. Раньше она бы такого не сказала, всем своим существом упиралась, лишь бы не признавать вину. Теперь Имир, кажется, готова раскаяться в каждой ошибке, исповедаться в каждом грехе, если бы это помогло избавиться от сожалений. Только, увы, не поможет. — Если бы я тогда осталась с вами...

Не было бы недель, месяцев, лет. Не было бы страха от предстоящей встречи, попыток поверить в то, что это происходит наяву, боли в каждом слове. Не было бы...

— Я сперва тоже винила тебя.

— Сперва?

Хистория тяжело выдыхает.

— Да. А потом решила, что этой твой выбор и...

— Самый дерьмовый выбор, который я делала в своей жизни, — в голосе досада, злость на саму себя, на свою глупость.

Та на это лишь вздыхает.

Становится прохладнее, ветер колышет распущенные волосы. Хистория зябко кутается в свой платок, хотя он не выглядит таким уж теплым.

— Может в дом зайдем? — предлагает Имир.

Та мотает головой.

— А че так?

— Не хочу, — и, чуть колеблясь, продолжает: — Не могу там долго находиться, — она снова хмурится. Имир подмечает это уже который раз за сегодня: раньше у Хистории такой привычки не было, она наоборот вечно поднимала брови и округляла глаза, всплескивала руками. За сегодняшний вечер она не сделала ничего подобного ни разу. — Не знаю даже, как это объяснить. Я плохо себя чувствую там. Как будто стены давят, — Хист оглядывается на деревянный дом и добавляет: — Жду, когда врач разрешит вернуться в главштаб. Хочу уехать поскорее.

— Вот как, — бормочет Имир и снимает форменный плащ.

— Сама же замерзнешь, — с легким укором произносит та, но не сопротивляется, позволяя накинуть его себе на плечи.

— Не замерзну.

Хистория не спорит. Прижимает к себе уснувшую дочку, свободной рукой запахивает теплый плащ, пахнущий дегтем и дымом.

— А этот, — Имир кивает в сторону улицы, где четверть часа назад стояла повозка фермера, — ну, ничего не говорит про то, что ты уехать хочешь?

Хист цокает на пренебрежительное «этот», но не поправляет.

— Ничего не говорит. Он после родов вообще на меня внимания почти не обращает, — она выглядит грустной, когда говорит это, но в голосе отчетливо слышно безразличие, — так что, думаю, ему все равно.

Имир фыркает:

— Вот и мне так кажется.

Та усмехается, продолжая:

— Я буду постоянно в городе, дочке няню найму, — Хистория кладет голову на ее плечо и еле заметно улыбается. — Мы с тобой будем постоянно видеться, раз ты снова в солдатах.

— Жаль, что не в полиции! — вставляет Имир. — Это кошмар. Я поесть иногда не успеваю, про выспаться вообще молчу, — Хист на это смеется. — А что? Клянусь, с титанами разбираться было проще, чем с людьми.

— А ты хочешь в полицию? — спрашивает она беззаботно. — Я могу поговорить с Армином, чтобы тебя перевели.

— Нифига, — смеется Имир. — А что у тебя все так просто?

— Ну не совсем просто. Многое зависит больше от военного совета, чем от меня, но на их решения повлиять могу.

— Не, — отмахивается та, — боюсь, Райнер этого не переживет.

— А, ты у него в отряде? — Хистория улыбается.

— Ну типа. Я думала, ты знаешь.

Та качает головой:

— Пока я здесь, всем заправляет главнокомандующий, а я вообще без понятия, что у них там происходит. В письме писали, что назначили новых командоров, еще кого-то, отряды переформировали, военный совет тоже. А больше ничего, — она зевает, прикрывая рот ладонью, и продолжает: — Я доверяю Армину. Мне кажется, он с подобными вещами справляется лучше, чем я.

— Я, когда вернулась, охуела с того, что он теперь командующий, — выдает Имир, — а потом с того, что ты типа королева.

— Не типа!

Та заливается смехом:

— Только не говори, что мне теперь тебя «Вашим Величеством» звать.

— Еще как говорю, — картинно возмущается Хистория, — и вообще, для тебя исключительно на «Вы».

— Хах. Ручку не целовать?

Та смеется, в шутку протягивая руку:

— Целуй.

И замолкает, удивленно округляя глаза, когда та действительно берет ее руку и целует тыльную сторону ладони.

Имир самодовольно ухмыляется. Как давным-давно, в одной из их прошлых жизней, в кадетском корпусе, они почти так же валялись на траве под деревом. Имир помнит, будто это было во сне, теплый день, куртки, скинутые на траву, потому что жарко, влажные у корней волосы, порозовевшие щеки. Она тогда впервые поцеловала Хисторию. В висок правда, не в губы. И это ощущалось точно так, как теперь. Будто не было недель, месяцев, лет.

Разгорается закат. Хист кутается в плащ Имир. Хочется поверить, что им снова по пятнадцать, но, увы, у Хистории на руках любимый ребенок от нелюбимого человека, у Имир за спиной несколько кругов ада. Обе уставшие до невозможности, и обе не верят в завтрашний день. Лежат совсем рядом и мечтают о «завтра», которое может наступит, а может и нет. Но сегодня — сейчас — почему-то хочется верить, что все-таки наступит.