Небо темнело. На горизонте начинал рисоваться закат. Дело шло к ночи. Наверное, людям понадобится еще много времени, чтобы оправиться. Возможно ли вообще от такого оправиться? Или чувство спокойствия смогут познать лишь наши потомки? Неизвестно.

Имир на удивление спокойна. Смотрит в окно, скрестив руки на груди. Молчит с самого начала пути. Сейчас они проезжают самую противную часть дороги к деревне: повозка трясется и чуть ли ни подскакивает на особо крупных кочках, а после снова падает в очередную колею.

Райнер нервно стучит пальцами по раме, разглядывает собственные грязные ботинки и следы от них же на полу. Переводит мрачный взгляд на Имир: та выглядит беспокойно, пялит в одну точку, кусает губы.

— Ты как? — интересуется, дабы прервать коллективное молчание.

Она отвечает не сразу. Поднимает взгляд на Райнера, прилагает усилие, чтобы проглотить ком в горле:

— Нормально.

Не так Имир представляла себе эту встречу. Последние недели, месяцы, годы — сколько вообще прошло времени? — было страшно, тревожно, больно. И дико горько от мыслей о Ней.

Должно же быть радостно, тепло на душе от осознания, что вот, сейчас...

Имир переводит взгляд на парнишку–солдата, которого послали ехать с ними. Он самый спокойный в этом неврозе: сложил руки на коленях, смотрит в окно, думает поди, когда уже они поедут назад. Еще в городе его представили, но имени Имир не запомнила. Ее перед дорогой трясло, как в лихорадке. Лишь когда сели в повозку и тронулись, как будто отпустило. только дышать до сих пор тяжело.

— Обратно по ночи поедем, совсем темно будет, — бормочет Райнер, поглядывая на дорогу. Хочется сказать что-то, чтобы не молчать, но Имир явно растеряла свою прежнюю неугомонную разговорчивость. Оно и понятно, через такое пройти.

За окном мелькают деревья. В голове крутятся воспоминания: скрип тросов упм, звон клинков, топот гигантских ног — мелочи. Люди страшнее титанов, а страх быть съеденным одним из них не страшнее палача, исправно выполняющего свою работу. Бессмысленная болтовня в казарме, нытье про боль в мышцых после тренировок, Ее звонкий смех и распахнутые голубые глаза. Тогда Имир казалось, что за эти глаза она готова умереть. Потом оказалось, что умирать, черт возьми, страшно; и ощущать себя на пороге смерти — врагу не пожелаешь; а будучи связанным и закованным в кандалы — вот это ирония — вдруг начинаешь ценить жизнь.

Имир думает — нет, уверена, — что Она изменилась. Прошло время, подсчитать которое в голове не выходит, ну и хер с ним. В глубине души сидит совсем какой-то детский страх, что Она ее не узнает, что не захочет видеть, что ничего не почувствует. Имир перебивает сама себя: что за вздор? Руки снова начинают дрожать.

— Долго еще? — вновь спрашивает Райнер.

Солдат подвисает, но выглядывает в окно и отвечает чуть ли ни рапортом:

— Минут через десять будем на месте.

Райнер морщится на его служебный тон. Имир чувствует, как внутри все сжимается. Еще немного.

Закат окрашивает горизонт в красно-оранжевый цвет. Ветер колышет кроны деревьев. Здесь тихо, даже слишком.

— Вот этот дом, — Райнер продолжает комментировать происходящее, не обращая уже внимания на то, что ему не отвечают: солдат его, кажется, побаивается, потому боится сказать лишнего; а Имир просто чувствует себя так, будто прямо сейчас сдохнет.

Калитка поскрипывает, открываясь. Криво выложенная дорожка ведет к крыльцу. Надо же, королеву — и в такое захолустье.

Имир поглядывает на Райнера почти умоляюще: помоги. Тот оборачивается:

— Идем?

Смешно. Почему, когда она рубила шеи многометровым гигантам, готовым в любой момент ее сожрать, только немного дух захватывало. Когда валялась в синяках и ссадинах на холодном полу, уверенная, что ее ждет смерть, чувствовала только бесконечную апатию. А сейчас она стоит перед обычным таким деревянным домиком, грудную клетку будто стягивает железными прутьями, каждый вдох требует усилий, а сердце колотится, как бешенное.

— Идем, — видимо, получается как-то совсем обреченно, потому что Райнер хмурится, не сдвигаясь с места. Вроде придурок, а явно что-то понимает.

Что-то.

Он колеблется, но кладет руку ей на плечо и крепко сжимает.

— Нормально все будет, — его тон серьезен, как и железная хватка (руку разожми, бронированный, а то, гляди, кость раздробишь).

— Ага, — выдыхает Имир. Из груди против воли вырывается нерный смешок, и уголки губ чуть дергаются вверх.

Тело вроде слушается, не трясется как в припадке, она заново учится дышать. Только горечь в горле остается — ну и хер с ней. Они с Райнером решительно шагают к дому.

Стук кулаком в дверь.

Твою мать.

Торопливые шаги по ту сторону.

Господи. Оказывается, есть что-то страшнее грядущей смерти.

Щелчок замка. Нескольких замков.

В голове зияющая пустота.

Дверь открывается.

Может поздороваться или типа того? Здрасьте, мир вашему дому.

На пороге стоит мужичок простецкой наружности: русые волосы, щетина на щеках, застиранная рубашка.

— А, это вы, — на лице его появляется подобие улыбки, — я и забыл, что...

Райнер бросает сухое «здравствуйте» и переводит взгляд на Имир. Та сейчас не вспомнит ни про здрасьте, ни про до свидания, ни про то, что на ней служебная форма, которую нужно оправдывать соответствующим поведением. Она сжимает руки в кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу, пытается поверить, что это — не сон.

— Здравствуйте-здравствуйте, — торопливо бормочет мужичок и, обернувшись, рявкает: — Хистория, тут к тебе приехали.

Это имя. Снова. Про то, что сердце пропускает удар — это хуйня. Здесь оно скорее делает с десяток лишних.

Шаги.

Слишком долго, чтобы пройти от коридора до двери; слишком быстро, чтобы успеть вдохнуть перед тем, как...

— Кто там?

За его спиной появляется Она. Упирается взглядом в фигуру на крыльце и замирает.

Господи.

Руки снова дрожат. Мышцы. Кости. Каждая клетка тела, кажется, содрогается. Кажется, стремиться покинуть это тело. Этот мир.

Господи-Боже-помилуй.

Ее рука опускается. Будто падает обессиленно. Вязаный платок спадает с плеч. Она даже не пытается его подхватить.

— Может... пройдете в дом? — бормочет неловко мужичок, обращаясь одновременно к жене и к гостям. Райнер бросает на него хмурый взгляд, и тот замолкает.

Ни та, ни другая не слышат.

Наверное, должны пройти часы, чтобы они двинулись с места. Ветер залетает в прихожую через открытую дверь, колышет светлые волосы.

Из дома раздается детский плач. Она вздрагивает, опомнившись, и бросает безмолвный взгляд на мужа. Тот с секунду стоит в ступоре, после опоминается и направляется к ребенку.

Она снова переводит взгляд на Имир.

— Хистория... — бормочет та, не двигаясь с места. Язык жжет это имя. Каждая буква. Так больно, что хочется повторить.

Взгляд голубых глаз как будто испуганный. Имир видит, как безмолвно размыкаются губы, как сходятся к переносице брови. И, как условный рефлекс, мышечная память, сформировавшаяся за годы — защитить. Только вот от чего?

Хистория как будто бессознательно сдвигается с места. Делает шаг и, пошатнувшись, дрожащими пальцами цепляется за дверной косяк.

Она.

Ее Хистория.

Те же голубые глаза, золотистые волосы, те же детские ладони.

Она.

Это, наверное, сон. Очередная галлюцинация от обезвоживания. Протянешь руку — рассыпется на песчинки. Протянешь руку — значит, самоуверенный идиот, который думает, что еще заслуживает дотронуться до Нее. Имир знает. Имир всегда знала, что она самоуверенная идиотка. Имир срывается с места и обхватывает Ее руками.

Сейчас рассыпется.

Сейчас обожжешься.

Сейчас...

Сейчас.

Хистория непроизвольно, видимо, тем же условным рефлексом, обнимает в ответ. Под пальцами жесткая ткань форменного плаща. Тело мелко трясет. На глаза наворачиваются слезы.

— Имир... — произносит дрожащим шепотом уже куда-то в воротник плаща.

Не рассыпается.