Теодор прибыл в поместье Хейл, с которым у него были связаны почти все воспоминания детства. Большую часть жизни он провел в качества воспитанника герцога.

В первый день ему казалось, что отец отрекся от него. Будто Теодор был недостоин жить во дворце. Однако он провел более десяти лет подле герцога и обнаружил страшное чувство. Принц был любим всеми в особняке, несмотря на прошлые выходки.

Герцог заботился о нем с долей отцовской любви, на которую было способно его холодное сердце. Мадам Джульетта не переставала нахваливать красоту принца, она была так добра, даже перед смертью продолжала улыбаться.

Каллисто и Карлес не ревновали отца к воспитаннику. Они росли в большой семье, где подобная мелочная ревность не имеет никакого значения.

Каллисто принимал вызовы Теодора на спарринг. А Карлес хвалился рассказами про академию.

«Принц не может учиться с нелояльными аристократами. Они отравят или убьют тебя, если ты отправишься в академию.» — Таков был запрет императора.

В этом не было и капли заботы. Трусливый император боялся заговоров, а потому жил словно таракан. И того же желал сыну.

Но Теодор лишь убеждался в том, что без истинной власти его всё глубже вгоняют в рабство.

Офелия с её вечными разговорами о высоком. О грядущей свадьбе, Светлом Боге и образовании. Ей было двенадцать лет и она не чувствовала себя заложницей семьи, рабыней империи.

В те годы принц был слишком погружен в мысли, чтобы обращать внимание на Офелию. Она была леди, которую нельзя позвать посмотреть на монстров. Слишком уж боялась маленькая леди. Офелия не терпела когда пачкались её наряды, а потому почти не гуляла с ним по владениям Хейл.

А еще в поместье росла Лилиан, которая была всего на пару лет младше Офелии и Теодора.

Из-за смутного происхождения от неё никто ничего не ждал. Дитя, выросшее в деревне на северных землях оказалось в логове аристократов. Однако Теодор поражался, как её несмотря на все ошибки любили.

Мадам Протея, славившаяся своим скверным характером играла с малышкой каждый божий день. Её сын Каллисто широко улыбался, наблюдая за ними. Герцог замечая семью в гармонии, словно наслаждался смехом детей и голосом жены. Для него эта идиллия была лучшей музыкой.

В нестабильном мире с неопределенным будущим ребенок мог опереться хотя бы на это. Или и это было иллюзией?

Как и всё фальшивое, при близком рассмотрении обнаруживались трещинки маски счастливой семьи.

Теодору вспомнилось как разрушилась его золотая мечта о таком же обожании.

В тот день солнце дружелюбно грело принца, лежащего на траве. Он наблюдал за движением облаков, получив недолгий отдых от постоянных тренировок впервые за долгое время.

Потом послышались шаги и шелест пышного платья. Лилиан осторожно шла по ступенькам, держа в руках большую вазу с цветами.

Она была прекрасна так же как и цветы, которые щекотали ее лицо. Ей было около восьми лет, однако она уже сияла красотой. Приковывая взгляды окружающих. И принц не заметил как пал жертвой чар.

«Лили! — он вскочил на ноги, и бросился к ней. — Куда ты?»

Он смотрел на нее с любопытством и подозрительностью.

«Я должна набрать воды для цветов.»

Теодор устремил взгляд в даль, там где стоял старый фонтан.

Поручить это дело могли кому угодно, кроме герцогской дочери. Но Лилиан была свободна от формальностей и статусов. Ей можно было нарушать любые правила.

«Повезло тебе. Ты бездельничаешь с мадам Протеей, пока я должен учиться.»

Вместо ответа Лилиан посмотрела на него с нескрываемым недовольством.

«Я бы лучше с утра до ночи занимался ядовитыми цветами, чем учился политике. Но ядовитым цветам нужна особая вода, которой нет в фонтане.»

«Это не ядовитые цветы. Их сорвали, чтобы наполнить новую вазу. Мадам Протея сказала, что эта ваза стоит целое состояние.»

«Какой смысл покупать роскошные вещи, если они нужны для простых вещей?»

Они подошли к фонтану обсуждая богатства.

Теодор, живший в достатке никогда не знал голода. А Лилиан хоть и не понимала зачем покупать дорогие вазы, тайно желала иметь столько денег, чтобы тратить их как это делали все благородные аристократы.

Лилиан поставила вазу у подножия неровных ступенек, ведущих к каменной чаше фонтана.

«Набери воды, Тео.»

«Мне нельзя пачкать одежду. Через пару минут у меня занятие танцами с Офелией. Ей не понравится, если я приду мокрым и грязным.» — Он виновато пожал плечами.

Лилиан понимающе кивнула.

В последнее время они оба заметили, что у Офелии в манерах появилось что-то раздражающее. Раньше Теодор думал, что ему мерещится метаморфоза Офелии, но теперь он убедился — он прав.

Девочка схватила вазу по крепче, не вынимая цветы подставила под слабый напор воды фонтана. Напор был слишком слаб, и вода беззвучно скользила по стебелькам цветов, медленно наполняя вазу. Лилиан посмотрела вниз. Дно фонтана было глубоким, но чистым. Хоть в этой части сада никто не бывал, за территорией ухаживали.

Засмотревшись на прозрачную воду на дне, Лилиан не заметила как разжала руки и выронила вазу.

Фарфоровая ваза волшебно погружалась в воду, всё глубже, пока не легла на дно.

«Оставь. Я позову рыцаря.» — Напуганным голосом сказала она, глядя как Теодор спешит снять с себя рубашку. Лилиан мгновенно поняла, что принц собирается сделать. Этого она не могла допустить.

Потому нырнула в воду, не раздумывая насколько холодной окажется вода в фонтане. Неожиданно ледяная вода, от которой у нее захватило дух, оказалась не такой уж чистой. Лилиан едва могла различить что-то, после того как нырнула.

Если бы она утонула...

Через несколько мгновений, в которые Теодор теребил пуговицу на рубашке, увидел как Лилиан вынырнула держа в руке вазу.

Он хотел было предложить ей помощь. Но она выросла сильной девочкой, которой не требовалось его геройство.

Ему стоило первым предложить набрать воду в вазу. Если бы Лилиан отказалась это, была бы её вина, а выскользнувшая из рук ваза стала бы наказанием. И принц был уверен, что Лилиан отказалась. Тогда бы на нем не было груза вины за бездействие.

Теодор молчаливо наблюдал, как униженная Лилиан босиком удаляется по лужайке. Её потемневшие волосы, тяжело облепившие плечи всё еще были ярким пятном в пейзаже.

Теодор подошел к фонтану ближе, достать туфельки Лилиан.

Из-за происхождения ей не покупали большое количество нарядов, в основном гардероб состоял из платьев Офелии.

Лилиан определённо накажут, если она вернется в дом без обуви. Такое поведение не подобает леди.

Теодор коснулся ладонью глади воды, пытаясь оценить насколько замерзнет после прыжка. Он даже вздрогнул от неожиданности.

«Наверное, это потому что она жила на севере.»

С этими словами, принц уже хотел сдаться и попросить рыцарей выловить туфельки Лилиан. Это было бы трусливым отступлением, недостойным такого ищущего свободы героя. Теодор набрался смелости и совершил подвиг.

А потом оказалось, что подвиг со стороны принца стал наказанием для Лилиан.

Когда мокрый Теодор подошел к беседке, где пила чай мадам Протея и её сын. Лилиан, которая еще не вернулась, где-то собирала цветы. Но принц-то был замечен.

Мадам Протея вопрошала как такое вышло.

Каллисто с немым презрением направился в особняк, за слугой, который позаботился бы о наследнике.

Появилась Лилиан. Такая же мокрая ч ног до головы, она держала в руках вазу с цветами. И мадам Протее всё стало понятно. Хозяйка поместья впала в ярость. Откуда-то у неё в руках оказался кнут.

Теодор даже не сразу понял, что будет дальше происходить.

Женщина безжалостно хлестала Лилиан, выкрикивая не просто оскорбления. Звучали упреки. В разврате, в невоспитанности и как всегда в не благородности.

Мадам Протея так легко превратила детскую проделку в великолепное преступление. Лилиан упала на колени умоляя её простить, но её слезы тщетно текли по щекам. У аристократов в груди вместо сердца камни.

Вспоминая тот день Теодор поморщился, мысленно возвращаясь к реальности.

Он уже потерял веру в Светлого Бога, а потому набожность Офелии посчитал болезнью души. Напрасно прилагать усилия для излечения полоумной. Нужно совсем потерять разум, чтобы допускать существование Бога.

Будь принц безмозглым кретином, он бы конечно поклонялся и Темному и Светлому. Но он мечтал не о жизни в раболепии перед чьей-то силой. Он грезил о свободе, а потому когда оказался в непосредственной близости от монополии на власть, ему все меньше верилось в правильность своего выбора.

Ему вдруг захотелось выбросить из жизни Офелию, так чтобы она снова исчезла как в прошлом. Чтобы она села в карету и не вернулась.

***

Вспоминая историю моей жизни, я много раз задавалась вопросом: почему всё сложилось именно так?

Само мое рождение. Для других это естественно, пусть и не всегда правильно. А я родилась не неожиданно. Нет, просто мое рождение пришлось в тот же день, когда умерла первая жена отца и её дочь.

Почему отец забрал меня в дом прикрываясь первой женой? Каждый раз думая об этом, я не могу найти мотив этого действа.

С возрастом я привыкла думать, что это чувство ответственности. Перед бизнесом, партнерами и семьей. В сущности он не растил никого из своих детей.

Первый старший брат, которому на совершеннолетие отец подарил машину, фальшиво улыбался. Он ведь не получил водительское удостоверение, а потому чувствовал себя униженным.

Ему нравилось задирать меня, однако, оглядываясь назад легко заметить, что раны брата всегда были на поверхности. Я могла бы бить его в ответ, по самым уязвимым местам. Однако что-то сдерживало меня от садистичных нападок на брата. Был ли это страх, или же я настолько ненавидела семью, что старательно игнорировала их существование.

Вспоминая о первом старшем брате, на ум сразу же приходит второй братец.

У нас была небольшая разница в возрасте, которая больше разделяла нас, будто мы стояли по разным берегам одной реки.

Отец не надеялся на него, а мне желал лишь удачного замужества.

В то время как второй сын обучался, чтобы занять место помощника, я бы назвала это «пес вылизывающий ноги хозяина», я росла по образу некой идеальной жены для богатого человека. Хорошее образование, благородные виды спорта, искусство и внешность. Уверена, если бы материнская миловидность обделила меня, отец положил меня под нож.

«Соответствуй.» — Наверное, я слышала это чаще всего.

Я должна, я должна, я должна.

Цепи обязательств — вот что было общей чертой моей семьи.

Однажды я смогла коснуться свободы, мне показалось, что я вышла в открытый космос или оказалась на вершине горы раскинув руки в стороны, чтобы потом прыгнуть. Нет, я не желала смерти. Я хотела стать птицей и взлететь.

Когда отец отпустил меня в университет, я дала ему два обещания: первое касалось светской жизни, а второе... Второе соглашение включало отсутствие парней/друзей, которых он не одобряет.

Среди тех, кто подпевал мне надеясь на снисходительные денежные вливания появился необычный человек.

И я оказалась в опасной близости от нарушения всех обещаний, данных за всю жизнь. Я поняла, что рядом с ним злюсь, – дыхание участилось, губы поджались, плечи напряглись. Мне не хотелось впадать в ярость, но все равно она накатывала при каждой встрече.

Он не учил меня свободе. Находился рядом словно тень, никогда не останавливая. Он будто искуситель шептал мне на ухо, что весь мир у моих ног.

Мальчик, которого я упоминала не иначе как "мой".

Пять часов утра. Встает солнце, почти такое же яркое, как уличные фонари, которые только-только выключились.

Ночь ощущается еще более морозной чем осенний день. На улице нет прохожих, а цоканье моих каблуков кажется противозаконным. Ночью я не пряталась дома, потому что мне не нужно было скрываться.

Мой мальчик шел рядом чуть захмелев, после того как он отдал мне свою куртку, с каждой минутой он становился всё трезвее и трезвее. Я пристально смотрела на него. Замерз ли он, или же ожидал короткой благодарности, мы с ним встретились взглядами.

До того мгновения пока он не посмотрел на меня, я ощущала себя жалкой толстой женщиной с таким милым лицом. Будто сама себя уничижаю.

«Наше время подошло к концу.» — Сказал он, улыбаясь с этими влюбленными голубыми глазами.

«Это не последняя встреча.»

Я боялась, что дома мое отсутствие заметили. Если бы нас увидели получили бы поровну. Однако мой мальчик даже не догадывался о тех пакостях, которые готовила моя семья для него.

«Твой район такой красивый. Папа как увидел его, в прошлый раз, теперь постоянно говорит, что хочет переехать.»

Я могу удержаться, хотя это мое дело, и мой мальчик рассвирепеет, если узнает. Я внушаю себе, что не нужно лезть из кожи, чтобы заполучить то, что принадлежит по судьбе.

Фатализм спадает с сердца. Я снова возвращаюсь к рациональности. Я не могу рассказать ему ничего. Всю жизнь я училась играть главные роли, но не вести простые беседы. Каждая реплика от меня станет километрами между нами в будущем.

Уняв свои чувства, моя рука у телефона. Отец обнаружил, что я сбежала из дома ночью. Один пропущенный звонок и короткое сообщение.

Но я помнила, что дома меня ждет арест. Если бы они узнали с кем...

Я не знаю, что мне делать, даже предположить не могу. Чувствую себя средним между маленькой скандалисткой и выжатой половой тряпкой. Не знаю, на кого из них я похожа больше. Но я не хочу злиться на моего мальчика, или семью. Даже не понимаю, а надо ли мне разозлиться? Прикидываю, может, переехать в гостиницу, пусть для разнообразия они начнут переживать по-настоящему. Денег было только на минералку в не открывшихся магазинах.

Мы синхронно останавливаемся возле дверей магазина, просто потому что мы похожи. Люди привыкли перенимать повадки друг друга, но мы встретились когда уже, обладали этими жестами. Это отголоски родителей бизнесменов, или совпадения знаков зодиака. В любом случае, мы были близки к пониманию.

Вот уже несколько лет мы маялись от скуки в университете и школе. И было это не временной скукой непоседливых детей, а всеобъемлющей, всепоглощающей безнадегой.

Мне казалось, я никогда не увижу ничего нового и интересного. Эпоха открытий миновала, следующие пять лет были предопределены.

Он средний ребенок, которому не дается наука или искусство. Между талантливым старшим братом и умной младшей сестрой, мой мальчик был таким же ненужным, как и я. В то же время я изображала способности ко всему о чем говорил отец.

Однако нас ждал единственный возможный исход — другие урвут свои части, а мы останемся ни с чем.

Мой мальчик не считал себя брошенным. Он говорил, что свободен. А я желала вырвать у сукиного сына право наследования.

«Вокруг совершенно деривационное общество. Смотри, кто вернулся из бара.» — Он говорит умные слова, чтобы впечатлить и одновременно обращает внимание на своих довольных друзей.

«Минута общения с такими должна оплачиваться как месяц за год.»

«Я похож на мазохиста когда рвусь к страданиям?»

«Тебе идет быть страдающим.»

Он приблизился, потому что между нами давно не существовало тактильных запретов. Какая разница чья эта кожа, если она негласно принадлежит тебе?

Дыхание было горячим, но от соприкосновения носами я поняла, что ему ужасно холодно.

«Тебе холодно?» — я спрашиваю ему в губы, а он обвивая руками талию врет.

Вдыхая аромат его одежды я подумала, что никогда не забуду этот кондиционер. Этот запах, который успокаивает словно дневной сон.

Я бы что угодно совершила, чтобы почувствовать себя настоящим человеком рядом с ним. Мой мальчик прижимался еще ближе, стирая последние штрихи моей защиты.

Раздались голоса наших общих знакомых, хотя это были его друзья, которые душили своими замечательными знаниями и бесценным жизненным опытом. Порой я была с ними груба, а они в ответ не жаловали меня.

Впрочем, мой мальчик обнимал меня, был со мной, предпочитал меня.

Хотя и его родители и мои родители предпочли бы нам других друзей, таких скучных. Тех кого находят в одном и том же клубе каждые выходные. Они предсказуемы и живут простыми радостями денег, которые родители собираются разделить между всеми детьми. Им не нужно превзойти кого-то, чтобы быть любимыми. Стоит просто заплатить.

Что касается выгодных знакомств, они обладают чутьем брокеров с Уолл-Стрит. Именно поэтому я была той, с кем не обязательно считаться и уж тем более соглашаться. А мой мальчик вырос с ними, потому не мог отказаться от приятельства.

Где-то среди них была его любовь. Та девушка, чье имя я слышала не раз, но ни разу не видела. Так говорили слухи, но не он.

Он молчал, сжимая мои холодные руки, пытаясь согреть.

Беспощадный жест, за который я потом поплатилась.

И вот он мой мальчик.

Стоит в этом чужом мире и носит чужое имя. А я пытаюсь уловить намек на жеманность его повадок или слов.

Он не был наградой.

Карлес сказал, что я должна сделать фальшивым сыном императора Винтера Данте.

И в миг тот образ, дарящий свободу стал символом моего заточения.