{Рикс}

*

На удивление эта весна в Амелане оказалась довольно прохладной. Толстый слой льда сошёл с озёр и небольших речушек только к концу марта. Почти до середины апреля мы кутались в меха и разжигали в домах камины.

Мэвиан говорил, что такая погода вполне приемлемая для климата Асманта. Стоит лишь пережить поздние зимние холода, и с наступлением лета начнётся такая жара, что ты тут же пожалеешь, что не сможешь почувствовать холодный ветер на своих щеках.

Время от времени я часто ловил себя на мысли, что давным давно приноровился к невообразимо холодным зимам и невыносимо жарким летам Асманта. Будто с самого рождения жил здесь, постепенно привыкая к этой странной погоде.

Впрочем... Сколько я уже находился в Асманте? Шесть лет? Больше или меньше? Всё равно невозможно долгий срок. И всё же именно столько потребовалось мне, чтобы полностью обуздать свой дар.

Хотя странно применять именно такой термин, когда последние несколько лет ты ни разу не пустил в ход свою силу. Но вспоминая прошлые ошибки, может, это даже к лучшему.

Фауст учил меня другому. Я должен был слиться с даром, позволить ему течь по венам словно кровь. Ощущать пульсацию под кожей, его шум в ушах.

Заученной скороговоркой Фауст повторял мне почти каждый божий день:

«Воспринимай свой дар как нечто живое. Сравнивай его с ядовитой змеёй, которая убьет тебя, если ты вовремя не сыграешь на дудке».

Поэтому, если выражаться метафоричным языком моего наставника, последние несколько лет я учился «играть на дудке», сливаясь с даром в единое целое.

«Многие хранители совершали одну большую ошибку. Они думали что «ядро дракона» может подчиниться им. Но нет, эта сила живёт по своим правилам».

Вот уж и удружил Великий Дракон, оставив нашему роду такой «подарочек», — подумал я тогда, сразу перед тем как потерять сознание от слишком интенсивной процедуры.

Кстати об этом увлекательном процессе... Ману из моей прошлой жизни Фауст привязывал к нынешнему телу на протяжении трёх лет. Три чёртовых года я ежедневно терпел адские муки, хоть Фауст и говорил что я, мол, привык, это было далеко не так. К такому было невозможно привыкнуть. Ни физически, ни морально.

Поэтому я чуть не расплакался от счастья (тут я конечно немного утрирую, вряд-ли я действительно стал плакать, у меня просто не хватило бы на это сил...) когда Фауст оповестил, что это была последняя процедура. Руны навсегда исчезли с моего тела, и меня больше не бросало то в жар, то в холод. Я почувствовал, будто какая-то жизненно необходимая деталька встала на место, и теперь механизм сможет нормально работать.

Так и случилось. Мой дар оставался таким же буйным, как и прежде, но теперь, когда моя настоящая мана вернулась, мне гораздо легче удавалось успокоить его. Действительно, как кобру. Загипнотизировать её своей музыкой и заставить уползти обратно в плетёную корзину. Не приказывать, но осторожно предлагать.

И пусть я чувствовал себя в относительной безопасности, пока мой дар запечатан, а я был в состоянии его усмирять, я понимал, что это не сможет продолжаться вечно. Наследование не за горами. С «ядра дракона» снимется печать, и я смогу ощутить всю мощь дара во всей красе. Снова увижу, как чёрное планя побежит по рукам. Скоро мне нужно будет возвращаться домой.

Единственное, что приходило на ум при слове дом — Эшир. Не передать словами как сильно я скучал по родителям и брату, по нашему небольшому дому, затерявшемуся в кромке леса. Скучал по своей комнате с мягкой кроватью и вечно захламлённым столом, по домашней библиотеке, по кухне, где мама готовила самые лучшие завтраки обеды и ужины, по скрипучим половицам в прихожей и сожжённому мной забору. Скучал по шумным улицам Линдриана, весёлой музыке на главной площади и тихим магазинчикам в незаметных на первый взгляд кварталах. Скучал по людям, знакомым и абсолютно чужим, по погоде, куда более предсказуемой и привычной, нежели в Амелане, по праздникам, которые я когда-то отмечал со своей семьёй.

Бывали дни, когда мне становилось так тоскливо, что я запирался в своей крошечной комнате и долго сидел в тишине, сжимая в руке медальон с белоснежным соколом. Это был первый и последний подарок, который я получил от родных. Фауст сказал, что переправлять через границу что-то помимо писем тяжело и требует много сил, поэтому попросил ограничиться только ими.

Писем у меня за это время набралось огромное количество, и теперь они еле помещались в шкатулку под кроватью. Я часто перечитывал их в такие меланхоличные моменты, и не мог сказать точно, становилось мне лучше, или наоборот, я всё сильнее погружался в тоску, вспоминая, как много всего упустил за это время. Мой младший брат Ризек стал почти взрослым; он учился у Руделиуса и наверняка сильно вырос, может, стал даже выше меня. Больше всего на свете я хотел быть рядом с ним, наблюдать, как он растёт, как совершает свои первые победы и неудачи. Хотел стать для него той самой поддержкой, старшим братом, который обучил бы его всему, к которому он мог бы прийти за советом, рассказать обо всём, что терзает его душу. И, о драконы, как же сильно я хотел, чтобы он снова назвал меня «Ликси», своим милым детским картавым голоском. Но теперь он вырос и выговаривал все буквы, а это прозвище осталось далеко в прошлом. Таком далёком, что я даже сомневался, происходило ли это со мной на самом деле.

Многое изменилось за это время. Мне казалось, будто сейчас я был совсем другим человеком и дело не в измененной внешности и не в том, что я повзрослел, подрос, и теперь был выше Фауста почти на целую голову (что, кстати, жутко его раздражало; «не смей смотреть на меня сверху вниз засранец,» — говорил он). Изменилось что-то внутри меня, где-то на уровне души. Я стал смотреть на мир по-другому, видеть вещи совсем в ином свете, замечать то, на что раньше не обратил бы внимания.

Но менялся не только я. Менялись и люди, которые меня окружали. Ну, или не совсем люди...

Я никогда не скажу об этом вслух, да и подумать лишний раз не посмею, но если бы не Архи с её неиссякающем энтузиазмом, неуместными шуточками и порой жестокими высказываниями, я давным давно опустил бы руки и просто замкнулся в себе. Она стала моей главной поддержкой, опорой, которая знала обо мне всё, и чувствовала меня так же, как и я её.

Спустя год, два, три, слышать её голос в своей голове стало настолько обыденным делом, что я не на шутку перепугался, когда одним утром она не ответила мне, а потом я понял, что не ощущаю её присутствия.

Тогда я, наверное, первые за время своего перерождения по-настоящему испугался. Потому что Архи исчезла. Её больше не было здесь, рядом со мной.

Я просто её не чувствовал.

Это случилось пять месяцев назад. Мне только исполнилось пятнадцать, новый цикл был на носу, улицы утопали в мягком снегу, а снежинки за окном выписывали залихватские пируэты, но все мои мысли занимал лишь один единственный вопрос.

«Где ты?!»

Я сбежал на первый этаж весь в поту с диким взглядом, как загнанный волк, от которого ускользнула желанная добыча, чем до чёртиков напугал Фауста. Не помню, чтобы хоть раз слышал от него такой набор нелицеприятных слов. А ругался он, к слову, часто. Часто и со вкусом.

На мои бессвязные речи он только помотал головой, шумно вздохнул, пробормотал что-то про «проблемного ребёнка», и силой усадил меня на стул. Силой потому, что моё тело отказывалось находиться в спокойствии, и мне надо было что-то делать, надо было двигаться. Но строгий взгляд Фауста буквально пригвоздил меня к месту и я, проглотив стон разочарования, покорно сложил руки на коленях и уставился на целителя.

Мой сбивчивый рассказ о пропаже моего «внутреннего голоса» ввёл его в ступор. Он долго нарезал круги по комнате, что-то бормоча себе под нос, и я был уверен, что эта новость удивила его гораздо больше, чем он показывал.

Конечно Фауст был опытным магом, могущественным целителем (просто вредным стариком, как говорил мой внутренний голос), но даже он оставался бессильным, когда дело касалось того, чем являлась Архи.

Как она рассказывала в нашу первую нашу встречу — нечто среднее между мирами. Ни человек, ни призрак, ни божество. Просто Архи, и наверно это было самым лучшим её описанием. Язвительная сущность, которая на протяжении восьми лет не давала мне покоя.

Но когда я увидел её, то подумал что передо мной стоит именно человек.

Весьма логичное умозаключение, когда видишь перед собой существо с двумя руками, ногами и головой, которое при этом со всего размаха бьётся своим лбом об твой. Я чувствовал, как из моей головы летели искры.

Но что-то я забегаю вперёд.

Фауст ничем мне не помог, и я продолжил страдать в одиночестве. Страдал кстати минут десять, ровно до тех пор пока не почувствовал знакомое давящее чувство в груди. Так всегда бывало когда Архи прибывала не в настроении, злилась или обижалась. Я тут же встрепенулся, поднялся со стула и оглядел комнату. Фауст чем-то гремел на втором этаже, но я не обращал на него внимания.

Давящее чувство усилилось, и я снова мысленно обратился к Архи, надеясь что она мне ответит. Но её голос в моей голове молчал. И впервые с момента перерождения я почувствовал, как сильно мне не хватает этого сумасшествия, которое Архи устраивала в моём сознании.

Внезапно раздался громкий стук в дверь, он-то и вывел меня из оцепенения. Игнорируя крик Фауста, я в два шага подскочил к двери и резко распахнул её, впуская в дом холодный зимний воздух и совсем не задумываясь о том, кто может стоять на пороге.

А стоило.

Первые секунд двадцать я просто молча пялился на нежданного гостя, потом открыл рот, но так и не смог выдавить ни звука. Всё моё внимание заострилось на ярких золотистых глазах и длинных светлых волосах, в которых подобно звёздам на небе блестели снежинки. Девушка, стоящая на пороге была невысокой, едва доставала мне до плеча, её глаза были чуть прищурены, губы растянуты в лукавой улыбке. Я молча смотрел на неё и не понимал, почему она кажется мне такой знакомой, ведь мы определённо никогда раньше не встречались.

И только когда она заговорила, как только я услышал этот голос, моё сердце рухнуло в пятки, и на мгновение я перестал дышать.

— Ну здравствуй, хранитель.

А потом она подошла ближе, привстала на цыпочки и со всего размаха врезалась мне в лоб.

*

*

* прим. автора: здесь и далее в начале каждой главы будет обозначено имя персонажа, от лица которого ведётся повествование.