***

Она со стоном открыла глаза, и мир понемногу обрел четкость. Сон растаял, как утренний туман под солнцем. Когда это было — сколько лет назад? Все тело ломило глухой, тягучей болью. Она подняла руки, и одного взгляда хватило, чтобы вновь вспомнить: она по-прежнему заперта в теле Леи. Ну разумеется, — с горечью подумала она, — проснуться и обнаружить, что все каким-то чудом исправилось, — пустая мечта.

Быть может, виной тому были отголоски сна, но именно сейчас она особенно остро ощутила свою нынешнюю реальность: она и вправду была герцогской дочерью. Ее подлинная личность оставалась тайной, погребенной под слоями шелка и благопристойности.

Теперь, когда я леди, мы вполне можем случайно столкнуться — а я буду вся разодета в этой чужой оболочке.

От этой мысли ее пробрала дрожь. Значит, лучше всего притвориться незнакомкой. Прошло уже четыре года, и мальчишка явно считает меня мертвой. Нечестно бередить чужие чувства. Даже самый безнадежно влюбленный дурень к этому времени должен был бы опомниться.

Ее вдруг охватило странное облегчение, и на губах мелькнула едва заметная тень улыбки. Их история должна остаться в прошлом — закрытой главой, воспоминанием, которое лучше спрятать в пыльных уголках сердца. Теперь настал его черед сиять в роли прославленного владыки Востока.

С тяжелым вздохом она закрыла глаза, пытаясь найти в этой мысли хоть какое-то утешение. Но тут в сознание закралась другая непрошенная догадка. Черт… Этот паршивец ведь не отправился на тот свет вслед за мной? Чем дольше она об этом думала, тем правдоподобнее это казалось. Она попыталась приподняться, но это движение тут же отозвалось новой волной боли в избитом, ноющем теле.

Служанка, вошедшая с влажной тканью в руках, едва увидев, что она пришла в себя, тут же бросилась к постели.

— М-миледи! К-как вы себя чувствуете?.. — пролепетала она. Лицо у нее было белое как мел, а глаза — красные от горьких слез.

Вид этой заплаканной, беззащитной девушки немного остудил гнев Розетты. Быть может, сон о нем и впрямь неожиданно смягчил ее сердце.

— Ты… — начала она.

— Я-я так виновата, миледи. П-прошу, окажите мне милость — прикажите казнить меня… — взмолилась служанка и рухнула ниц; лицо ее было жалким месивом из слез и соплей.

Розетта молча разглядывала ее. Похоже, в этом мире отправить в обморок благородную даму и правда считается преступлением, за которое можно лишиться головы. Она внимательно всматривалась в девушку, читая на ее лице вину и страх. Этот взгляд был ей знаком. На морях Розетта не раз играла именно на таких чувствах, когда имела дело с пиратами. Нарочно замедлив речь, она спросила:

— Как тебя зовут, говоришь?

— П-пощадите меня, миледи! М-меня… меня зовут Анна! — в голосе ее явственно дрожал ужас, но мольба прозвучала громко и с отчаянной горячностью.

Она удивленно склонила голову набок. Большинство людей под ее тяжелым взглядом сразу ломались, а в голосе Анны все еще упрямо теплилась искра сопротивления. Она невольно издала сухой смешок.

— А разве минуту назад ты не умоляла меня тебя убить?

— Я-я не это имела в виду! Я на все другое согласна, только не на это, — торопливо выпалила Анна.

Розетта против собственной воли почувствовала к ней нечто вроде скупого уважения. Хоть и дрожит от страха, девчонка не совсем уж бесхребетная. Пожалуй, немного снисходительности и впрямь не повредит. В конце концов, изображать благородную даму месяцами напролет будет непросто. А преданная служанка рядом может оказаться очень кстати.

— Хорошо, Анна, — уступила Розетта. — Подними голову.

Шантаж и угрозы были для пиратов делом привычным, и она слишком хорошо знала, какую власть дает умение играть на самых глубоких страхах человека.

— Я и словом не обмолвлюсь о том, что ты довела меня до обморока, хоть до тех пор, пока моря не обратятся в соляные горы, — заявила она.

Анна застыла, глядя на нее широко раскрытыми глазами и не в силах вымолвить ни слова.

— Но взамен, — продолжала Розетта, и голос ее стал жестче, — ты будешь делать все, что я скажу. Еще раз попробуешь запихнуть меня в белье для десятилетней девчонки — и я лично отправлю тебя рыбам на корм. Поняла?

Анна жалобно всхлипнула, и краска совсем сошла с ее лица. Не слишком ли сильно я ее запугала? Невинные карие глаза девушки заметались, дрожа от ужаса.

Девушка зажала рот обеими руками, явно не зная, как быть.

— П-позвольте, миледи… если я осмелюсь сказать… — запинаясь, пробормотала она.

Розетта вскинула бровь, и в ее взгляде мелькнула насмешка.

— Ну, говори, что у тебя на уме.

Анна судорожно перевела дух.

— У-уже весь город говорит, что вы потеряли сознание, пока вас зашнуровывали в корсет.

Что?!

— Кто распустил… эту чушь? — спросила она, и голос ее стал пугающе низким.

Служанка отчаянно замотала головой, вскидывая руки в защитном жесте; в голосе ее звенела паника.

— Я-я не хотела, чтобы так вышло, но одна я не смогла вас поднять. Чтобы уложить вас в постель, мне пришлось позвать на помощь…

В комнате повисло тяжелое, ошеломленное молчание.

Лопни моя селезенка! До чего же эти изнеженные девчонки слабы! Даже такое хрупкое тело поднять не могут. А с такой силой затягивала меня в это проклятое белье!

Лицо Анны снова побелело, когда госпожа стала мрачнее тучи.

— П-прошу вас, миледи, лучше убейте меня! — взмолилась служанка с таким видом, будто и впрямь была готова собственными руками вырыть себе могилу.

Розетта в раздражении всплеснула руками.

— Все равно ведь потом примешься умолять, чтобы тебя пощадили.

— М-может, и так, миледи, — всхлипнула Анна, — н-но все же…

***

Жалкой недели было слишком мало, чтобы превратить просоленную морем капитаншу пиратов в утонченную светскую даму. Несмотря на все героические старания мадам Вальмон, манеры Розетты мало менялись к лучшему. И дело было не только в манерах — она с треском проваливалась во всем, чего требовало высшее общество: в танцах, сочинительстве, декламации, риторике, в самых основах светской культуры. Впрочем, иначе, пожалуй, и быть не могло — слишком уж мало интереса все это у нее вызывало.

— Так совершенно нельзя! — в ужасе воскликнула мадам Вальмон, когда подопечная разбила уже третью чайную чашку.

О да, подлинная катастрофа.

— Через три дня вы отправитесь в Матизель на встречу с местной знатью, и если так пойдет дальше, станете посмешищем всего города!

Розетту озадачила такая бурная реакция. Казалось бы, речь шла о ее собственном достоинстве, однако в смятение почему-то приходила мадам Вальмон. Насколько она могла судить, их отношения не выходили за пределы самых обыкновенных отношений наставницы и воспитанницы.

— На кону не только ваша репутация, миледи! Мою тоже втопчут в грязь! — сокрушалась мадам Вальмон.

А, вот оно что? — ухмыльнулась про себя Розетта, почуяв возможность поторговаться. К счастью, свидетельницей разыгравшейся сцены была одна лишь Анна.

Девушка откинулась назад, небрежно закинув ногу на ногу.

— Слушайте внимательно, мадам Вальмон, — начала она, и в голосе ее зазвучала дразнящая нотка.

Потрясение на лице мадам невозможно было не заметить.

— М-миледи, обращаться ко мне в таком тоне — это… — пролепетала она дрогнувшим голосом, и глаза ее уже подозрительно блестели, готовые вот-вот наполниться слезами.

Розетта слегка отпрянула, удивленная такой реакцией.

И что я опять сделала не так?

Похоже, чтобы направить эти переговоры в нужное русло, требуется куда более мягкий подход. Она похлопала ладонью по софе рядом с собой.

— Присядьте на минутку. Поговорим.

Это приглашение больше походило на оклик хозяина, подзывающего собаку, чем на жест примирения, достойный благородной дамы. И все же оно исходило от самой госпожи, а у мадам Вальмон не было ни малейшей возможности отказаться. Поджав губы в безмолвном протесте, она села напротив Розетты с той изящной сдержанностью, какой требовал этикет.

— Раньше, когда я пыталась завести с вами разговор, вы никогда не выказывали к этому интереса…

— Пустяки, — отмахнулась Розетта. — Ну же, сперва выпейте чаю.

Она наполнила мадам Вальмон чашку с такой легкостью и сноровкой, что в ее движениях скорее угадывалась рука бывалой трактирщицы, чем великосветской дамы.

Нет, мадам Вальмон это вовсе не чудилось. Она прищурилась, невольно задавшись вопросом, откуда та успела перенять столь откровенно кабацкие манеры. Потом тяжело вздохнула. Порой ей казалось, что леди Лея почему-то уверовала, будто после того, как пришла в себя, получила право вести себя безрассудно. Впрочем, разве ее жизнь не была тяжелой? Целое десятилетие она прожила как будущая супруга наследного принца — под бременем бесчисленных запретов, в существовании, задушенном церемониалом. Быть может, ей просто трудно было принять действительность, и все это было лишь девичьим бунтом.

Несмотря на участливое, но совершенно ошибочное толкование мадам Вальмон, юная госпожа допила чай с таким лихим шиком, что этим жестом мог бы гордиться любой бывалый пират, а потом дерзко и без всякого стеснения вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Скажите-ка, мадам Вальмон, — начала она, — сколько герцог платит вам в неделю?

— Простите? — опешила наставница.

— Мой отец. Он ведь платит вам за то, чтобы вы меня учили? И сколько же?

Эти тяжелые, неуместные, неприятные слова повисли в воздухе. Та искра сочувствия, что еще мгновение назад теплилась в сердце мадам Вальмон, исчезла без следа. Губы ее сжались в тонкую неодобрительную линию, и она скрестила руки на груди с такой настороженной оборонительностью, словно перед ней оказался какой-нибудь сластолюбец.

— Я… я не стану отвечать на столь невоспитанный вопрос, леди Лея!

В ответ она лишь презрительно фыркнула.

— Если вы не собираетесь мне отвечать, тогда у меня не останется иного выхода, как вести себя в духе самой распоследней базарной девки — хоть в Матизеле, хоть где угодно еще — и погубить репутацию этой девчон… то есть мою собственную, — пригрозила она.

У мадам Вальмон отвисла челюсть. Мало того что сама угроза звучала вульгарно донельзя — еще более странным было то, что госпожа вздумала сделать предметом торга собственную репутацию. Она уже собиралась с присущей ей деликатностью указать на эту странность, как лицо Розетты помрачнело еще сильнее.

— Я устрою представление у всех дворян на глазах. Вы только подумайте, какие слухи поползут потом по двору! Вообразите себе этот скандал! Справитесь с таким?

Мадам Вальмон смотрела на нее, все больше теряясь.

— Как по-вашему, его светлости, вашему досточтимому нанимателю, это придется по вкусу? — продолжала Розетта, хотя сердце у нее колотилось как бешеное.

Это был чистой воды блеф. Если она устроит сцену в Матизеле, правда может выйти наружу: станет ясно, что телом юной госпожи завладела чужая душа. А это вполне могло обернуться для нее гибелью. В Матизеле она не бывала ни разу и не знала, не водятся ли там ведьмы вроде Калипсо, способные видеть души. От одной этой мысли по спине у нее побежал холодный пот. Перед внутренним взором уже качалась петля виселицы.

Верила ли наставница ее игре или нет, Розетта, с присущим пирату обостренным чутьем, прекрасно понимала: разыгрывать эту карту нужно с предельной осторожностью. Для пирата блеф был почти вторым родным языком — искусством, которому учатся едва ли не раньше, чем ходить, и столь же необходимым, как владение шпагой.

— Ну что, мадам Вальмон, — угрожающе продолжила она, — на чем мы остановимся?