— Неважно, из чего оно сварено, — отмахнулась старуха. — Знай лишь одно: твоя душа снова погрузится в вечный сон.

— Сон? Это такое красивое словцо для смерти?

Она скривилась, взвешивая свои шансы. Калипсо стояла перед ней с протянутой узловатой рукой, настаивая, чтобы та забрала зелье. Розетта осторожно потянулась к флакону.

Губы ведьмы недовольно искривились.

— У судьбы свои причины на твой счет. То, что открыто очам Калипсо, сокрыто от такой дурехи, как Роуз.

Девушка подавила горький смешок. Неужели судьба и впрямь уготовила ей это жалкое существование? Пленница, ничем не лучше канарейки с подрезанными крыльями, запертая в клетке без надежды на полет. Она подняла флакон к свету. Зловещая черная жидкость была настолько густой, что не пропускала ни единого луча.

— Скажи честно, что со мной будет, когда я это выпью? — спросила она.

Ответа не последовало. Розетта резко вскинула голову и огляделась. Ощущение чьего-то присутствия, столь явное мгновение назад, испарилось; Калипсо исчезла, словно ее поглотил сам переулок.

— Калипсо?

Розетта лихорадочно оглядывала проулок, но ни ведьмы, ни фигуры в капюшоне и след простыл. Она в оцепенении уставилась на флакон в руке; голова шла кругом. Если бы не эта склянка, она бы наверняка убедила себя, что вся встреча ей просто пригрезилась.

Проклятье. Неужели она меня одурманила?

«Ты уже отмечена. Одна душа — одно проклятие, таков закон».

Слова Калипсо отдавались в ушах кошмарным эхом, страшнее любого дурного предзнаменования. Неужели это тело станет мне вечной тюрьмой? Сердце сжималось от мысли, что ей никогда не вырваться из этой оболочки и не избежать участи, приковавшей ее к этой душной, опостылевшей жизни. Даже если бы ей удалось сбежать из поместья Вальдеморов, вечные попытки скрыться от погони превратились бы в бесконечную борьбу.

Теперь, когда стало ясно, что даже Калипсо бессильна, у нее оставался единственный путь — изуродовать себя до неузнаваемости. Тогда ей пришлось бы доживать свой век на задворках общества, всеми гонимой и вызывающей лишь брезгливую жалость.

В бездну все! Если таков удел, что уготовила мне жизнь, то смерть станет желанным избавлением.

Дрожащими руками она откупорила флакон. По правде говоря, больше всего на свете ей сейчас хотелось просто зажмуриться и выпить содержимое залпом. Но в то мгновение, когда она в нерешительности поднесла зелье к губам, в ней властно заявил о себе инстинкт выживания. Кровь, пульсирующая в венах, была слишком осязаемой. Мерный стук сердца, тупая боль в крепко сжатом кулаке — каждая клеточка ее существа кричала о том, что она жива.

В своей прошлой жизни Розетте приходилось зубами вырывать себе право на жизнь. Для девчонки, появившейся на свет в самых грязных трущобах Востока, каждый новый день был битвой за выживание, бесконечным поиском укрытия от хищников. Она убивала тех, кто покушался на ее жизнь, и воровала хлеб, когда желудок сводило от голода. И с каждым грехом, совершенным ради того, чтобы уцелеть, она клялась себе, что будет жить не только за себя, но и за тех, чьи жизни она оборвала.

— Да пошли они к дьяволу, эти проклятия, — прошептала она.

Пальцы разжались, и флакон выскользнул из ее рук, со звоном разлетевшись вдребезги о камни. Черная жидкость на мгновение собралась в лужицу, а затем бесследно испарилась.

Девушка медленно осела на землю и спрятала лицо в ладонях. До сих пор она цеплялась за крохотную надежду, убеждая себя, что все это — дурной сон. Ее умащивали маслами, осыпали драгоценностями, она видела Кадриэля живым и невредимым, и даже носила шелковые платья, такие мягкие, что наворачивались слезы. Если бы не эти проклятущие детские панталоны, все было бы и вовсе идеально.

Эти дни казались ей праздными грезами — из тех, что посещали ее на борту корабля, когда она, раскинувшись на палубе, лениво жевала травинку. Но жить так вечно? О таком она не смела даже мечтать. В конце концов, каждому при рождении предначертана своя судьба. Если аристократы рождались с золотыми кольцами на пальцах, то Розетта появилась на свет с кулаками, в которых была крепко зажата морская соль.

«Только бы вернуться на Восток... вот доберусь до Восточных морей...» Эта мысль, бывшая когда-то ее мантрой, теперь утекала сквозь пальцы, словно песок. В это мгновение ей показалось, будто невидимые оковы Леи сомкнулись на ее собственной шее, безжалостно удушая всякую надежду. Она схватилась за горло; мир вокруг померк, земля ушла из-под ног, и Розетта без чувств рухнула в пыль переулка.

***

Последующие несколько дней она пролежала в постели, охваченная горячкой. Последним, что она помнила, было то, как она потеряла сознание в трущобах. Очнувшись, она обнаружила себя в поместье Вальдеморов; Анна заботливо меняла прохладный компресс на ее лбу. Розетта так часто падала в обморок с тех пор, как стала Леей, что Анна, казалось бы, должна была уже привыкнуть к этому, однако глаза служанки распухли от слез.

Всхлипывая, девушка рассказала о том, что произошло, пока Розетта была без сознания. Рыцари, спохватившись, подняли тревогу и прочесали все окрестные закоулки. Они нашли ее спящей, прислонившейся к полуразрушенной колонне. Удивительно, но, несмотря на дурную славу этого места, вокруг не оказалось ни души, поэтому ее никто не тронул, и ни одна драгоценность не пропала.

Сквозь туман в голове Розетта поняла, что без вмешательства Калипсо здесь явно не обошлось. Застрявшее колесо кареты, должно быть, тоже было проделкой ведьмы — все для того, чтобы Розетта смогла пойти за ней. Чем больше она об этом думала, тем подозрительнее ей казалась сама Калипсо. Такая пугающая власть в руках простой ведьмы? Женщины, перебивавшейся объедками, что оставляли после себя пираты Восточных морей? Эта загадка требовала тщательного осмысления, — но только тогда, когда ее разум прояснится настолько, чтобы за нее взяться.

Время текло как в тумане. Розетта балансировала на грани: то приходила в лихорадочное сознание, то вновь проваливалась в тревожное забытье. Постельное белье меняли уже трижды, настолько оно пропиталось потом. Сделать хотя бы глоток воды стоило ей мучительных усилий, а тело содрогалось так, словно его сковал вечный холод. Лекарь наведывался несколько раз, но девушке становилось только хуже. Среди наиболее пессимистично настроенных слуг уже поползли шепотки о том, что юной леди Вальдемор, возможно, пришел конец.

А затем, словно по волшебству, она пошла на поправку. Миновала неделя; ее щекам вернулся румянец, а губам — живое тепло. Она уже могла садиться в постели и понемногу разговаривать, да и периоды ясного сознания становились все дольше. Спустя еще три дня она была почти готова покинуть пределы своей спальни.

Именно в этот день, около полудня, лорд Монтероза прибыл в поместье Вальдеморов.

***

Прижавшись лбом к оконному стеклу, Розетта смотрела, как Кадриэль минует кованые ворота усадьбы. Она отстранилась, оставив на стекле круглый мутный след от дыхания. Бросив взгляд на свое отражение, она заметила, как заострились скулы и похудели плечи за эти дни без нормальной еды — вид у нее стал пугающе хрупким. Смутившись, она невольно дотронулась до щеки.

— Лея.

Розетта обернулась. В дверях гостиной стоял Кадриэль и смотрел на нее со смесью удивления и тревоги. Его взгляд скользнул по бледной коже, впалым щекам, худым плечам и тонким пальцам. Она сделала вид, что ничего не заметила, и вместо этого жестом указала ему на кресло.

— Присаживайся, — сказала она.

— Я слышал, ты была тяжело больна, — начал Кадриэль.

— И я не притворялась, — с ноткой вызова ответила Розетта.

— Вижу, — произнес он, потирая подбородок и подбирая нужные слова. Наконец он опустил руку и встретился с ней взглядом. — Неужели мысль о браке со мной настолько тебе ненавистна?

Несмотря на всю серьезность ситуации, Розетта не удержалась от тихого смешка. Кадриэль, казалось, и сам опешил от собственного вопроса: уж кому-кому, а ему, лорду Монтерозе, за чью руку боролись все незамужние дамы империи, вряд ли когда-либо приходилось задаваться подобными мыслями.

Она покачала головой:

— Нет, дело вовсе не в этом. Я позвала тебя сегодня по другой причине, Кадриэль.

— И по какой же?

Розетта глубоко вздохнула, собирая в кулак все свои силы и мужество, и произнесла:

— Давай поженимся.

— Что? — У него отвисла челюсть, а глаза расширились от изумления. На мгновение он застыл, точно каменное изваяние.

Она пожала плечами и повторила, на этот раз тверже — со второго раза слова дались ей куда легче:

— Я сказала: давай поженимся.

Лицо Кадриэля изменилось; теперь в нем читался настороженный скептицизм. После долгой паузы, в течение которой он пристально изучал ее, он наконец ответил:

— Назад пути уже не будет.

— Я понимаю, — кивнула она.

— Если мы поженимся, — продолжил он, — я никогда тебя не отпущу, даже после смерти.

— Согласна, — покорно ответила она.

Кадриэль прищурился. Для женщины, которая якобы на все согласна, она держится подозрительно легко. Но и на отчаяние это тоже не походит — слишком уж уверенной она выглядит.

Что бы ни творилось у этой женщины на душе, собственная привычка безоглядно ей верить теперь уже даже не казалась ему смешной. Он издал тихий, тягучий смешок. Но глаза его, не отрывавшиеся от Розетты, оставались холодными.