Ночью Эрик почти не спал.

Стоило ему провалиться в короткую дремоту, как правая ладонь снова начинала ныть — не так, как болит ушиб или натёртая кожа, а глубже, будто под самой плотью кто-то медленно проводил раскалённой иглой. Боль была нестерпимой не столько силой, сколько своей неправильностью. В ней не было ничего знакомого, ничего человеческого, и оттого каждый раз, когда она приходила, Эрик вскидывался, садился на постели и долго сидел, уставившись в темноту.

Дом был тих. За стенами скрипел снег, ветер время от времени трогал ставни, в печи догорали последние угли. На соседней лежанке дед спал неровно, с хрипловатым стариковским сопением, которое обычно казалось Эрику почти смешным, но этой ночью почему-то только раздражало. Всё раздражало. И боль, и проигрыш, и собственная злость, и то, что голос в голове мог почудиться не меньше, чем быть настоящим.

Но почудившееся обычно не оставляет следа.

Он медленно разжал пальцы и поднёс руку ближе к тусклому красному свету печи.

Тонкая тёмная линия под большим пальцем никуда не исчезла.

Вчера, на морозе, она казалась почти случайной — следом грязи, тенью от ссадины, чем-то таким, на что можно не смотреть. Теперь же, в тёплом полумраке дома, она проступала яснее: узкая, чуть изогнутая, будто кто-то провёл по коже сухим чернильным пером. Эрик осторожно провёл по ней ногтем. Ничего. Ни шероховатости, ни корки, ни боли от касания. Только глубже под кожей сразу шевельнулся тот же жар.

Он стиснул зубы.

— Проклятье…

И почти сразу — тихо, беззвучно, но совершенно отчётливо:

[Состояние зафиксировано.]

Эрик вздрогнул так сильно, что едва не свалился с лежанки.

Он обернулся, будто мог увидеть говорившего у стены или у двери, но в доме никого, кроме деда, не было. Даже куры в сарае за стенкой спали и не шуршали. Только ветер. Только угли. Только его собственное слишком быстрое дыхание.

— Кто ты? — прошептал он.

Тишина.

Он ждал ещё несколько долгих ударов сердца, но ничего не последовало. Ни ответа, ни шёпота, ни даже новой вспышки боли. Только странное ощущение, будто его вопрос где-то услышали и не сочли нужным отвечать.

Под утро Эрик всё же забылся тяжёлым сном, а проснулся поздно — настолько поздно, что за окном уже стоял ясный зимний день, а из кухни тянуло кашей, печёным хлебом и чем-то травяным. Дед уже не спал. Более того, судя по всему, успел не только растопить печь заново, но и дважды разозлиться на весь окружающий мир.

— Подъём, герой, — донёсся его голос. — Или поражение вчера выбило из тебя не только дурь, но и способность вставать по утрам?

Эрик сел, поморщившись.

Плечо тянуло, рёбра ломило, голова была тяжёлой. И ладонь снова отозвалась коротким, острым жаром — словно напоминая, что всё остальное можно свалить на вчерашний бой, но не это.

Он быстро натянул рубаху, стараясь не смотреть на руку, и вышел к столу.

Дед стоял у печи с таким видом, будто именно он вчера сражался полдня, а потом ещё всю ночь таскал камни в гору. На столе уже дымилась каша, рядом лежал нож, стояла миска с солью и грубый деревенский хлеб. Всё как обычно. И именно эта обычность почему-то раздражала Эрика ещё сильнее, чем дедов тон.

— Не хмурься, — сказал Эдгар, даже не обернувшись. — Еда от этого вкуснее не станет, а лицо у тебя и без того такое, будто ты решил навсегда поссориться с жизнью.

— Очень смешно, — буркнул Эрик, садясь.

— Я не смешу. Я воспитываю.

— Ты вчера уже достаточно навоспитывал.

— Вчера тебя воспитывал Харальд. Я только наслаждался зрелищем.

Эрик дёрнул уголком рта, сам не желая этого. Дед, услышав, что удар попал не в пустоту, довольно хмыкнул и наконец обернулся. Взгляд его сразу опустился на руки внука.

— Покажи ладонь.

Эрик замер.

— Зачем?

— Затем, что я старый, а не тупой. Покажи.

Слишком быстро отказать было бы глупо, слишком медлить — подозрительно. Он нехотя разжал кулак и положил руку на стол.

Дед посмотрел. Не дотронулся. Не ахнул. Не перекрестился. Просто смотрел чуть дольше, чем смотрел бы на обычную царапину.

— Где это взял? — спросил он наконец.

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Это правда.

— Тем хуже.

Эдгар поджал губы и только потом, как ни в чём не бывало, кивнул на кашу:

— Ешь.

Эрик уставился на него.

— И всё?

— А ты ждал, что я сейчас прыгну на стол, начну вопить про духов, судьбу и конец времён?

— Хотя бы объяснил бы что-нибудь.

— Не люблю объяснять то, в чём сам ещё не уверен.

Эрик стиснул ложку.

— Ты уверен больше, чем говоришь.

— А ты говоришь меньше, чем стоило бы, — отрезал дед. — Так что мы, выходит, друг друга стоим.

Несколько минут они ели молча. Дед, как всегда, быстро и без церемоний; Эрик — хмуро и почти не чувствуя вкуса. Наконец он не выдержал.

— Это из-за книги?

Эдгар отложил ложку.

— Почему ты так решил?

— Потому что до вчерашнего вечера у меня не было на руке странных знаков. И голосов в голове тоже не было.

Дед медленно поднял на него взгляд.

— Голосов?

Поздно было отступать. Эрик коротко рассказал про вчерашний шёпот, про слова, прозвучавшие в голове так ясно, будто их сказали прямо в ухо. Он ожидал чего угодно: испуга, ярости, приказа немедленно сжечь книгу. Но дед слушал спокойно, даже слишком спокойно, только пальцами постукивал по столу.

Когда Эрик закончил, Эдгар некоторое время молчал, потом тяжело выдохнул.

— Значит, так, — сказал он. — Во-первых, никому об этом не говори. Ни Борсу, ни Харальду, ни любой набожной дуре, которой покажется, что ты одержим. Во-вторых, книгу без меня не открывай. Вообще. В-третьих…

Он запнулся, глядя на ладонь.

— В-третьих, придётся посмотреть, как оно себя поведёт.

— “Оно”? — переспросил Эрик. — Ты говоришь так, будто это тебе знакомо.

— Мне знакомо слишком многое, — сухо сказал дед. — И почти ничего из этого мне не нравится.

— Что это за знак?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Эрик.

Одного слова хватило, чтобы он заткнулся.

Дед редко повышал голос. Ещё реже делал его таким. Не злым — усталым, тяжёлым, как промёрзшее железо.

— Я не вру, — сказал Эдгар тише. — Я говорю: не знаю наверняка. А это, между прочим, не одно и то же. Если хочешь дожить до возраста, в котором люди начинают думать прежде, чем лезть языком куда не надо, научись различать эти вещи.

Эрик отвёл взгляд.

— Ладно.

— Не ладно, а запомни.

— Запомню.

Некоторое время дед смотрел на него так пристально, что Эрику стало не по себе. Потом будто встряхнулся, поднялся из-за стола и пошёл к сундуку.

— Раз уж у нас с утра появились тайны, — проворчал он, роясь внутри, — то пусть хотя бы не на пустой желудок. После еды пойдёшь со мной во двор.

— Зачем?

— Проверим, что у тебя болит сильнее — рука или гордыня.

— Ты сегодня особенно добрый.

— Я вообще человек мягкий, — отозвался дед из сундука. — Просто жизнь на это упорно плюёт.

Он выпрямился, держа в руках книгу.

Та лежала у него на ладонях тихо, неподвижно, но почему-то Эрик сразу почувствовал внутри знакомое напряжение. Словно не вещь внесли в комнату, а чьё-то внимание.

— Смотри, — сказал дед и положил книгу на стол. — Открывай.

— Ты же сам сказал не открывать.

— Без меня, — уточнил Эдгар. — А я, как видишь, пока ещё не умер, несмотря на все старания мира.

Эрик осторожно коснулся переплёта. Книга была прохладной, почти холодной, но не так, как бывают холодны вещи зимой. Скорее как камень в подвале, куда редко попадает свет. Он открыл её на том месте, где остановился вчера.

Страница с загадкой была на месте.

И всё же не совсем.

Внизу, почти у самого края, там, где вчера была пустота, теперь проступали бледные, едва видные буквы. Они не были написаны чернилами — скорее словно проявлялись из самой бумаги, как иней на стекле.

Эрик наклонился ближе.

— Здесь что-то есть.

Дед тоже подался вперёд, но не коснулся страницы.

— Читай.

Эрик медленно разобрал строку.

— “Первую дверь не открывает тот, кто победил. Её открывает тот, кто понял, что был слаб.”

В доме стало так тихо, что слышно было, как в печи осыпается уголь.

Эдгар выпрямился первым.

— Закрой.

— Дед…

— Закрой, я сказал.

Эрик подчинился.

Дед стоял, тяжело опираясь ладонями о край стола, и смотрел на книгу так, будто увидел перед собой что-то одновременно давно знакомое и совсем не желанное.

— Значит, всё-таки началось, — сказал он почти себе под нос.

— Что началось?

Эдгар не ответил.

Он молчал так долго, что Эрик уже решил было, что ответа не будет, когда старик вдруг поднял голову.

— Сегодня после обеда идёшь со мной в лес.

— Тренироваться?

— Нет, плясать на пнях, — проворчал дед. — Конечно, тренироваться. Если к тебе прилипла дрянь, которую я пока не могу назвать по имени, тем более не позволю тебе ходить с пустой головой и кривыми ногами.

— Ты всё же что-то знаешь.

— Знаю, что слабаки долго не живут. Вот с этого и начнём.

И только когда Эрик отвернулся, чтобы убрать миску со стола, дед очень тихо, почти неслышно, добавил:

— Хотелось бы мне ошибиться.