Лес за деревней зимой казался просторнее, чем летом.

Без листвы, без густых кустов и травы он открывался длиннее, дальше, будто стоило пройти ещё немного — и за голыми стволами обнаружится нечто совсем другое, не то, что виделось днём из окон дома. Снег лежал между корнями, тонкий лёд хрустел под сапогами, а воздух был таким ясным, что любой звук уходил далеко: стук топора в соседнем дворе, лай собаки, далёкий треск ветки, сорока, пролетевшая над тропой.

Эдгар шагал впереди, опираясь на палку, но двигался всё равно удивительно быстро для человека, который за завтраком жаловался на поясницу, погоду и человеческую глупость. Эрик шёл следом, время от времени потирая правую ладонь. Боль в ней после прочтённой фразы будто стихла, но не ушла — просто затаилась, как зверёк в норе.

— Не шаркай, — не оборачиваясь сказал дед. — Ты не по ярмарке гуляешь.

— Я и не шаркаю.

— Значит, лес оглох. Что тоже неприятно, но это уже не твоя вина.

Они вышли на маленькую поляну, которую Эдгар любил с тех пор, как Эрик вообще начал держать деревянный меч. Здесь не было ничего особенного: несколько старых пней, сухой колодезный журавль, оставшийся, наверное, ещё от какой-то давней углежогской стоянки, и широкое пространство между деревьями. Но дед всегда говорил, что хорошее место для тренировки ценят не за красоту, а за то, что оно не врёт.

— Становись, — сказал он.

— С чем начнём?

— С того, что ты вчера проиграл не Харальду, а самому себе.

Эрик недовольно повёл плечом.

— Это я уже понял.

— Нет, — дед ткнул палкой в снег у его ног, — не понял бы, если бы понял, не злился сейчас так, будто мир тебя обокрал.

— А что, не обокрал?

— Нет. Мир просто показал тебе счёт, который ты давно должен был увидеть.

Эрик промолчал.

Дед бросил на снег два деревянных меча, взял один себе, второй швырнул внуку.

— Нападай.

— Прямо так?

— А ты ждал молитвы, благословения и музыки?

Эрик подхватил меч и встал в стойку. Дед даже не поднял оружия. Просто стоял, слегка ссутулившись, будто ему и правда было больше дела до собственных коленей, чем до происходящего.

Это раздражало.

Он пошёл вперёд.

Результат вышел хуже вчерашнего.

Дед легко ушёл с линии удара, ткнул его рукоятью под локоть, заставил споткнуться и так же лениво отступил на шаг.

— Ещё, — сказал он.

Эрик стиснул зубы и снова рванулся вперёд. Теперь — с ложным замахом, почти как у Борса.

Дед даже хмыкнул.

— Уже лучше. Но всё ещё слишком видно, когда ты хочешь казаться опаснее, чем есть.

Новый обмен. Новый промах. Новый толчок.

Через несколько минут Эрик уже дышал тяжелее, чем хотел показать.

— Что не так? — зло бросил он.

— Всё, — спокойно ответил дед. — Ноги отдельно, руки отдельно, голова вообще где-то в стороне ноет над вчерашним позором. Ты бьёшь не потому, что видишь момент, а потому, что тебе страшно опять выглядеть слабым.

— А если я слабый?

Дед на секунду перестал двигаться.

— Тогда тем более глупо строить из себя сильного раньше времени.

Эрик опустил меч.

Слова попали слишком точно.

Дед подошёл ближе и ткнул пальцем ему в грудь.

— Слушай внимательно. Харальд вчера не убил тебя не потому, что ты оказался хорош. А потому, что он опытный и не дурак. Настоящий враг не станет давать тебе второй заход, чтобы ты осознал свои ошибки. Он просто оставит тебя на снегу, и всё. Поэтому мне плевать, насколько тебе сейчас стыдно. Стыд — вещь полезная. Иногда он учит быстрее похвалы.

Он отступил, опёрся на меч как на трость и вдруг добавил своим обычным, почти насмешливым тоном:

— Хотя, если хочешь, могу и похвалить. Например, падал ты вчера достойно. Не каждый умеет так красиво рухнуть два раза подряд.

Эрик, не выдержав, всё же усмехнулся.

— Ты невыносим.

— Зато живой, — кивнул дед. — А упрямому мальчишке иногда полезнее живой невыносимый дед, чем толпа добрых дураков.

Он заставил Эрика убрать меч.

Дальше началось то, что Борс называл “дедовыми издевательствами”, а сам Эдгар — “работой с мозгами”.

Сначала он заставил Эрика пройти поляну медленно, называя всё, что изменилось с прошлого раза: где сломана ветка, куда ушёл звериный след, где снег плотнее, где кто-то недавно стоял. Потом велел отвернуться и спросил, сколько ворон сидело на крайней берёзе минуту назад. Потом послал к краю поляны и потребовал вернуться точно по своим следам, не сбившись ни на шаг.

— Это что вообще за тренировка? — наконец не выдержал Эрик.

— Та, которую ты вечно недооцениваешь, — ответил дед. — Мечом машут многие. А замечают мало кто. А живут долго вообще единицы.

Потом было ещё хуже.

Дед велел ему стоять с закрытыми глазами и говорить, откуда идёт звук. Не только громкий. Любой: треск льда под веткой, шорох снега, хлопок крыльев, движение самого деда. Стоило ошибиться — палка тут же била по сапогу или по плечу.

— Да ты нарочно тише ходишь! — вспылил Эрик после четвёртого удара.

— Разумеется, — кивнул дед. — Тьма тоже не обязана объявлять о себе заранее.

Через час у Эрика ныло всё: руки, спина, ноги, даже лицо от постоянного напряжения. Но хуже всего было то, что он постепенно начал понимать: дед прав. Вчера на площадке он видел только Харальда. Не ветер. Не снег под ногами. Не дыхание противника. Не собственную злость. Только себя и свою мечту о том, как он должен выглядеть. А этого, как выяснилось, было слишком мало даже для деревенского боя.

Они сделали короткий перерыв у поваленного ствола. Дед достал из сумы кусок хлеба, луковицу и странную привычку, которая всегда раздражала Эрика: есть так, будто ничего важнее этого момента нет.

— На, — сказал он, протягивая хлеб.

— Не хочу.

— Вот и дурак.

— Я не голоден.

— Это не предложение по вкусу, а приказ по выживанию. Человек на голодный желудок сначала делается глупее, а потом мёртвее. Ешь.

Эрик взял хлеб. Пожевал без аппетита. Потом всё-таки почувствовал, что и правда проголодался.

Дед наблюдал за ним исподлобья.

— Сердишься на меня? — спросил он вдруг.

— Иногда.

— Хорошо. Значит, ещё слушаешь.

Эрик фыркнул.

— А ты всегда говоришь так, будто всё давно понял.

— Не всё, — тихо сказал дед. — Но достаточно, чтобы бояться за тебя раньше, чем ты сам начнёшь бояться за себя.

Эрик поднял голову.

В такие моменты с деда будто спадало сразу несколько слоёв обычной ворчливости. И за смешным стариком проступал тот второй человек — более тяжёлый, молчаливый, тот, кто сидел внутри и редко показывался наружу.

— Из-за руки? — спросил Эрик.

Эдгар долго не отвечал.

— Из-за всего, — сказал он наконец. — Из-за руки. Из-за книги. Из-за того, как ты смотришь на Тёмный мир. Из-за того, что некоторые двери начинают замечать человека раньше, чем человек понимает, где вообще стоит.

— Это можно остановить?

Дед посмотрел на него очень внимательно.

— Всё можно остановить, если понять достаточно рано. Беда только в том, что человек почти никогда не понимает вовремя.

Эрик опустил взгляд на правую ладонь. Линия на ней в зимнем свете казалась теперь почти незаметной, но он всё равно чувствовал её — как занозу, спрятанную слишком глубоко.

— Если со мной что-то… не так, скажи прямо.

— Если бы я мог сказать прямо, я бы уже сказал, — устало ответил дед. — Но пока я вижу только одно: тебе нельзя становиться слабее. Ни телом, ни головой, ни сердцем. Особенно сердцем.

— Это как вообще тренировать сердце?

— Потеряешь — поймёшь, — буркнул дед и тут же поморщился, будто сам же пожалел о сказанном.

Они молчали некоторое время.

Потом Эдгар поднялся первым.

— Хватит сидеть. Теперь бегом до той сосны и обратно.

— Я же только сел.

— Прекрасно. Значит, ноги ещё помнят, что они у тебя есть.

— Ты чудовище.

— А ты, если будешь лениться, — корм для чудовищ. Выбирай, кем удобнее быть.

Эрик поднялся, сунул недоеденный хлеб за пазуху и побежал.

Сначала из упрямства. Потом из злости. Потом уже просто потому, что дед стоял с палкой и смотрел так, будто видел всё сразу: и его слабость, и злость, и то, что он всё-таки не сдаётся.

Когда Эрик вернулся, тяжело дыша, Эдгар кивнул не без одобрения.

— Вот. Так уже больше похоже на человека, которому однажды можно будет доверить собственные ноги.

— Большая честь.

— Не кривляйся. Ноги — дело серьёзное. Головой ошибаются многие. А вот умирают чаще всего потому, что не туда ступили.

Они возвращались домой уже под сереющим небом. День стянулся быстро, воздух стал ещё холоднее. Дед шёл молча, и Эрик тоже не спешил говорить. Усталость после тренировки была тяжёлой, но честной. Она вытесняла вчерашний позор, оставляя после себя что-то более простое и полезное: желание стать лучше не на словах, а в самом деле.

На полпути ладонь снова обожгло.

Коротко. Резко.

И почти сразу за этим, на самой границе слуха, будто не в голове, а где-то внутри костей, прозвучало:

[Продолжение пути возможно.]

Эрик споткнулся.

— Что? — мгновенно повернулся дед.

— Ничего.

Эдгар сузил глаза.

— Не ври мне так быстро. Плохо врёшь.

Эрик некоторое время колебался, потом всё-таки выдохнул:

— Оно снова заговорило.

Дед побледнел едва заметно. Только на миг. Но этого хватило.

— Что сказало?

— “Продолжение пути возможно”.

Старик долго стоял молча, глядя куда-то мимо него, в лес, в снег, в вечерний воздух. Потом очень медленно кивнул сам себе, будто подтверждая мысль, которой не хотел верить.

— С завтрашнего дня, — сказал он, — начнём по-настоящему.

— А сегодня что было?

— Сегодня, мальчик, — отозвался дед, и в голосе его впервые за весь день не было ни капли насмешки, — сегодня я только проверял, насколько у меня ещё осталось времени.