К утру снег на дворе затвердел тонкой коркой, и весь воздух звенел тем хрупким зимним звуком, который бывает только перед по-настоящему ясным днём. Из труб тянулся дым, собаки лаяли лениво, куры у деда, как обычно, вели себя так, будто были тайными хозяйками всего двора, а не глупыми птицами с мерзким характером.

— Не сутулься, — сказал Эдгар, наблюдая, как Эрик затягивает пояс. — У тебя вид человека, который идёт либо на казнь, либо свататься. Для боя это не годится.

— Я просто думаю.

— Это уже подозрительно. Обычно ты сначала делаешь, потом думаешь.

Эрик бросил на него раздражённый взгляд, но дед был невозмутим. Он стоял у дверей, опираясь на косяк, и жевал кусок хлеба с таким видом, будто утро не обещало ничего необычного. Хотя оба прекрасно знали: сегодня вся деревня будет смотреть.

Не каждый день мальчишка, который едва вошёл в возраст настоящих мужчин, выходит против сильнейшего бойца в округе.

— Ты мне хоть раз скажешь что-нибудь нормальное? — буркнул Эрик.

— Скажу, — кивнул дед. — Если начнёшь держать ноги не как пьяный пастух на льду.

— Дед.

— Что дед? Я тебя люблю, а не обманываю. Это разные вещи.

Эрик фыркнул, накинул плащ и вышел во двор. Холод тут же взялся за лицо, дыхание стало видно белым паром. Он знал, что дед прав. Знал, что нервничает сильнее, чем хочет признать. Но сегодня всё внутри упрямо тянулось вперёд, к деревенской площадке, где уже наверняка собрались любопытные.

Сильнейшим человеком в деревне был Харальд Морн — глава деревенской стражи, бывший рубежный боец и человек, про которого дети говорили так, будто он однажды сам задушил волка голыми руками. Что из этого было правдой, Эрик не знал. Но одно было точно: если кто и считался здесь мерой настоящей силы, то это Харальд.

И именно его Эрик сам вызвал.

Потому что хотел проверить себя.

Потому что хотел услышать не рассказы деда, а ответ собственного тела.

Потому что в глубине души уже начал верить, будто почти готов к большему пути.

На площадке собралось больше людей, чем он ожидал. Мужики стояли плотной кучей, женщины перешёптывались у заборов, мальчишки глядели во все глаза. Кто-то усмехался, кто-то качал головой, кто-то явно уже заранее решил, что это будет хороший способ провести утро.

Борс де Ганис стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Рядом с ним Харальд Морн выглядел почти даже не грозно — скорее спокойно. Широкий, крепкий, с резким лицом и волосами, давно взявшимися сединой на висках, он не напоминал человека, которому нужно кому-то что-то доказывать.

Это почему-то злило сильнее всего.

— Пришёл, — сказал Харальд, когда Эрик подошёл ближе.

— Как видишь.

— Вижу. А вот понимаешь ли, зачем пришёл, — это скоро выяснится.

Эрик сжал челюсти.

Борс бросил на него быстрый взгляд.

— Не рвись раньше времени. Он опытнее тебя не на годы — на войны.

— Я знаю.

— Судя по лицу, нет.

Эрик хотел ответить, но Борс уже отошёл назад.

Деревенская площадка быстро очистилась. Снег был утоптан, кое-где проступала земля. Кто-то сунулся поближе, кто-то осадил детей. Дед Эдгар пришёл последним и встал так, будто вообще заглянул мимоходом, посмотреть, не начали ли тут кормить народ горячим супом.

— Если упадёшь слишком быстро, — крикнул он так, чтобы слышали все, — возвращайся сразу домой. Дрова сами себя не наколют.

Несколько человек засмеялись.

— Очень поддерживает, — сквозь зубы процедил Эрик.

— Я стараюсь, — отозвался дед.

Харальд взял деревянный учебный меч, покрутил его в ладони и бросил Эрику другой.

— Без дури, — сказал он. — Я не собираюсь ломать тебе кости ради твоей гордости. Но и жалеть не стану.

— Не надо меня жалеть.

Харальд глянул на него с лёгкой усталой усмешкой.

— Это все говорят до первого хорошего удара.

Сигнала никто не давал. Просто в какой-то момент оба встали, увидели расстояние между собой — и бой начался.

Эрик пошёл первым.

Быстро. Резко. Так, как привык на тренировках: шаг, замах, давление, попытка взять темп. Он думал, что хотя бы заставит Харальда защищаться. Что сумеет навязать свой ритм.

Харальд ушёл в сторону так просто, будто Эрик промахнулся не по человеку, а по пустому воздуху.

Удар по руке.

Лёгкий.

Но унизительно точный.

Эрик отступил, перестроился и снова пошёл вперёд. На этот раз — с ложным движением, со сменой угла, как учил Борс.

Харальд отбил, сдвинулся, заставил его раскрыться и толкнул плечом так, что Эрик едва устоял на ногах.

Сбоку кто-то присвистнул.

Эрик почувствовал, как уши начинают гореть. Не от холода.

Он злился.

А злость — плохой учитель в бою.

Следующие несколько обменов вышли хуже первых. Он торопился, давил, хотел доказать слишком быстро. Харальд двигался экономно, почти скупо, но в этой скупо́сти было куда больше силы, чем в любых резких рывках. Один раз он ударил по кисти. Второй — подсек ногу. Третий — просто заставил Эрика промахнуться настолько тяжело, что тот сам едва не упал вперёд.

Борс больше не говорил ничего.

Это было хуже всего.

Эрик слышал только собственное дыхание, крики крови в ушах и сухой стук дерева о дерево. В какой-то момент ему даже показалось, что он наконец-то поймал ритм. Увидел просвет. Пошёл в него.

И тут Харальд впервые ударил всерьёз.

Удар пришёл сверху и сбоку одновременно, ломая весь рисунок. Эрик успел поднять меч, но слишком поздно, слишком жёстко, слишком неровно. Дерево выбило из пальцев. Следом пришёл толчок в грудь.

Он рухнул в снег спиной.

Воздух вышибло из лёгких.

На миг мир сузился до белого неба, холода под лопатками и звона в голове.

Над ним навис Харальд.

— Вставай, — сказал он спокойно.

И Эрик встал.

Потому что хуже падения было бы только остаться лежать.

Второй заход длился ещё меньше первого.

Теперь у Эрика уже не было ни ритма, ни злости — только горячее, жалящее желание не выглядеть мальчишкой перед всей деревней. А это, как выяснилось, ещё хуже, чем злость.

Харальд разобрал его быстро. Не с презрением. Не с издёвкой. А так, как взрослый человек разбирает плохо сделанную дверь: замечая все слабые места сразу.

Последний удар пришёлся по плечу. Не смертельно. Не жестоко.

Но этого хватило.

Эрик снова оказался на колене, тяжело дыша, с горящими руками и вкусом стыда во рту.

На площадке стояла тишина.

Харальд опустил меч.

— Довольно.

Эрик поднял голову.

— Нет.

— Да, — ответил Харальд. — Сегодня — да.

— Я могу ещё.

— Можешь, — кивнул тот. — Но это уже будет не бой, а наказание твоему самолюбию. А оно и так сегодня получило по заслугам.

Эрик хотел возразить. Хотел подняться. Хотел доказать хоть что-то. Но тело уже знало то, чего упрямство признавать не желало: он проиграл.

Не чуть-чуть.

Не спорно.

Не из-за невезения.

Честно.

Жёстко.

По всем статьям.

Харальд протянул ему руку, но Эрик поднялся сам.

Люди вокруг начали шуметь снова. Кто-то заговорил, кто-то усмехнулся, кто-то, наоборот, смотрел с уважением хотя бы за то, что мальчишка не сбежал после первого падения. Но Эрику казалось, будто все звуки идут издалека.

Он видел только снег под ногами и следы, оставленные на утоптанной площадке.

Борс подошёл ближе.

— Ты полез за победой раньше, чем за пониманием, — сказал он тихо.

Эрик не ответил.

— И разозлился раньше, чем начал смотреть.

Эрик всё ещё молчал.

— Это не позор, — продолжил Борс. — Позор будет, если ты решишь, будто уже знаешь, почему проиграл.

Эрик сжал зубы.

Где-то сбоку дед кашлянул.

— Ну что, — сказал он нарочито бодро, — жить будешь. А значит, день не совсем потерян.

Эрик бросил на него такой взгляд, что любой другой человек, пожалуй, отступил бы на шаг. Но Эдгар только хмыкнул.

— Не смотри на меня как на врага народа. Я же говорил: дрова сами себя не наколют.

И именно в этот момент Эрику захотелось уйти.

Не домой.

Не к людям.

Не к Борсу.

Просто уйти хоть куда-нибудь, где никто не будет смотреть на него как на мальчишку, который слишком рано решил, будто готов к большой тьме.

Он вышел за край площадки, почти не слыша, кто что говорит сзади. Свернул за пустой сарай, потом ещё дальше, к старой ограде у поля, где зимой всегда скапливался ветер. Там никого не было.

Наконец можно было злиться одному.

Он ударил кулаком по столбу. Раз. Другой. Боль в пальцах отозвалась быстро, тупо, правильно. Хоть что-то сегодня подчинялось простому закону: ударил — получил.

— Чтоб тебя…

Голос сорвался.

Он опёрся ладонью о шершавое дерево и зажмурился.

В груди жгло. Не от удара. От унижения. От злости. От того, что где-то в глубине он, наверное, действительно воображал себя ближе к Тёмному миру, чем был на самом деле.

И тогда правая ладонь вдруг обожгла его так резко, что он отдёрнул руку.

Боль была не как от занозы, не как от ушиба и не как от мороза. Словно под кожей на миг провели раскалённой иглой.

Эрик уставился на ладонь.

На коже, чуть ниже основания большого пальца, проступила тонкая тёмная линия. Совсем слабая. Почти как след от старого пореза.

— Что за…

И в этот же миг у него в голове, холодно, ровно, беззвучно и всё же отчётливо, прозвучал чужой голос.

[Недостаточно.]

Эрик застыл.

Сердце ударило так сильно, будто хотело пробить грудную клетку.

Он обернулся резко, почти дико.

Позади никого не было.

Только ветер.

Только снег.

Только старый сарай и серое зимнее небо.

— Кто здесь?

Ничего.

Потом, спустя несколько ударов сердца, тот же голос снова, так же спокойно:

[Носитель зафиксирован.]

Эрик сделал шаг назад.

— Кто это сказал?

Тишина.

Он всматривался в пустоту, чувствуя, как холод ползёт вдоль спины. Мир вокруг был прежним — двор, забор, дальние крыши, зимний воздух. И всё же что-то уже было не так.

На ладони тёмная линия жгла всё сильнее.

Голос больше не звучал.

Но Эрик уже знал: это не удар по голове, не слабость после боя, не дурная шутка деревенских. Что-то откликнулось на него в тот миг, когда он впервые по-настоящему треснул.

И хуже всего было то, что часть его, самая тёмная и самая честная, совсем не хотела бежать.

Она хотела услышать это снова.

Из-за сарая донёсся дедов голос:

— Эрик! Если решил умирать от позора, сначала вернись и доешь кашу!

Эрик вздрогнул.

Обычный голос. Живой. Настоящий. Почти спасительный.

Он ещё раз посмотрел на ладонь, быстро сжал пальцы в кулак и пошёл обратно.

Но уже с ощущением, что, кроме боли от проигрыша, он уносит с собой кое-что ещё.

Тонкое.

Холодное.

И совершенно чужое.

А за спиной ветер прошёлся по снегу так тихо, будто кто-то невидимый сделал первый шаг следом.