Шикима стоял перед массивными воротами тюрьмы, высеченными из чёрного, пористого камня, впитавшего за века весь холод и отчаяние этого места. Ветер пустыни, не встречая преград, бил ему в лицо, поднимая вихри рыжей пыли, которая царапала кожу как наждак и оседала на ресницах мертвенным налётом. Воздух был густым от зноя, и каждое движение в нём казалось замедленным, тягучим: протяжный скрип ржавых петель, приглушённый свист в щелях камня, глухое эхо собственных шагов, возвращающееся из глубины коридоров множеством искажённых повторов.

«Никогда не слышал этого имени… И всё же что-то на дне памяти шевелится, как старая рана. Он здесь. Он важен. И он сломан», — пронеслось в голове Шикимы, холодной и чёткой, как лезвие.

Страж у ворот, человек в потёртой кольчуге, поднял копьё, прищурив выцветшие глаза.

— «Имя?»

— «Шикима», — ответил тот ровно, без вызова и покорности. Просто констатация.

— «Цель?»

— «Заключённый. Ринкатакиме. Я хочу его видеть».

Страж фыркнул, и его усмешка была похожа на оскал.

— «На Рина? Даже мы, палачи, не спускаемся к нему без троих да без цепей. Он… не от мира сего. Молчит неделями, не ест, не спит. Смотрит в стену, а по камню трещины бегут. Говорят, в его тишине слышны голоса тех, кого он отправил на тот свет. Слишком опасен для посетителей».

Шикима сделал шаг вперёд, и этот шаг был окончательным. Пространство вокруг него на миг сгустилось.

— «На меня нет запретов. Я — и есть разрешение. Открой».

Внутри тюрьмы коридоры извивались, как кишки каменного исполина. Воздух был спёртым, пахнущим сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным страхом. Лампы, заправленные ворванью, коптили и тлели, отбрасывая на стены пляшущие, уродливые тени. Пыль под ногами не хрустела, а вязко впитывала звук.

«Здесь пахнет не смертью, — анализировал Шикима, вдыхая этот тяжёлый воздух. — Смерть проста и пуста. Здесь пахнет памятью. Застрявшей, прокисшей, невысказанной памятью тех, кто забыл, как кричать, и научился лишь тихо сходить с ума».

Начальник тюрьмы, седовласый мужчина с лицом, изборождённым шрамами и морщинами, встретил его в самой глубине, у двери, которая была скорее куском скалы.

— «Вы из столицы? С проверкой?» — его голос был хриплым от многолетней привычки к крику.

— «Нет. Я — Шикима. Прибыл по делу, которое важнее ваших приказов. Мне нужен Ринкатакиме».

— «Вы опоздали. Он здесь всего неделю, но уже две камеры пришлось замуровать. Он… не сопротивляется. Но вокруг него ломается реальность. Камень плавится от его взгляда, а охранники видят кошмары наяву. Один сказал, что каменная глыба над его головой… застонала, когда он поднял глаза».

Шикима лишь медленно кивнул, и этот кивок был полон такого неоспоримого авторитета, что начальник, скрипя зубами, отступил и махнул рукой стражу у тяжёлого засова.

Камера была не просто пустой. Она была лишённой. Ни окон, ни решёток, только отполированный до блеска холодный камень со всех сторон, поглощавший любой свет и звук. В центре этого каменного кокона, скрестив руки на груди в вечном, немом объятии самого себя, сидел Рин. Его тёмные волосы сливались с тьмой, а глаза, поднятые на вошедшего, были тусклы, словно затянутые пеплом. Но в самой их глубине, за этой пеленой отчаяния, тлел странный, нечеловеческий огонёк — обломок той силы, что его сожрала.

Шикима не стал стоять над ним. Он присел на корточки, опустившись до уровня глаз заключённого, стерев таким жестом иерархию между тюремщиком и узником.

— «Так вот ты какой… Ринкатакиме», — его голос прозвучал в гробовой тишине негромко, но ясно, как удар хрусталя. — «Говорят, стены этой крепости трескались от твоего молчания. Говорят, ты носишь в себе что-то, что не должно принадлежать человеку. Расскажи. Как это — разрушать мир одним лишь фактом своего существования?»

Рин медленно, будто через невероятное сопротивление, повернул к нему голову. Его взгляд блуждал по лицу Шикимы, не находя фокуса, словно он разучился видеть живых людей.

— «Я… не разрушал её сам», — голос его был похож на скрип несмазанных механизмов, давно забывших о движении. — «Она… не выдержала. Просто была рядом. Стены, воздух, свет — всё трескается под тяжестью того, что во мне поселилось. Я не звал это. Я не просил».

— «Но ты и не отрицаешь, что это твоё», — тихо заметил Шикима, не сводя с него ледяного, оценивающего взгляда.

— «А в чём смысл?» — Рин с силой сжал кулаки, и сухожилия на его руках выступили, как струны. — «Отрицать дождь во время потопа? Я сам не знаю, что это. Я был солдатом. Обычным. Приказали — устранить командный пункт. Я выполнил. Быстро, чисто, без эмоций. Потом… потом я поднялся наверх. На пятый этаж. Там не было солдат. Там были… они. Старики. Женщины. Дети. Гражданские. Мне сказали, что это укрытие врага. Я поверил».

Он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он говорит не слова, а выплёвывает осколки стекла.

— «Меня подставили. Знаете, что самое мерзкое? Мой напарник… иностранец. Говорил коряво, смешил нас всех. Но в тот день он не убежал. Остался прикрывать отход. У него была сломана нога, он еле двигался с костылём. Последнее, что он крикнул мне… “Рин, иди! Я их задержу… спасай себя!”. А сам повернулся навстречу целому отряду. С одним костылём».

Рин закрыл глаза, но это не помогло — слёз не было, только сухая, выжигающая всё изнутри боль.

— «Я выжил. Бежал через горящие руины. И тогда… с неба упал огонь. Не снаряд, не молния. Камень. Горящий, чёрный камень. Он проломил мне грудь и… остался внутри. С тех пор во мне живёт это… эхо. Оно копит всё: боль, которую я причинил, боль, которую причинили мне, страх, стыд. А потом… возвращает. Иногда я чувствую, как через меня проходит чужое страдание, искажается, умножается и уходит обратно в мир. Я — не человек. Я — резонатор. Амплификатор чужих агоний».

Он отвернулся, уставившись в слепую каменную стену.

— «Я не знаю, зачем выжил. Может, это и есть наказание. Сидеть в этой каменной утробе и чувствовать, как отдаётся в тебе каждый стон этого проклятого мира. Вот почему я не хочу выходить. Я — болезнь. И моё место здесь, в карантине».

Шикима несколько минут просто смотрел на него. Не сострадая, не осуждая. Он видел — дыхание, прерывистое и неглубокое; пальцы, впивающиеся в собственные ладони; напряжение в плечах, как у зверя в клетке, который забыл, как рычать, но помнит, как болеть.

«Он не злой, — пришёл к выводу Шикима. — И не безумный. Он — выброшенный. Расколотый ударом судьбы и чуждой силы пополам. И самое удивительное — он всё ещё держится. Не за жизнь — за остатки того человека, которым был, пытаясь удержать обломки своей души от окончательного распада».

— «Я пришёл не для того, чтобы предлагать искупление», — наконец заговорил Шикима, его голос приобрёл металлический, неумолимый оттенок. «Искупление — для тех, кто верит в прощение. Я не пришёл просить тебя простить себя. Прощение — роскошь для сильных духом, а мы с тобой роскоши себе позволить не можем. Я пришёл с предложением гораздо более чудовищным и гораздо более честным».

Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до минимума.

— «Ты считаешь себя осколком. Ты прав. Но пойми: иногда именно осколки, а не отполированные мечи, могут прорезать самую густую тьму. Не герои в сияющих доспехах, не короли на тронах. А те, кто знает цену падению. Кто знает вкус собственной крови во рту и тяжесть вины на плечах. Кто научился дышать, даже когда каждое дыхание обжигает лёгкие. Те, кто знает, что такое сдерживать бурю внутри, когда проще было бы дать ей волю и уничтожить всё вокруг».

Шикима смотрел прямо в пепельные глаза Рину, и в его взгляде не было жалости. Была лишь холодная, почти бесчеловечная ясность.

— «Впереди — война. Не за троны, не за земли. За саму душу этого мира. За право тишины быть тишиной, а не вечным криком. За тех, кого уже некому защитить, кроме таких, как мы — испорченных, сломанных, но всё ещё стоящих на ногах. Твоя сила… звезда ли это, проклятие ли — неважно. Она есть. Ты дышишь. Ты здесь. А значит, у тебя, как и у каждого живого существа, ещё остался один, последний выбор».

Он развернулся и положил ладонь на ледяной камень у выхода. Камень под его рукой на миг проступил слабым, призрачным свечением.

— «Я не буду уговаривать. Я не буду приходить снова. Я лишь оставляю дверь приоткрытой. Если наступит день, час, мгновение, когда ты решишь, что хочешь встать — не для того, чтобы замолить грехи, а чтобы стать тем, кто больше не отступает, чтобы твоя боль обрела наконец смысл и направление… произнеси моё имя. Трижды. Шикима. И я приду. Даже если тебя будут держать цепи из тьмы и каменные глыбы всего мира — они не удержат».

Он сделал шаг за порог, не оглядываясь. Его последние слова повисли в ледяном воздухе камеры, как заклинание:

— «До того дня… живи в своей тишине. Но помни одну вещь, Ринкатакиме. Бездна не просто смотрит в тебя. Иногда… она зовёт по имени. И только от тебя зависит, ответишь ли ты криком — или станешь её голосом».

Дверь захлопнулась с финальным, гулким стуком, оставив Рина наедине не с пустотой, а с новой, живой, звенящей тишиной, в которой эхом отзывались последние слова.

Дорога к Харумияко петляла между холмов, окрашенных заходящим солнцем в цвета раскалённого металла и пролитого вина. Длинные тени от скал ложились на путь, словно тёмные реки. Масахико и Аритака шли молча, каждый погружённый в свои думы, и только ветер, игравший в их волосах, нарушал это сосредоточенное безмолвие.

— «Слушай…» — наконец нарушил тишину Аритака, чеша затылок. — «А если там, на турнире, будут такие же, как ты? Ну, ты понял… не просто с кулаками, а с… этим». Он неопределённо поводил рукой в воздухе, имея в виду силу звёзд.

— «Были, есть и будут», — тихо, почти медитативно ответил Масахико, не отрывая взгляда от пылающего горизонта. — «Мир полон тех, кого коснулось нечто большее, чем они сами. Встреча с ними — не вопрос «если». Это вопрос «когда»».

— «И… что тогда? Будет не весело, да?» — голос Аритаки выдавал не страх, а скорее жгучее, нервное любопытство.

— «Веселье — для пиров и ярмарок, — сказал Масахико. — Мы идём на войну, Аритака. Пусть и облечённую в форму турнира. Веселья там не ищи».

— «А зачем тогда?» — выпалил юноша. — «Я… хочу, чтобы кто-то сказал: «Ты чего-то стоишь». Чтобы знать, что все эти тренировки, падения, пот — не просто так».

Масахико на миг остановился и повернулся к нему. В его глазах, отражавших закат, мелькнуло что-то древнее и печальное.

— «Не ищи признания в чужих глазах, Аритака. Оно — как лист на ветру: сегодня восхищается тобой, завтра унесёт к другому. Единственное признание, которое имеет значение, звучит изнутри. И звучит оно не словами, а тишиной. Тишиной, когда ты смотришь в лицо своему страху и не отводишь взгляда».

Они вошли в Харумияко, когда первые звёзды уже зажигались на бархатном небе. Трактир «Усталый Путник» встретил их волной шума, тепла и запахов — жареного мяса, спелого хлеба, древесного дыма и старого дерева. Аритака, проголодавшийся, с жадностью набросился на еду, но его глаза, блестящие и быстрые, постоянно сканировали зал. Масахико сидел спокойно, наблюдая за игрой пламени в очаге. Каждое движение вокруг, каждый обрывок разговора он отмечал, анализировал, складывал в мозаику возможных угроз.

— «А если… я проиграю?» — вдруг спросил Аритака, отложив кость. Его тон стал серьёзным, почти уязвимым. — «Если найдётся тот, кто сильнее? Быстрее? Умнее?»

Масахико медленно повернул к нему голову.

— «Ты не можешь «проиграть» в том смысле, как ты думаешь. Ты можешь не победить сегодняшнего соперника. И это — всего лишь урок. Битва не заканчивается с падением флага или ударом гонга. Она заканчивается здесь», — он слегка коснулся пальцами груди Аритаки, где билось сердце. — «Когда ты перестаёшь вставать. Пока ты дышишь — ты в бою. И каждый шаг, каждый удар, каждый промах — твой. Бесценный и неповторимый».

В этот момент дверь трактира бесшумно приоткрылась. Вошли двое. Не местные. Одежда дорогая, но поношенная, без опознавательных знаков, если не считать едва заметных символов — у одного змея, обвивающая кинжал на пряжке пояса, у другого — крошечное, выжженное на кожаной наруче изображение чёрного солнца. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по залу и на долю секунды задержались на их столе.

— «Не двигайся резко и не смотри прямо», — тихо, едва шевеля губами, сказал Масахико. — «У выхода. Двое. Ищут не выпивку, а информацию. И, судя по всему, уже нашли то, что искали».

— «Шпионы?» — Аритака замер.

— «Скорее всего — глаза и уши чьих-то интересов. Участники турнира или их хозяева. Запомни их. Враг, которого ты знаешь в лицо, уже на полпути к тому, чтобы перестать быть угрозой».

Незнакомцы так же тихо вышли, растворившись в ночи. Масахико проводил их взглядом. Давление в воздухе слегка возросло. Игра началась.

Как и предсказывал трактирщик, свободной была лишь одна комната на двоих. Небольшая, с низким потолком, пропахшая пылью и старым деревом. Две узкие кровати стояли у противоположных стен. Аритака сразу же рухнул на свою, закинув руки за голову и уставившись в потолочную балку.

Тишина натянулась, как струна.

— «Слушай… Масахико…» — начал Аритака таким тоном, будто слова давили ему грудь. — «Ты ведь всё время такой… ровный. Спокойный. Даже сегодня, когда эти типы на нас смотрели, как на дичь. Даже в пустыне, когда я чуть не превратился в верёвку. Ты будто… знаешь что-то. Что-то большое и тяжёлое, о чём не говоришь».

Масахико, стоявший у маленького запылённого окна, медленно обернулся. Лунный свет падал на его лицо, делая его резче, старее.

— «Знание — не всегда благо, Аритака. Иногда оно — просто груз, который не с кем разделить».

— «Ну и поделись!» — почти выкрикнул юноша, приподнимаясь на локте. — «Мы же… мы вроде как на одной дороге теперь. Я не слепой. Ты говоришь о звёздах, о войнах, о выборе… Но ни разу — о простом. Ни разу не сказал, зачем тебе всё это? Что ты защищаешь? На что надеешься?»

Масахико долго смотрел на него. Казалось, за этой маской невозмутимости шла яростная внутренняя борьба.

— «Что я защищаю?» — он произнёс это так тихо, что слова почти потонули в шуме ночного города за окном. — «Когда-то давно… я думал, что защищаю мир. Великое, абстрактное «добро». Потом понял, что мир слишком огромен и слишком жесток, чтобы один человек мог его защитить. Потом я решил защищать тех, кто рядом. Конкретных людей. И это оказалось ещё страшнее, потому что их можно потерять. Потерять навсегда».

Он отвернулся к окну, его силуэт стал одиноким и острым на фоне ночного неба.

— «Сейчас… Сейчас я, наверное, защищаю возможность. Возможность для кого-то другого увидеть рассвет. Послушать шум дождя. Почувствовать, как трава щекочет ладонь. Или… влюбиться».

— «Влюбиться?» — Аритака сел на кровати, заинтригованный этим неожиданным поворотом. — «Ты… ты веришь в это? В любовь? Я всегда думал, это для простых людей. Для тех, у кого нет звёзд в груди и долга на плечах».

Масахико усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем радости.

— «Любовь… — начал он, и каждое слово казалось выкованным из самого сердца. — Это не чувство, Аритака. Это состояние бытия. Это когда чьё-то существование становится таким же необходимым для тебя, как воздух. Когда память о чьей-то улыбке может согревать холоднее пламени. Когда боль от потери этого человека не стихает с годами, а превращается в тихую, вечную ноту в самой основе твоей души. Она не защищает от боли. Наоборот. Она открывает тебя для самой страшной боли в мире — боли потери. Но она же даёт и самую великую силу — силу помнить. Помнить тепло, доверие, свет. И идти вперёд, неся этот свет в себе, даже если его источник давно погас».

Он замолчал, и в комнате повисла тяжёлая, насыщенная тишина.

— «Я верю в любовь, Аритака. Не как в сказку, а как в самую суровую и самую прекрасную реальность. Она — не слабость. Она — якорь. Тот самый, что удерживает нас от того, чтобы окончательно превратиться в монстров под тяжестью нашей же силы».

Аритака не нашёл, что ответить. Слова Масахико, тихие и проникновенные, падали в тишину комнаты, как камни в глубокий колодец. Скоро дыхание юноши стало ровным и глубоким — усталость взяла своё. Масахико же продолжал стоять у окна. Слова о любви разбередили старые, никогда не заживавшие раны. Её образ, её улыбка, её голос, последнее письмо — всё это нахлынуло с такой силой, что у него перехватило дыхание. Тишина комнаты стала невыносимой, она давила, напоминая о другой тишине — той, что наступила после её ухода.

Он не мог здесь остаться.

Бесшумно, чтобы не разбудить Аритаку, Масахико вышел из комнаты и поднялся по скрипучей лестнице на плоскую крышу трактира. Ночной воздух был прохладен и свеж после дневного зноя. Город Харумияко лежал внизу, усеянный огоньками окон и фонарей, похожий на рассыпанное по чёрному бархату звёздное скопление. Где-то вдалеке доносился смех, лязг телеги, лай собаки — обычная, мирная жизнь, которой он когда-то хотел принадлежать.

Он подошёл к краю, опёрся руками на прохладный парапет и закрыл глаза, пытаясь заглушить гул в собственной голове. Но тишина не приходила. Вместо неё нарастал внутренний рёв — рёв боли, сомнений, усталости от бесконечного долга.

И тогда он ощутил присутствие. Не звук, не запах. Изменение давления в самом воздухе, лёгкое смещение тени справа от него.

Он не обернулся. Не нужно было.

— «Я знал, что ты появишься. Как призрак. Как совесть, которая не даёт забыться», — тихо сказал Масахико в ночь.

Из глубокой тени, отбрасываемой дымоходом, материализовалась фигура в плаще. Шикима. Он стоял неподвижно, его лицо было скрыто капюшоном, но взгляд чувствовался — пронзительный, всевидящий.

— «Ты задаёшь себе не те вопросы, Масахико», — голос Шикимы был ровным, безэмоциональным, как скольжение ножа по льду. — «Ты спрашиваешь «зачем», когда нужно спрашивать «как». Ты копаешься в боли, вместо того чтобы ковать из неё оружие».

Масахико сжал парапет так, что пальцы побелели.

— «Что я должен ковать, Шикима? Меч, чтобы снова проиграть? Доспехи, которые не защитят от воспоминаний? Ты переродил меня. Дал второй шанс. Но зачем? Чтобы я снова нёс этот груз? Чтобы снова чувствовал, как умирает всё, что я люблю? Чтобы жить с этой… этой чёрной дырой внутри, которая зовётся Тёмной Звездой?!»

Это был уже не вопрос, а обвинение, рвущееся из самой глубины души, смешанное со слезами ярости и отчаяния. Масахико повернулся к Шикиме, и по его лицу, искажённому мукой, текли слёзы.

— «ЗАЧЕМ?! Зачем ты вернул меня?! Я не хотел! Я устал! Я не могу больше нести эту боль за целую жизнь, которую уже прожил! Каждый день я просыпаюсь и помню всё! Каждую потерю, каждую ошибку! Это пытка! И ты… ты стоишь и молчишь, как каменный идол! СКАЖИ МНЕ ЗАЧЕМ!»

Он почти кричал, его тело тряслось в истерике, долгие годы подавляемых эмоций вырвались на свободу единым разрушительным потоком. Он был мальчишкой с разбитым сердцем на краю утёса и Пятнадцатым Королём Света одновременно — и оба эти существа страдали одинаково невыносимо.

Шикима смотрел на эту бурю. Не двигаясь. Не меняя выражения. Когда голос Масахико охрип и замолк, перейдя в беззвучные рыдания, он наконец произнёс. Всего три слова. Тихие, но прозвучавшие громче любого крика:

— «Он ещё жив».

И затем, прежде чем Масахико успел что-либо понять, спросить, ухватиться за эту соломинку — Шикима просто растворился. Не шагнул в тень, не отступил. Буквально рассыпался, как дым, будто его и не было, а присутствие его было лишь игрой света и ветра. На том месте, где он стоял, лишь на мгновение закружился вихорёк холодного пепла, да ветер донёс последний шёпот:

«…и это — твой якорь…»

Масахико застыл, опустошённый. Слёзы текли по его лицу, но истерика схлынула, оставив после себя ледяную, кристально чистую пустоту. Он медленно сполз по стене, опустившись на холодную плиту крыши, и уткнулся лицом в колени. Плечи ещё вздрагивали.

«Он жив… Юки жив…»

Эта мысль, как луч света в кромешной тьме, пронзила весь его ужас. Это не было счастьем. Это было… возможностью. Ответом на один из миллиона вопросов.

А потом пришли другие мысли. О ней. О её возможной судьбе. О боли, которая никуда не делась, но теперь обрела контекст. Любовь — это якорь, сказал он сам себе всего час назад. И он был прав. Эта боль, эта память — они не были бесполезным грузом. Они были доказательством. Доказательством того, что он способен любить. Что он был любим. Что где-то там, в прошлом, было лето, смех и цветы.

Он поднял голову и посмотрел на звёзды. На ту самую, холодную и чужую, Тёмную Звезду.

«Я не буду двигаться вперёд ради мести. Не ради долга перед миром, который слишком велик. Не ради славы или искупления», — думал он, и с каждой мыслью внутренний шторм утихал, сменяясь твёрдым, непоколебимым решением. — «Я буду двигаться вперёд ради этого. Ради любви. Не только к ней. Ко всему. К шуму листьев под ветром. К запаху дождя на горячей земле. К первому снегу. К упрямству травинки, пробивающейся сквозь камень. К морю, которое никогда не спит. К людям, которые смеются, плачут, боятся и надеются. К Юки. К ней, где бы она ни была. Я буду сражаться не для того, чтобы всё это уничтожить, как он… а для того, чтобы всё это, в своей хрупкой, несовершенной красоте, могло существовать и дальше. Даже если для этого мне придётся снова стать Королём. Даже если для этого мне придётся сгореть».

Он глубоко вдохнул ночной воздух, встал и вытер лицо рукавом. Внутри него больше не бушевала буря. Теперь там был холодный, ясный огонь цели.

Когда он вернулся в комнату, рассвет уже начинал сереть за окном. Аритака ворочался во сне, что-то невнятно бормоча. Масахико тихо сел на свою кровать.

— «Мф… Масахико?» — сонный голос донёсся с соседней кровати. Аритака приоткрыл один глаз. — «Ты где был?.. Всё нормально?»

Масахико повернулся к нему. В тусклом свете зари на его лице, ещё влажном от слёз, лежало выражение глубокого, печального покоя.

— «Всё в порядке, Аритака, — сказал он, и в его голосе впервые за этот долгий день прозвучала тёплая, живая нота. — Я просто… вспоминал, ради чего всё это. И нашёл ответ. Спи. Завтра будет долгий день».

Аритака что-то пробормотал в ответ и почти сразу провалился обратно в сон. Масахико лёг, уставившись в потолок. Боль не ушла. Сомнения не исчезли. Но теперь у них был противовес. Твёрдый, как скала, и яркий, как память о майских цветах.

На крыше соседнего здания, в самой гуще тени, стоял Шикима. Он видел всё: и истерику, и слёзы, и тихое прозрение. Его лицо оставалось непрочитаемым.

«Первый — с огнём в груди и жаждой доказать себя. Второй — с пеплом в сердце и светом памяти в руках. Остался третий… осколок в каменном утробе. И когда он проснётся, когда все трое встретятся… тогда и начнётся всё по-настоящему».

Ветер, холодный и резкий, сорвал с его головы капюшон, обнажив бледное, аскетичное лицо и седые пряди волос. Он закрыл глаза, как будто прислушиваясь к пульсации мира.

«До столкновения — два дня. До команды — один шаг. Не время вмешиваться. Ещё нет. Сначала они должны найти друг друга. Сначала ты должен принять себя, Масахико. Весь. Со светом и тьмой. С любовью и болью. Только тогда ты будешь готов услышать, что она…»

Мысль оборвалась. Он не позволил себе додумать. Вместо этого он просто исчез, как и в первый раз, не оставив следов, кроме лёгкого облачка пепла, которое тут же развеял ветер.

На востоке, за горами, занималась заря нового дня — дня, который на шаг приблизит их всех к турниру, к битве и к судьбоносной встрече.