Из-за своего слабого здоровья Чжуан-ван рано отходил ко сну, и, если бы Си Пин вернулся в резиденцию, ему опять пришлось бы будить брата. Си Пину не хотелось второй день подряд мешать человеку спать. Он подумал, что отец, должно быть, к этому времени уже сменил гнев и на милость, и повернул в сторону дома.

У южного входа в Коричный квартал Си Пин столкнулся с повозкой, которая шла ему на встречу. На фонаре, подвешенном к лошади, Си Пин разглядел иероглиф «Дун» и понял, что повозка принадлежит господину Дуну, главе Приказа Придворного Этикета.

Господин Дун происходил из семьи потомственных литераторов, и его совсем не радовало соседство «императорского фаворита» Юннин-хоу. Поэтому, хотя обе семьи жили в Коричном квартале, они старались пореже пересекаться друг с другом. Си Пин решил, что не стоит подходить слишком близко, чтобы не раздражать человека в повозке. Приличия ради он небрежно сложил руки в знак приветствия и быстрым шагом, не оборачиваясь, поторопился разминуться с ним.

Он пронесся мимо, как ветер. Вельможа, сидевший внутри, по-видимому, не успел разглядеть его и, желая узнать его личность, негромко постучал по дверце.

Старый повозчик поднял голову и проследил за тем, как Си Пин струйкой дыма просочился в переулок и с бокового входа проник в поместье Юннин-хоу. В ответ на стук он произнес медленно и с расстановкой:

— Молодой господин, это был...

Не успел он договорить, как из-за закрывшейся двери поместья донеслись вопли: как только Си Пин оказался дома, он лицом к лицу столкнулся с отцом, который тут же закричал во всю мощь своих легких:

— Закрыть двери! Держи его! Не дать ему сбежать!

На крик со всех сторон сбежалось штук десять здоровых, как молодые тигры, парней. Одни набросились на Си Пина с веревкой, другие кинулись запирать двери. Они окружили его, отрезав путь к отступлению.

Си Пин не в первый раз оказывался в подобной ситуации. Ловко уклонившись, он заприметил пустое пространство между ними, рванул в ту сторону и выскользнул из окружения, как здоровенная куница.

Выбегая во внутренний двор, он кричал, притворно раскаиваясь:

— Помилуйте, Ваша Светлость! Сжальтесь! Я понял свою ошибку!

Юннин-хоу ударила кровь в голову, и он неосторожно поддался на уловку:

— И в чем была твоя ошибка?

Си Пин, не упуская шанса облить отца грязью, бросил ему в лицо:

— Если бы я заранее знал, что вы благоволите госпоже Цин Кэ, я ни за что бы не посмел бросить вам вызов, соглашаясь играть для Цзян Ли.

Его Светлость и так весь прошлый вечер простоял на коленях, вымаливая у супруги прощение за поход в «Пьяный Цветок», от чего к нему чуть не вернулись снова ревматические боли в ногах. От этого нового обвинения у Юннин-хоу потемнело в глазах – на сей раз его своенравный сын переходил все границы.

— Хватайте этого выродка и ведите его на конюшню. Выпорете его так, чтоб живого места не осталось!

За стеной, громыхая по брусчатке колесами, проехала повозка господина Дуна. Услышав семейный разлад в поместье Юннин-хоу, повозчик злорадно закончил:

— …хэй, вы слышите? Мальчишка из дома Юннин-хоу.

Однако его «молодой господин» ничего не сказал ответ. Он продолжал размеренно выстукивать по дверце.

От ровных ударов по слегка влажному дереву раздавался мрачный глухой звук.

«Тук... Тук-тук».

— Молодой господин?

«Тук... Тук-тук».

Повозчик осознал, что с его хозяином что-то не так, и придержал лошадь:

— Господин, вы чего-то хотите? Мы уже почти дома.

«Тук!»

Стук резко прервался, и все в округе погрузилось в тишину – только из двора поместья Юннин-хоу еще доносились смутные крики.

Повозчик медленно развернулся. Поколебавшись, он положил руку на дверцу, но не успел потянуть ее на себя, как она сама резко распахнулась изнутри.

Слуга не удержался на месте и свалился с ко́зел. Из открытой двери вылетел ворох жертвенных бумажных денег[1] и обрушился на него, как мстительный дух, что бросается на любого живого человека. Бумага сразу облепила его с головы до ног.

Деньги были исписаны кроваво-красными иероглифами – восемью циклическими знаками.

Едкий запах крови заполнил все вокруг, а из повозки послышался хриплый голос. Он пропел:

— Строки канона воспеты...

Странные бумажные деньги все еще продолжали вылетать наружу. Они облепляли повозчика, въедались в его кожу, и в местах, где они касались ее, оставались гнойные раны.

Тело повозчика покрылось нарывами, он упал и начал кататься по земле, но от этого только больше бумажных денег прилипало к нему. Скоро гнойные раны лопнули, и он, как переспелый персик, истек темно-красным соком.

Тишину спокойной ночи в Коричном квартале разорвал душераздирающий крик. Фонари на Южной улице разом зажглись, и белый свет паровых фонарей окрасился красным.

___________________________________________

[1] Ритуальные бумажные деньги – вырезанная в форме денег бумага, предназначавшаяся для принесения жертв духам умерших. Считалось, что, если сжечь бумажные деньги, это даст духам умерших родственников возможность жить лучше в загробном мире. Обычно бумажные деньги имели вид круга с квадратным отверстием посредине, в подражание ходившим в то время в обращении медным монетам.

___________________________________________

В это самое время Си Пин перелезал через стену, отделявшую внутренний двор поместья от улицы. Он услышал шум и так и застыл, сидя на стене верхом, а потом не удержался и обернулся в сторону источника звука.

Сначала он не понял, что за белый вихрь кружился в воздухе. Он видел только, как бумажные деньги, по-прежнему непрерывным потоком вылетавшие из повозки, двигались против ветра, угрожая заполнить собой всю улицу, и недоумевал, откуда здесь могло взяться столько мотыльков. Зрелище было омерзительное.

Потом Си Пин увидел, как беспорядочно мельтешащая в воздухе бумага приняла вид фигуры, у которой можно было различить голову и ноги. Фигура двинулась на своих «ногах» ко входу в ближайшее здание.

«Бумажный человек» проходил от одной двери к другой, останавливался и негромко стучался. От этого движения бумажные деньги, шурша, сыпались с него, бесшумно приклеивались к дверному полотну и к стыкам между дверью и рамой.

«Тук... Тук-тук».

Ночной крик потревожил не только семью Юннин-хоу: очень скоро в ответ на стук в двери бокового входа одной сторожки приоткрылась маленькая щелочка. Охранник, полагая, что делает это незаметно, выглянул через нее наружу.

Но даже самой крошечной щели было достаточно, чтобы бумажные деньги могли просочиться внутрь.

Охранник увидел, что на улице все белым-бело, и решил, что это лопнувшая лампа парового фонаря напустила густой туман. Он собирался позвать кого-нибудь, кто мог бы исправить поломку, но в этот момент внутрь влетела первая бумажная монетка.

Когда сторож разглядел, что это такое, он пробурчал под нос: «это к несчастью!»[2] – и поднял ногу, чтобы вытолкнуть бумажку наружу, но не успел этого сделать: монетка резко подскочила с земли и бросилась прямо ему в лицо.

Сторож ощутил такую боль, будто ему брызнули в глаза кипящим маслом. Он громко вскрикнул и упал на спину. Дверь тут же распахнулась, и еще больше бумажных денег хлынуло внутрь, поглотив его целиком.

Си Пин, который оказался свидетелем всей этой сцены начиная с момента, как деньги обманом открыли дверь и заканчивая тем, как они «сожрали» человека, застыл, не в силах оправиться от потрясения.

Поток бумажных денег, вылетавших из повозки, наконец иссяк. Из темноты снова возник подвешенный к лошади фонарь с иероглифом «Дун» и осветил то, что было внутри.

Си Пин обернулся в сторону источника света, и в тот же миг в его голове всплыли все неприличные выражения, какие он только знал.

Он увидел, что на пассажирском сидении, с идеально прямой спиной сидел... мертвый человек. Си Пин не смог узнать его – черты лица было не разобрать из-за трупных пятен и рытвин, которые покрывали его целиком, словно маска. И эта страшная голова была повернута прямо в сторону Си Пина!

Мертвец как будто почувствовал, что за ним наблюдают: зрачки остекленевших глаз сфокусировались на Си Пине, уголки губ дрогнули, будто он хотел улыбнуться, и от этого движения с его лица оторвался еще один кусочек кожи. Он фальшиво запел:

— ... семь дней... чтили мы память твою. Ведущая в небо дорога себе желает тебя вернуть... Недолговечные радость и горе... смертного мира забудь. На запад, на запад… лежит твой путь!

Вся эта сцена определенно была чем-то не от мира сего. Си Пин не знал уже, что и думать, все мысли покинули голову.

И в этот момент скрипнула дверь поместья Юннин-хоу.

Си Пин заметил, что похожие на белых мотыльков бумажные монеты уже скопились в кучу три чи высотой у входа в его дом. Они зарились на свежую кровь живых людей внутри и уже стучались в ворота поместья!

— Не открывайте! Снаружи... Твою мать! — в порыве отчаяния Си Пин крикнул так, что его голос сорвался; он забыл, что все еще висит на стене и упал с нее головой вниз.

— Молодой господин!

Когда Си Пин пришел в себя, вокруг него уже собралась толпа. Отец, который только что хотел «запороть его так, чтоб места живого не осталось», гладил его по спине и заботливо спрашивал:

— Не ушибся? Чем ты ударился? Ты ударился головой? Что ты увидел... Не бойся, папа рядом... Лэтай, скорее пошли кого-нибудь узнать, что происходит снаружи. Кто это посреди ночи так орет, да еще стучится к нам в двери?

Управляющий их дома по имени У Лэтай ответил «слушаюсь», но прежде, чем он успел сделать хоть шаг, Си Пин резко вскочил с земли, встряхнул кружащийся после падения головой и, ничего не объясняя, вырвался из объятий отца. Прихрамывая, он добрался до стены, снова вскарабкался наверх и закричал:

— В-в-все... в сторону, не подходите к воротам! Не выглядывайте наружу! У кого есть огонь? Дайте мне огонь! — Си Пин говорил и одновременно засучивал рукава – он приготовился биться с этим наваждением до последнего вздоха: — Сейчас я вам задам жару!

— Что ты делаешь? Ты не слишком сильно ударился? А ну быстро… —Юннин-хоу уже ничего не понимал. Он собирался приказать своему непутевому сыну немедленно спускаться, но в этот момент в ночи вдруг раздался частый перезвон колокольчиков.

Юннин-хоу повернулся на звук и обомлел.

Звон доносился со стороны Башни Рога Зеленого дракона.

Башня Рога была подразделением Канцелярии Небесного Таинства в Коричном квартале.

Коричный квартал был расположен вплотную у подножия стен императорского города, поэтому дома здесь не строили выше трех этажей, чтобы это не было воспринято как вызов Сыну Неба. По этой причине шестиэтажная башня, возвышавшаяся на северо-востоке квартала, особенно выделялась на фоне остальных строений. Ночью живущие здесь могли приблизительно определить время по положению луны относительно этажей Башни.

На внешнем карнизе Башни висели медные колокольчики размером девять цуней и шесть фэней[3]. В отличии от обычных колокольчиков, которые вешали под крышами, чтобы отпугивать птиц, у этих не было язычков. Поэтому, хотя нередко можно было увидеть, как они покачиваются на ветру, они никогда не звенели.

Его Светлость прожил в Коричном квартале двадцать лет и ни разу не слышал, чтобы они издавали хоть звук.

Однако сейчас колокольчики наполнили воздух высоким и низким перезвоном. Звуки смешивались и переплетались между собой – казалось, откуда-то доносится негромкий разноголосый говор. Затем на крыше Башни вспыхнул луч ослепительно-белого света, ярче, чем от маяка на станции «Переправа заблуждений». Он пронзил туман и упал прямо в то место, откуда мгновение назад донесся крик.

Башня Рога ответила на призыв еще быстрее, чем Башня Сердца днем ранее.

Как только зазвенели колокольчики, из нее вылетели три синие тени и, следуя к месту, на которое указывал белый луч, в несколько прыжков достигли Южной улицы.

В это время в Коричном квартале поднялась настоящая паника. Бумажные деньги успели вломиться в задние двери нескольких дворов, слуги и охранники убегали от них как овцы, спасающиеся от стаи голодных волков. Кто-то звал на помощь, кто-то выкрикивал проклятия, кто-то лил на землю масло и поджигал его факелом... Зловещие языки пламени взвились в воздух. Несколько людей валялись на земле, облепленные бумагой, и нельзя было сказать, были ли они еще живы.

___________________________________________

[2] Китайцы очень трепетно относятся к теме смерти, стараясь как можно реже упоминать ее и все, что с ней связано.

[3] Фэнь – одна десятая цуня.

___________________________________________

Синие фигуры опустились на стену и высокие фонарные столбы. Главный был одет несколько иначе, чем двое других: на нем посверкивал вышитый журавлями серебряный пояс.

Из-за того, что Башня Рога находилась близко к Императорскому Запретному городу, а значит, охраняла наиболее важную часть Цзиньпинчэна, за нее отвечали самые влиятельные представители Канцелярии Небесного Таинства.

В ту ночь дежурство на башне нес принимавший личное командование столицей правый[4] заместитель главнокомандующего Канцелярии Небесного Таинства Пан Цзянь.

Пан Цзянь был стройный и широкоплечий. Большие глаза грозно взирали из-под густых бровей, лицо обветрилось и посмуглело от солнца. Даже сдержанное синее платье не могло скрыть необузданную силу, таившуюся в нем.

Он выглядел не как Полубессмертный из Сюаньинь, а как бесстрашный мастер меча, что прошел в своих скитаниях полсвета.

Пан Цзянь взглянул на землю, покрытую бумажными деньгами, и достал из-за пазухи свисток. Крошечный свисток чуть больше цуня в длину издал звук более низкий, чем зов боевого рога, и раскатистый, как отдаленный удар грома. Не успел он стихнуть, как еще больше Синих Одежд из Башни Рога пришли, отозвавшись на клич.

В мгновение ока в маленьком переулке Коричного квартала собралось шесть Снисшедших – а было известно, что на каждой Башне Зеленого Дракона по ночам выставляли всего семь человек.

Увидев их, Си Пин, готовый уже спрыгнуть со стены и броситься с факелом в битву с бумажными деньгами, замер на месте. Он старался уследить за стремительной сменой построений Снисшедших, но глаза никак не поспевали за ними, а их фигуры казались размытыми.

Пан Цзянь выхватил знамя в два чи длиной и с силой воткнул его в землю.

Раздался громкий треск.

Он обладал просто невероятной силой, потому что древко знамени проломило отделочный камень, вошло в него, как нож в масло, и неподвижно застыло в вертикальном положении.

Шестеро Снисшедших встали на равном расстоянии от знамени, образовывая круг. Внутри тут же поднялся смерч, и разбросанные повсюду бумажные деньги стало всасывать внутрь.

Попадая в черту круга, монеты немедленно воспламенялись. Они метались в воздухе, будто изо всех сил старались вырваться и улететь, но в конце концов все без остатка оказались втянуты в воронку смерча. Еще некоторое время в воздухе парили огненные бабочки, но в конечном итоге их страстный танец закончился тем, что они полностью истлели и осели пеплом на землю. Невидимый до этого вихрь смешался с сажей и обрывками бумаги. Жители Коричного квартала будто оказались внутри огромной, уходящей в небо курительной трубки. Воздух наполнял такой же едкий дым, как возле скопления заводов к югу от городских стен.

Спустя четверть часа догорели последние бумажные монеты, которые успели к тому времени разлететься по всей улице. Мощный поток воздуха остановился, похоронный плач мертвеца неизвестно в какой момент тоже стих.

Сам мертвец со стуком вывалился из повозки и упал на землю лицом вниз, подняв в воздух облако пепла.

Вот уж, действительно, пепел к пеплу, прах к праху.

На Южной улице стояла мертвая тишина. Кроме Си Пина, который все так же висел на спине, никто не смел носу казать из своих домов. Жители Коричного квартала будто оказались втянуты в причудливый кошмарный сон.

Роскошные фонари ярко освещали округу, так что все было видно так же отчетливо, как днем. Их свет покрывал серебряной кромкой лежащие тут и там изуродованные тела.

В эту ночь было не услышать веселого шума, доносящегося с раскрашенных джонок, и над притихшим Цзиньпинчэном, над пустынной Линъянхэ с восточного берега отчетливо донесся далекий глухой звук ударов в барабаны, объявлявших наступление второй стражи[5].

Пан Цзянь боковым зрением заметил Си Пина, взмахнул рукавом, и тот упал со стены во внутренний двор своего поместья. Пан Цзянь пробормотал:

— Что еще за недоумок! Какой бы кошмар ни случился, все для него увеселительное зрелище.

Он первым спрыгнул со стены, сложил пальцы в особом жесте, и знамя само вернулось к нему в руки. Небольшой желтоватый кусок ткани пропитался дымом и стал угольно-черным; к нему прилипла одна-единственная уцелевшая бумажная монетка.

Пан Цзянь, как настороженный зверь, поднес к ней лицо и принюхался. Затем он прищелкнул пальцами, и бумажка зашелестела, рассыпалась пеплом и опустилась на землю.

Натянув на руки тонкие, как крылья цикады, перчатки, Пан Цзянь перевернул лежащие на земле тела и приступил к осмотру. Мгновенье спустя он покачал головой.

Не то что живых – среди них не было ни одного, кто еще сохранил бы человеческий облик, а от любого прикосновения они разваливались на части.

— Позови на подмогу несколько человек из императорской гвардии, а затем иди в Башню Сердца за Чжао Юем, — отдал приказ Пан Цзянь перешагивая через обезображенные тела людей. Он дошел до трупа человека, который выпал из повозки, перевернул и его тоже. — Мужчина, лет двадцать... У него при себе есть личная печать[6], написано... Дун Чжан. Кто это, кто-нибудь знает?

— Старший сын от главной жены главы Приказа Придворного Этикета, господина Дуна, племянник по материнской линии одной из наложниц государя, — выйдя вперед, тихо ответил один из Снисшедших, — Ему нужно было лишь пересечь дорогу, чтобы оказаться в поместье Дунов.

— Такой молодой парень. Очень жаль, — покивал головой Пан Цзянь. — Кто-нибудь, сходите в поместье Дунов, принесите соболезнования семье погибшего... Тщательнее подбирайте слова, не нужно ранить его родных слишком сильно.

Договорив, он поднялся и обратился к оставшимся двум Снисшедшим:

— Вы двое, пройдитесь по домам в округе. Объясните, что наваждение, которое привело ко всему этому беспорядку, уже уничтожено. Выразите свое сочувствие семьям погибших. Останки, тем не менее, пока трогать нельзя, мы разберемся с этим сами. Заодно расспросите жителей, не видели ли они чего-нибудь необычного.

Отряд из императорской гвардии прибыл очень быстро. Солдаты оцепили южную часть квартала, под присмотром Пан Цзяня расчистили территорию и организовано устранили все последствия произошедшего.

Спустя еще немного времени из Башни Сердца Зеленого Дракона подоспел Чжао Юй.

— Главнокомандующий, я слышал, что опять на кого-то наложили проклятие «похищения невесты в потусторонний мир». Здесь... — Чжао Юй был потрясен открывшимся ему зрелищем, — Сколько здесь погибло людей?

— От проклятия только один, — сказал Пан Цзянь и указал на тело Дун Чжана, — вместе с ним в экипаже оказался ворох бумажных монет. Они пропитались трупным ядом и стали бросаться на людей. От одного только их прикосновения мясо начинало гнить заживо! Хорошо еще, что все произошло ночью, а в Коричном квартале живет не так много людей. Страшно вообразить, какими могли бы быть последствия, если бы такое случилось среди бела дня на востоке города, в самом оживленном районе Цзиньпинчэна.

Пока Снисшедшие разговаривали, солдаты успели разобрать повозку. На крыше они обнаружили рисунок кровью. Сложно было понять, что было изображено. Пересекающиеся линии извивались, как змеи, а от долгого взгляда на рисунок начинала кружиться голова и накатывало чувство тошноты.

Пан Цзянь осмотрел его, заложив руки за спину.

— Проклятие «летучей полыни», — определил он по все еще свежим следам крови. — Не думаю, что ошибусь, если предположу, что бумажные деньги оживил незадолго до своей смерти сам погибший... Дун Чжан.

Чжао Юй сказал с суровым выражением лица:

— Смертные не способны писать проклятий.

— Разумеется, — ответил Пан Цзянь, — тот, кто наложил проклятье «похищения невесты в загробный мир», заставил его сделать это.

— Но, главнокомандующий, одно дело – приказать человеку петь, и совсем другое – научить его накладывать смертельное проклятие.

— Да, — задумчиво согласился Пан Цзянь, — получается, что злодей должен находиться по крайней мере на этапе Заложения Основ, а труп человека, на коже которого он пишет «посмертный брачный контракт», необходимо подготавливать с помощью секретных техник не меньше пятидесяти лет... Как странно. Зачем прилагать столько усилий ради убийства одного смертного?

Даже пятидесятилетнее вино трудно найти, что уж говорить о том, чтобы в течении полувека хранить тело человека. Возможно, отцу молодого господина Дуна еще не было пятидесяти. Кому понадобилось таким сложным способом убивать изнеженного сына вельможи?Не проще ли было избавиться от этого худенького юноши одним ударом ножа?

Быть того не может, столько стараний было приложено лишь для того, чтобы перед смертью он спел похоронный плач по самому себе да прихватил с собой в могилу повозчика и нескольких слуг.

— Главнокомандующий.

В это время вернулся один из Синих Одежд, что разведывали обстановку в округе. Он доложил:

— В Ведомстве Управления Страной рано отошли ко сну. Гун уже немолод и он бы не перенес такого потрясения, поэтому слуги побоялись беспокоить его. Есть погибшие в поместьях заместителя министра из Министерства Церемоний, господина Суня, и господина Лу из Ревизионной Палаты. Мы уже забрали тела, а на живых наложили отвращающие зло заклинания и оставили им успокаивающие амулеты. В поместье Юннин-хоу в момент, когда все случилось, никто не открыл ворот. Зато его наследник как раз возвращался домой и разминулся с повозкой молодого господина Дуна буквально за несколько мгновений до того, как все началось. Волею случая он к тому же оказался свидетелем сцены с бумажными деньгами...

Пан Цзянь и Чжао Юй заговорили одновременно:

— Тот идиот, что только что висел на стене?

— Наследник Юннин-хоу?

Пан Цзянь обернулся к Чжао Юю. Тот поколебался, но потом пришел к выводу, что главнокомандующий все равно все узнает, и объяснил:

— Наследник Юннин-хоу был последним, кто видел живым того беднягу, что погиб вчера у переправы. Только сегодня утром я встречался с ним.

— Извести Юннин-хоу о том, что мы желаем нанести ему визит, — приказал Пан Цзянь. — Дело нешуточное. Нам необходимо поговорить с этим молодым человеком.

___________________________________________

[4] Правый – древнем Китае перед чином служащего ставились иероглифы «правый» или «левый». Обычно левый считался выше по чину. Тем не менее, Пан Цзянь – первый человек после самого главнокомандующего Канцелярией Небесного Таинства.

[5] Вторая стража – время с девяти до одиннадцати вечера.

[6] Личная печать – печать квадратной формы с выгравированным именем хозяина. Служила для заверения документов, использовалась вместо подписи художника или каллиграфа и т.д.

ПоделитьсяСохранить в закладкахЕщё506 просмотров3 упоминанияТайсуй / 太岁/ Taisui by Priest30 мая в 21:20Статистика  Редактировать100%открыли63%просмотрели 1/360%просмотрели 2/358%— всёСтатистика этойстатьиСредняя статистика статей сообщества