Си Пин был тем еще негодяем, бессердечным и безразличным к чужим страданиям. Смерть Ван Баочана нисколько не тронула его.

Он давно полагал, что Злая Собака Ван кончит тем, что в один прекрасный день его забьют до смерти в какой-нибудь подворотне. Гораздо сильнее его удивило, что Ван Баочана убили настолько изощренным способом – словно специально для того, чтобы поразвлечь жителей Цзиньпинчэна новой темой для обсуждений.

А вот предостережения Чжуан-вана и командира стражи Чжао Юя Си Пин полностью пропустил их мимо ушей: для восемнадцатилетнего юноши, в котором кипит молодая кровь, не существует авторитетов.

Сначала он вернулся в гостевую комнату – досыпать, развалившись на высоких подушках, и лишь когда солнце начало клониться к западу, эта сова наконец проснулась.

Си Пин сладко потянулся, широко разведя руки в стороны и растопырив пальцы и выкарабкался из-под одеяла. После этого он закусил рисовой кашей с ласточкиными гнездами[1], съел три решетки хрустальных цзяоцзы[2] и обильно запил все водой. Его двоюродный брат был совсем молод, но вел себя совсем как старик, и в его резиденции кормили сплошными супами и жидкими кашами. Никакого удовольствия от еды. Подумав так, Си Пин решил пойти поживиться чем-нибудь еще в другом месте.

Он вышел в садик, там сорвал с ветки красивый распустившийся цветок шиповника. Он не заметил черной кошки Чжуан-вана и случайно наступил ей на хвост. Кошка распушилась и в ярости нанесла ответный удар.

Они сошлись в рукопашной. Си Пин победил.

Довольный собой, Си Пин заткнул цветок за пазуху. Источая густой цветочный аромат, он выскользнул из резиденции Чжуан-вана и опять побежал в «Пьяный Цветок».

Когда слуга пришел доложить об этом, он застал Чжуан-вана за игрой в облавные шашки со своим личным советником Ван Цзянем. Принц нисколько не удивился услышанному.

— Опять убежал?

Чжуан-ван взял на руки пострадавшую кошку, ласково погладил ее по голове и сказал, успокаивая:

— Ну а ты тоже даешь, зачем позволяешь обижать себя? Держалась бы от него подальше, глупая.

Кошка пасовала перед сильными, но не брезговала обижать тех, кто был слабее нее. Когда ей не удалось одолеть негодяя Си Пина, она решила выместить злость на собственном хозяине и сделала неожиданный выпад когтистой лапой. К счастью, Чжуан-ван привык к подобным внезапным атакам и быстро увернулся, поэтому кошка не задела его, а только оставила зацепку на рукаве.

Молодой евнух испугался звука рвущейся ткани и упал на колени.

Кошка и усом не повела. Напоследок она оттолкнулась от хозяина задними лапами с выпущенными когтями и с гневнымшипением убежала прочь.

— Ничего не случилось, можешь идти, — сказал Чжуан-ван и махнул евнуху рукой. Он не знал, кто из них двоих больше заслужил наказания: кошка или мальчишка. — Стоит ли опускаться до уровня неблагодарного зверя, которого я к тому же сам распустил?

Ван Цзянь ответил, смеясь:

— Ваше Высочество, вы с Си Пином… Не думаю, что родный братья были бы ближе, чем вы.

— Братья? — переспросил Чжуан-ван и взял двумя руками фарфоровую чашку. — Мне кажется, я больше похож на его отца.

Он сделал глоток подогретой воды, пытаясь подавить приступ кашля. Кончики пальцев, державшие горячую чашу, порозовели от прилившей крови. Казалось, он весь был вылеплен из снега. Он выглядел уставшим.

___________________________________________

[1] Ласточкины гнезда – деликатес китайской кухни.

[2] Цзяоцзы – блюдо китайской кухни, пельмени на пару.

___________________________________________

Лишь когда евнух вышел и закрыл за собой дверь, Чжуан-ван опустил чашку и посмотрел на Ван Цзяня.

Ван Цзянь все понял без слов. Он вытащил из рукава листок бумаги, и заговорил, понизив голос:

— Это список известных нам на данный момент избранников. Всего тридцать человек. Посланник Бессмертных еще не прибыл, и, если им приглянется кто-то еще, возможно, нам удастся добавит в список двух или трех своих людей. Больших изменений быть не должно, так что общая картина этого Года Великих Выборов такова.

Чжуан-ван взял из рук Ван Цзяня листок, пробежал по нему взглядом, взялся за кисть и вычеркнул несколько имен:

— До прибытия Посланников Бессмертных эти несколько либо попадут в неприятную историю, которая опозорит их доброе имя, либо получат серьезные травмы.

Его тон был спокойным и ровным, будто он говорил об уже свершившемся деле.

— Слушаюсь, — отозвался Ван Цзянь. Он ожидал, что теперь Чжуан-ван предложит кого-нибудь сам. Официально учеников, конечно, набирала Школа Сюаньинь, но итоговый результат все равно зависел от закулисных придворных игр.

Однако Чжуан-ван не стал поднимать эту тему. Он отвернулся, откашливаясь, а потом сказал:

— Распространи слухи о том, что у жены наследного принца есть младший брат, который в этом году тоже подходит по возрасту.

Ван Цзянь замер. Не удержавшись, он бросил на Чжуан-вана удивленный взгляд.

Свет висящей над их головами сияющей жемчужины заливал Чжуан-вана и отражался от его кожи так, как отражаются от снега лучи луны.

Преломленный свет казался холоднее инея.

У всех благородных семей были свои представители в горах Сюаньиньшань, так что они могли «слышать о делах на небе». Даже сам император не мог по своему желанию вмешаться в дела Сюаньинь, сместить или понизить кого-либо в должности. Когда император Таймин усмирял своих родственников, на самом деле он воспользовался также и внутренними беспорядками внутри Школы, а когда все закончилось, в Сюаньинь прошла серьезная чистка. В числе крупных семей, которые были полностью «вычищены» оказалась и фамилия Чжан, родня первой жены императора. С тех пор никто из их потомков не мог попасть в число избранников Школы.

Наследный принц был одновременно старшим сыном императора и сыном его главной жены, к тому же пользовался славой почтительного к старшим, гуманного человека. Однако из-за той истории, в которую некогда была вовлечена семья его матери, все эти годы ему приходилось действовать предельно осмотрительно. Но что, если бы он увидел возможность заслать в Сюаньинь родственника своей матери? Заставило бы это его сделать опрометчивый шаг?

Решился бы он вмешаться в результаты выборов послушников Сюаньинь прямо под носом у сурового и властного отца-императора?

Ван Цзянь не смел больше думать об этом. Он с почтением выразил готовность выполнить приказ, а затем, желая снискать расположение принца, заметил:

— Если предположить, что наш план полностью сработает, наследный принц поддастся искушению и предпримет какие-то необдуманные действия, мы могли бы также пристроить в Сюаньинь молодого господина Си.

Чжуан-ван ответил, не поднимая головы:

— Я спрашивал его, он сказал, что не хочет.

Цзянь Ван сказал с улыбкой:

— Молодые люди слишком мало понимают в жизни. Они не знают, что действительно важно для их будущего. А может, молодому господину Си было неловко просить Вас...

Чжуан-ван с громким стуком обрушил шашку на доску. Он поднял веки и поднял взгляд на Ван Цзяня.

Ван Цзянь вздрогнул и прикусил язык.

— Рука соскользнула. Не бойся, Цзыцянь[3]. Разве этот бесстыдник когда-нибудь стеснялся выпрашивать у меня что-либо? Если он говорит, что не хочет, значит, и правда не хочет. К тому же, Школа Сюаньинь сама по себе довольно сомнительное место. Я пока прогнил не настолько, чтобы отправить его туда прокладывать мне дорогу.

Ван Цзянь тихо произнес:

— Я был не прав.

— Я устал, — Чжуан-ван дал знак, что беседа окончена. — Не нужно убирать доску, закончим партию в другой день. Можешь вернуться к своим делам.

Ван Цзянь низко склонил голову и покинул кабинет. На висках у него проступили капельки пота. Когда Ван Цзянь оказался во дворе, он поднял голову кверху и увидел тусклую россыпь звезд. Темнота ночи давила на него. Он тяжело вздохнул. Тайные течения бурлили при дворе. И небу, и земле не было спокойствия.

___________________________________________

[3] Цзыцянь – другое имя Ван Цзяня.

__________________________________________

Даже Си Пин заметил, что с атмосферой в Цзиньпине что-то не так.

Река Линъянхэ пересекала город с севера на юг, разделяя его на две половины. На западе находился дворец Юньгун, окруженный стенами императорского запретного города; западный берег был также обителью высокопоставленных сановников и родовитой знати. К востоку от реки обитали простые люди: торговцы и ремесленники. Река отделила благородных от незнатных, а на самой воде всегда лилось через край цветочной вино, слышались музыка и пение – прогулочных джонок на Линъянхэ было так много, что они почти что перегородили ее.

Однако этим вечером Линъянхэ, на которой обычно гуляли от заката до рассвета, была непривычно тихой. Паровые судна стояли без дела у причала.

Когда с реки исчезли раскрашенные джонки, испускающие клубы дыма и пара, видимость не в пример улучшилась, и теперь восточный берег можно было увидеть невооруженным взглядом. Было заметно, что солдат из императорской охраны на той стороне стало значительно больше, а вот приезжие работяги, часто экономии ради ночующие под открытым небом, побоялись неприятностей и исчезли с улиц.

Даже «Пьяный Цветок» в этот вечер казался безлюдным.

Еще вчера здесь проводили Состязание Цветов, но сегодня все разговоры были лишь о Злой Собаке Ван Баочане – будто это он стал победителем состязания куртизанок. Си Пин сделал полный круг по заведению, но не услышал других тем.

Кто-то, брызгая слюной, делился во всех подробностях обстоятельствами смерти Ван Баочана. Он описывал, как у молодого господина выросли клыки и лицо его покрылось красной шерстью... так красочно, словно видел все это собственными глазами. Увлеченный своим рассказом, мужчина подпрыгивал и размахивал руками. Чарка в его руках дрогнула, и он случайно забрызгал вином рукав Си Пина.

Си Пин уже собирался выместить на этом сказочнике всю накопившуюся злость, но в этот момент со стороны лестницы донеслись голоса:

— Прекраснейшая из Цветов!

— Смотрите, смотрите, это Цзян Ли! Цзян Ли идет.

Сегодня Цзян Ли небрежно перевязала длинные волосы. Пока она спускалась по лестнице, все пожирали ее глазами, как звезды, завистливо взирающие на луну. Она лениво обвела зал взглядом, и сразу поняла, что сегодня, в отличие от вчера, среди гостей не было аристократов с набитыми карманами. Выражение ее лица тут же похолодело: Цзян Ли принимала только именитых и богатых гостей. На остальных она даже не смотрела.

Конечно, все, кто что-то продает, предпочитают обслуживать людей при деньгах, но ни у кого на лице не читалось так же ясно, как у нее, «я отношусь к людям в зависимости от их общественного положения».

С другой стороны, люди по природе своей низкие существа, и те, кто не мог добиться чего-то по-настоящему возвышенного, в большинстве своем оказывались обмануты ее высокомерием.

Си Пин с любопытством наблюдал за Цзян Ли издалека: обычно она предпочитала неброскую однотонную одежду, сегодня же подобрала к венку из камелий красное платье. Кармин на губах тоже стал ярче, не пойми откуда появилось надменное выражение лица. Она напоминала кроваво-красную азалию на весеннем ветру. Остальные «цветы», которые в другое время ни за что не согласились бы уступить своей сопернице, на этот раз оделись как на похороны. Цзян Ли затмевала их своей красотой, как одинокая цветущая ветвь на фоне голых сучков.

Только когда она заметила Си Пина, на лице появился намек на улыбку.

— А я уж решила, что ты не придешь сегодня. В чем это у тебя рукав?

Цзян Ли не смотрела ни на кого, кроме Си Пина. Она подошла к нему, схватила за руку и увлекла за собой со словами:

— Я выстирала и надушила одежду, которую ты вчера оставил у меня. Никто другой не прикасался к ней. Пойдем, ты можешь переодеться.

Изначально Си Пин не планировал забирать одежду, брошенную в «Пьяном Цветке», но, когда он почувствовал на себе множество завистливых взглядов, у него появилось непреодолимое желание порисоваться перед остальными посетителями. С торжествующим видом он раскрыл веер с надписью «краса страны, аромат небес» и с довольным выражением лица проследовал за Прекраснейшей из Цветов в ее внутренние покои.

— Ты изменилась до неузнаваемости, стоило тебе заполучить венок из камелий, — заметил Си Пин. Оказавшись в опочивальне, он на секунду зажмурился от ослепительного блеска подарков дорогих гостей Цзян Ли: шпильки, браслеты и подвески были свалены в беспорядочную кучу на комоде. Старую ширму в углу заменили, теперь на ее месте красовалась искусно вышитая пара прячущихся в цветах павлинов; у неизвестного дарителя явно было значительно больше денег, чем здравомыслия: на раскрытых хвостах павлинов посверкивали жемчуга и самоцветы.

Цзян Ли, которая в этот момент мыла чашки и заваривала чай снаружи, ответила, закатывая глаза:

— Ты тоже пришел смеяться надо мной?

Си Пин еще раз убедился, что сегодня она ведет себя странно. Он спросил, недоумевая:

— Прости за несправедливое обвинение, человек прекрасных душевных качеств. И кто же начал первым?

У Цзян Ли был сильный нинъаньский акцент. Хоть Нинъань и располагался всего в ста пятидесяти ли от Цзиньпинчэна, но тамошний говор сильно отличался от столичного. Люди из тех мест любили растягивать окончания слов и говорили мягче; особенно ласкали слух речи девушек. Говорили, что в Нинъане есть три главные диковинки: «Пойманный в клетку облаков изогнутый мост», «нежные голоса торгующих ирисами девушек» и «затонувший в цветах лотоса водяной орех». Второе как раз относилось к исключительно прекрасным голосам нинъаньских красавиц, торговок цветами; это была поистине услада для ушей и одно из самых великолепных зрелищ тех краев.

Голосом Цзян Ли действительно обладала невероятно красивым, да только из ее уст нельзя было услышать приятных слов:

— Все говорят, что победа была предрешена, как только Юйгань-гун[4] согласился лично сыграть на цине, и даже если бы вчера на сцену вывели осла и он бы крикнул пару раз под твой аккомпанемент, то и осел смог бы получить звание Прекраснейшей из Цветов.

Под псевдонимом «Юйгань-гун» Си Пин сочинял разную музыку для певичек и актрис. Поначалу ему приходилось платить, иначе девушки не соглашались исполняли его песни, однако потом – быть может, потому что мелодии, которые он сочинял, отличались от однотипных мотивов, распространенных в то время – его песенки понравились публике и вскоре, напротив, толпы красавиц стали гоняться за ним, умоляя его сочинить что-нибудь для них.

Совершенно не задумываясь о том, не заденут ли его слова чувств Цзян Ли, Си Пин ответил с ликованием:

— Ха-ха, они мне льстят.

Цзян Ли с грохотом поставила чайник на стол, ее лицо покраснело:

— Си Шиюн!

— Да ладно тебе, — бросил Си Пин. Закончив переодеваться, он вышел из-за ширмы, с довольным видом он поправил халат, и попытался успокоить ее, впрочем, не особо старательно: — Не злись. Кто говорит о тебе такие гадости? Назови мне их, и, раз у них такие болтливые рты, когда в следующий раз они придут умолять меня написать для них какую-нибудь мелодию, я не соглашусь, пока они трижды не прокричат по-осли... Ой, а это что?

Из кармана халата он достал изящно расшитый парчовый мешочек и собрался сразу же развязать его.

— Не открывай пока, — остановила его Цзян Ли. — Посмотришь дома.

— Что там внутри?

— Подарок в знак благодарности, — состроив недовольное лицо, Цзян Ли со стуком поставила перед Си Пином чашку. — Боюсь, как бы господин Юйгань в следующий раз не заставил и меня кричать ослом.

— Ладно, — Си Пин запихал мешочек обратно в карман и сделал один глоток, но сразу же нахмурил брови и отставил чашку в сторону: чай был заварен слишком крепко и к тому же отдавал странным привкусом.

— Ты так серьезна, когда разговариваешь со мной, но если бы ты держалась строже с другими людьми, то не случилось бы такого, что твоя лютнистка куда-то запропастилась перед самым выходом на сцену – и даже не потрудилась предупредить.

— Это бесполезно, — вздохнула Цзян Ли. Когда прищуривала глаза, она становилась похожа на своевольную кошку. — У меня несчастливая судьба, удача всегда отворачивается от меня. Лучше уж держаться от людей подальше. Не то еще навлеку неприятности на других.

— Глупости, — возразил Си Пин. Ему не понравились эти слова. — Если бы у тебя была несчастливая судьба, разве повстречала бы ты меня?

Цзян Ли: ...

Молодой наследник Юннин-хоу говорил так смело и уверенно, что могло создастся ложное впечатление, будто у него и правда были основания для такого легкомысленного самолюбования.

Цзян Ли всегда считала, что сама заслуживает только презрения. Сколько бы людей ни восторгалось ей, какие бы ни делали ей комплименты, это лишь вызывало в ней раздражение. И только молодой наследник Юннин-хоу, еще более гордый и своенравный, чем она сама, стал для нее настоящим наваждением... Но у этого «наваждения» не было сердца. Любовь бесчисленных красавиц доставалась ему одному, он почти что тонул в пудре и аромате духов, а она была для него лишь одной из многих.

Цзян Ли не нашлась, что ответить на это. Прошло много времени, прежде чем она наконец сказала со вздохом:

— Я говорю серьезно. Вчера у переправы умер человек, а он как раз только вышел из «Пьяного Цветка»... Ты обратил внимание на то, как мало людей осмелилось прийти сегодня? Стоило мне одержать победу в Состязании Цветов, и сразу же произошло такое несчастье. Видимо, Небу не понравилось, что я польстилась на то, чего недостойна.

Си Пин без раздумья бросил:

— Ерунда. Неужели в мире есть что-то, чего не достойна наша Прекраснейшая из Цветов...

Цзян Ли бросила ему выразительный взгляд:

— Ну, ты!

Не меняясь в лице, Си Пин закончил фразу:

— ... Да, кроме, разве что, этого.

Цзян Ли не знала, что на это можно сказать. На секунду она засомневалась, не послышалось ли ей: ну не может на свете существовать настолько бессовестных людей!

Си Пин невозмутимо оглянулся, даже не пытаясь притвориться смущенным. Он был по своей сути в точности таким, каким казался внешне.

Си Пин был очень изящно сложен; его тонкие благородные черты лица, острый подбородок и прозрачная кожа были настолько прекрасными, что от этого становилось не по себе. Он был ослепительно, почти невыносимо красив – но это лицо выдавало ненадежного и непостоянного человека.

От возмущения Цзян Ли потеряла дар речи, поэтому только указала дрожащим пальцем на дверь, давая ему знак проваливать.

Си Пин подумал, что у нее, должно быть, приближаются месячные, иначе с чего она раздражается из-за каждого его слова? Он поленился мириться с ней, встал, засунул веер за пояс, и сказал напоследок:

— Ты слишком много думаешь. Незачем переживать о всяких пустяках. И выброси этот чайник: даже самый крепкий чай не перебивает металлический привкус, не боишься испортить желудок? Лучше выбери чайник из дуюэцзиня. Я пошел.

— Молодой господин, — Си Пин уже толкал дверь, когда услышал, как она тихо позвала его, — ты не согласишься даже немного поразвлечься со мной?

Си Пин озадаченно посмотрел на нее.

Цзян Ли наполовину тонула в сумрачных тенях от паровых ламп. Ее лицо хранило невыразимую мрачность.

— Успокой меня, как это делают другие мужчины. Позволь мне насладиться этой иллюзией счастья. Если ты захочешь, я больше не буду принимать других посетителей, я буду одеваться и прихорашиваться только лишь для тебя. Слышишь?

— Э-э-э?.. А! — неожиданно «осознал» Си Пин. — То есть все это время ты просто хотела сказать, что хочешь, чтобы я заплатил за тебя выкуп, так что ли?

Цзян Ли: ...

— Так бы сразу и сказала! Подумаешь, такой пустяк. Но ты же знаешь, что я всегда трачу больше, чем имею. Сейчас у меня на руках нет такой суммы. Давай так: подождем пару месяцев, я пока поднакоплю денег, — сказал Си Пин и ворчливо добавил: — Ну ты даешь, конечно! Если надеялась, что тебя выкупят, то зачем было побеждать в Состязании Цветов? Ты знаешь, что за победительницу цена в два раза больше?

Цзян Ли чуть не задыхалась от гнева. Она бросила сквозь стиснутые зубы:

— Я сама себя выкуплю! Ни к чему беспокоить вас, о, благородный господин!

Си Пин теперь ничего не понимал:

— Тогда чего ты добиваешься?

— Я добиваюсь своего счастья. Да, за эти годы у меня поднакопились кое-какие сбережения...

— Ой, как у тебя язык поворачивается назвать эти гроши «сбережениями», — прервал ее Си Пин и помахал рукой. Затем, попытавшись войти в ее положение, он предложил: — Если бы я был на твоем месте, то использовал бы по полной время, пока остаюсь на пике популярности, и поднакопил денег, чтобы обеспечить себе безбедное существование в старости. К чему тратить впустую время на бесполезные размышления?

— Если бы ты согласился дать мне хоть иллюзию любви, я бы ради тебя вырвала сердце у себя из груди – что уж говорить о деньгах!

Наконец, Си Пин сдался.

Он не вчера родился и давно научился узнавать мелодию по первому звуку задетой струны. Конечно, он сразу понял, что имела в виду Цзян Ли.

Но ведь отношения в доме развлечений были не надежнее утренней дымки. Та, которой платили, продавала нежную улыбку; тот, кто платил, получал удовольствие. Все были в расчете, и ничто больше не связывало их после того, как посетитель покидал покои. И пусть за титулом Юннин-хоу не скрывалось настоящей знатности, но и он бы не позволил своему наследнику взять в жены куртизанку. В его семье было также не принято держать наложниц. Что он должен был с ней делать? Кроме того, вокруг него крутилось слишком много красавиц, и каждая была по-своему привлекательна, а у Цзян Ли только и было, что хороший голос, и лишь поэтому ей доставалось больше его песен, чем остальным. Нельзя сказать, что в ней было что-то особенное, и ни к чему было попусту тратить ее время, давая ложную надежду. Поэтому Си Пин и решил прикинуться дурачком, который совсем не понимал намеков.

Но что, в конце концов, нашло сегодня на эту девчонку? Почему она все упорствовала?!

— Ты так настойчиво добиваешься этих поддельных чувств, — Си Пин убрал с лица улыбку. — Какая от этого польза для тебя?

— А какой для тебя вред? — удрученно ответила вопросом на вопрос Цзян Ли.

— Вреда нет, но я также ничего не приобрету от этого. К чему мне твое сердце? — Си Пин развел руками. — У меня уже есть одно. Так что никому от этого лучше не станет...

Он говорил из добрых побуждений и сам считал, что знает, как будет для нее лучше. Однако ему не дали договорить: Цзян Ли выставила его за дверь.

Настроение было совсем испорчено. Си Пин не желал задерживаться в «Пьяном Цветке» ни на мгновенье больше.

Когда он проходил под окном ее комнаты, оттуда донеслись тихие звуки песни. Си Пин замедлил шаг, прислушиваясь. Цзян Ли напевала непривычную южную мелодию. В песне говорилось о неразделенной любви ведьмы из краев, где не знали счастья: о том, как она заживо превратила своего возлюбленного в куклу и как расшивала его тело, проклиная свои безответные чувства.

Из диких южных земель приходило много мрачных и таинственных песен. Цзян Ли настроила цинь на более низкий лад, что только усиливало тревожность музыки. От этой песни становилось не по себе.

Си Пин подумал, что он зря старался, давая ей добрые советы: все его усилия прошли даром.

Он поднял голову к ее окну и закричал:

— Тебе совсем заняться нечем, да?

Звуки зловещей мелодии немедленно затихли. Через мгновенье из окна в него полетел цветочный горшок, и Си Пин убежал.

— Он ушел.

Горшок бросила вовсе не Цзян Ли. Неизвестно когда в ее покоях возник, как материализовавшееся из воздуха привидение, маленький сморщенный старик с изогнутой, как крючок, спиной.

Цзян Ли зажала пальцем струну и отстраненно ответила:

— Да.

— Милая, — голос горбуна и сам чем-то походил на задетую струну, — не стоит тосковать о нем. Нам с ним не по пути.

— Я знаю, — горько улыбнулась Цзян Ли. — Да и какое я имею право тосковать о нем? Разве может он испытывать ко мне хоть что-то? Вы видели, он не потрудился даже притвориться, что мои чувства хоть немного волнуют его. Вот только...

— Да?

Цзян Ли поколебалась:

— Вот только какой бы у него ни был невыносимый характер, он никогда не причинял мне зла. Я чувствую себя виноватой за то, что поступаю с ним так.

— Благородный муж[5] не выносит вида смерти зверей и птиц, а потому держится вдали от бойни и кухни. Но никогда я не слыхал, чтобы благородный муж отказывался от мяса, — холодно ответил горбун. — На западном берегу реки нет ни одного хорошего человека, милая. Вспомни о своей семье, вспомни о всем, что тебе пришлось пережить!

Цзян Ли сжала губы и промолчала.

Горбун сказал, понизив голос:

— Пока не пройдет летний зной, не смолкнут крики цикад.

Цзян Ли отозвалась почти не слышно:

— Лучше замерзнуть в снегах, чем сердце свое предать... Я знаю, дядюшка.

___________________________________________

[4] Гун – один из титулов в древнем Китае, приблизительно соответствует европейскому «герцог».

[5] Благородный муж – в конфуцианстве: образец норм и правил поведения, идеальный представитель общества.