— Я не буду это пить, лучше дайте мне глоток вина.

Си Пин отодвинул в сторону отвар из успокаивающих трав, который поставил перед ним слуга. Только что, когда бумажные деньги стучались в двери его дома, он был готов выхватить горящий факел и сражаться до последнего вдоха, но теперь, немного придя в себя, Си Пин почувствовал, что с него градом катился холодный пот.

О том, как выглядела смерть Ван Баочана, Си Пин знал только понаслышке, но как бумажные деньги заставляли людей гнить заживо, он видел собственными глазами, и, хотя его точно нельзя было назвать трусом, при воспоминании об этом его пробирала дрожь ужаса.

Теперь, немного поостыв, Си Пин задался вопросом: почему снова он?

То, что вчера вечером он очутился у переправы и встретился с Ван Баочаном незадолго до его смерти, еще можно было списать на совпадение: в конце концов, Состязание Цветов притягивало как добрых людей, так и тех, чья совесть нечиста.

Но как объяснить происшествие с молодым господином Дуном, сыном главы Приказа Придворного Этикета?

Почему это случилось не раньше и не позже, но сразу после того, как Си Пин разминулся с ним в Коричном квартале?

Не может же быть, что слава о том, какие замечательные песни пишет господин Юйгань, уже дошла до Девяти Источников[1] и ожившие мертвецы только и ждут возможности блеснуть перед ним своими певческими способностями?

В этот момент в комнату вбежал запыхавшийся слуга. Он доложил:

— Ваша Светлость, пришел правый заместитель главнокомандующего из Канцелярии Небесного Таинства со своими людьми. Он желает видеть Вас.

Юннин-хоу замер, а потом, немного поколебавшись, приказал:

— Пригласи его внутрь.

Затем он толкнул Си Пина в плечо:

— Иди, узнай, как дела у твоих матери и бабушки.

Однако прежде, чем Си Пин успел пошевелиться, слуга торопливо проговорил:

— Мастер просил передать, что хотел бы... хотел бы переговорить с молодым господином.

Второй день подряд Снисшедшие вызывали Си Пина на разговор. И чем он только заслужил подобную честь?

___________________________________________

[1] Девять Источников – одно из названий царства мертвых, ада в китайском представлении.

___________________________________________

На этот раз отношение Синих Одежд разительно отличалось от того, что было при их прошлой встрече.

Чжао Юй, который еще утром был так приветлив с Си Пином, теперь делал вид, что видел его впервые в жизни. Совершенно отстраненно, ни на что не отвлекаясь, он во всех подробностях расспросил Си Пина о том, куда он сегодня ходил, кого видел и с кем разговаривал, и приказал стоявшему рядом солдату императорской стражи записывать каждое сказанное им слово с тем, чтобы позже опросить свидетелей и сверить показания.

Взгляд главнокомандующего Пан Цзяня казался острее ножа; он пронизывал Си Пина насквозь, будто желая вскрыть его и заглянуть в самое нутро.

Си Пин принимал только ласковое обращение к себе, а когда что-то было не по нем, мог и взбрыкнуть. Тем более, он не забыл, как этот гад Пан Цзянь только что сбросил его со стены, поэтому не отвел глаз и ответил ему ровным спокойным взглядом.

Си Пин пристально и вызывающе смотрел на Пан Цзяня; заметив это, тот неожиданно улыбнулся.

Пан Цзянь выглядел как человек, с которым шутки плохи, но оказалось, что его глаза умеют тепло смеяться, а тон, которым он обратился к Си Пину, звучал довольно доброжелательно:

— Молодой господин, вы хорошо знали погибших?

— С Ван Сыду я сталкивался то и дело, но не могу сказать, что был хорошо знаком с Дун Цзыжуем[2].

— Молодой человек из дома Дунов обладал безупречными манерами. Он был необычайно талантлив, учился в академии Гоцзыцзянь[3] и никогда не водил компанию с такими паршивцами, как этот, — тыча пальцем в Си Пина, произнес Юннин-хоу, почувствовав необходимость вступить в разговор. — Я всегда говорил, что, если бы Си Пин, позор на мои седины, хоть немного походил на молодого господина Дуна, я бы не тревожился так сильно о том, что однажды придется покинуть его. Кто же знал... Кто бы мог подумать, что семью Дунов постигнет такое несчастье! Ведь уже поговаривали, что, раз их сыну в этом году исполняется девятнадцать, он непременно окажется в числе избранников Школы Бессмертных... Ах, его родители не переживут этого!

Си Пин прикрыл веки, чтобы никто не увидел, как он закатывает глаза.

Ну да, ну да, он – «позор на седины отца», зато семья Дунов – само олицетворение добропорядочности, и их юный сыночек – просто образец благородного мужа, за всю свою жизнь не совершил ни одного безнравственного поступка... Только и всего, что завел себе «подругу сердца» и то и дело бегал за стены города, чтобы увидеться с ней.

А вообще, довольно любопытное совпадение: стоило случиться Году Великих Выборов, как его подружка очень «своевременно» простудилась, и очень скоро очень тихо угасла.

По слухам, молодой господин Дун был безутешен. Три дня он носил в память о ней заколку из белого[4] нефрита и предавался горестным мыслям.

Если не считать манерного, склонного к театральным жестам отца, Си Пин и не видел никогда в жизни настоящих изнеженных красавиц. Как ни старался, он не мог понять, как молодого здорового человека может погубить какой-то сквозняк – тем более, зимы в Цзиньпинчэне вовсе не были холодными.

Си Пин полагал, что гораздо более правдоподобной выглядит следующая версия: жизнь подруги молодого господина Дуна унесло сильнодействующее средство, которое должно было помочь ей избавиться от нежелательного ребенка.

Но Си Пин понял, что Юннин-хоу просто пытался убедить Снисшедших в непричастности его сына к произошедшему, поэтому придержал язык за зубами.

Чжао Юй, нисколько не изменившись в лице, вздохнул, соглашаясь с Юннин-хоу:

— Да, действительно, очень жаль.

Пан Цзянь между тем, словно ничего не слышал, по-прежнему наблюдал за Си Пином. Он спросил, обращаясь к нему:

— Молодой господин, позволите ли вы мне проверить ваш пульс?

«Пусть себе проверяет, — подумал Си Пин, протягивая руку, — в конце концов, не выяснится ведь, что я жду ребенка».

Два мозолистых пальца дотронулись до места биения пульса у Си Пина на запястье, а следом он ощутил, как вдоль вен по всему его телу разливается еле ощутимый поток тепла. Си Пин вздрогнул.

Морщинки, собиравшиеся вокруг глаз Юннин-хоу, когда он улыбался, немедленно разгладились. Он спросил упавшим голосом:

— Мастер, с моим сыном что-то не так?

— Ничего серьезного, — ответил Пан Цзянь и неторопливо убрал руку. — Этот молодой человек, должно быть, отличается легкомысленностью и часто не спит по ночам? У него легкое малокровие и некоторый недостаток силы Ци[5].

Но только было у Его Светлости немного отлегло от сердца, как Пан Цзянь добавил:

— Но мне доступны лишь самые основы медицины. Нельзя забывать, что молодой господин Си сегодня прошел совсем рядом с повозкой, полной трупного яда. За лучшее было бы пригласить молодого господина пройти с нами в Канцелярию Небесного Таинства, чтобы там, его же безопасности ради, он прошел полное обследование.

И как это понимать?

Это «обследование» или «расследование»? Приглашение или арест?

Его Светлость Юннин-хоу помрачнел лицом и возразил:

— Вчера у переправы многие люди видели труп с очень небольшого расстояния, но я не слышал, чтобы хоть с одним из них что-то случилось. Кроме того, мой сын крайне невоспитан, поэтому, на мой взгляд, не стоит...

Си Пин открыл рот почти одновременно с отцом:

— Ладненько, когда мы отправляемся? Позволено ли мне взять с собой прислугу?

Юннин-хоу: ...

Несколько пар глаз одновременно уставились на Си Пина. Юннин-хоу придерживал его за спиной, пытаясь загородить собой. А Си Пин, как дурачок, неспособный отличить, что для него хорошо, а что – плохо, будто бы совсем не догадывался, что кроется за словами «пройти в Канцелярию Небесного Таинства». Как ни в чем не бывало он обратился к Юннин-хоу:

— Отец, позвольте мне сходить. Я ведь еще ни разу не был в Канцелярии Небесного Таинства!

— Глупости! — прикрикнул Юннин-хоу, обернувшись к нему. — Ты думаешь, что Канцелярия – это место, куда ходят порезвиться?

— Что случится, если я проведу там одну ночь? Я же не писаюсь в постель.

Его Светлость побагровел от возмущения.

Си Пин продолжил:

— Сейчас каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу этого оживш... молодого господина Дуна, и то, как он, не знаю уж по какой причине, бросает выразительные взгляды в мою сторону. От воспоминаний об этом меня пробирает дрожь. Я уверен, что ночью меня будут мучить кошмары. Разрешите мне сходить с Мастерами в Канцелярию, мне будет спокойнее в месте, где так много Полубессмертных. Я возьму с собой Хаочжуна[6]. Обещаю, что никому не доставлю неприятностей. Постельные принадлежности нужно брать свои, Мастер?

Пан Цзян посмеялся:

— В главном управлении есть гостевой флигель.

Си Пин не стал дожидаться ответа отца и принял решение самостоятельно:

— Очень хорошо, тогда я пойду прикажу собирать вещи.

Си Пин был единственным ребенком в семье. С самого детства он отличался упрямством и никогда ни с кем не считался. На него не действовали ни уговоры, ни принуждение.

Когда Юннин-хоу хватал в руки палку с намерением отлупить сына за очередной проступок, Си Пин, конечно, убегал от него, но исключительно ради того, чтобы продемонстрировать свое уважение к отцу – а заодно давая ему лишний повод поразмять свои старые кости. Но когда Си Пин действительно вбивал себе что-то в голову, никто не мог воспрепятствовать его решению.

Стараясь не глядеть на мрачное, как туча, лицо отца, Си Пин быстро и решительно приказал слуге собрать все необходимое, и совсем скоро он уже радостно сидел в повозке Канцелярии. Перед тем, как они отправились в путь, Си Пин высунул голову из повозки и беспечно помахал отцу рукой.

— Отец, завтра к полудню я приду на обед, оставьте мне чего-нибудь вкусного! В резиденции Его Третьего Высочества кроме супов подают только каши, по его вине я сегодня целый день хожу с пустым животом!

Если бы рядом не было посторонних, брань Юннин-хоу, должно быть, было бы слышно на всем протяжении реки Линъянхэ.

Пан Цзянь обратил внимание на то, что Си Пин упомянул Чжуан-вана, и бросил быстрый взгляд в его сторону, но все же улыбнулся ему и поспешил заверить:

— Можете быть спокойны, мы не позволим вам голодать.

___________________________________________

[2] Ван Сыду, Дун Цзыжуй – вторые имена Ван Баочана и Дун Чжана.

[3] Гоцзыцзянь – «Академия сынов государства», главное высшее учебное заведение императорского Китая.

[4] В Китае белый считается цветом траура.

[5] Ци – в китайской медицине: энергия, жизненная сила, которая пронизывает тело организма, а кроме того является некой субстанцией, которая формирует все предметы и явления Вселенной.

[6] Хаочжун – «говорящее» имя: также является названием одной из разновидностей циня. Вероятно, у мальчика-слуги и не было «взрослого» имени, и к нему обращались всегда «детским» именем или прозвищем. Так что можно предположить, что существует связь между именем слуги и увлечением Си Пина игрой на цине.

___________________________________________

Снисшедшие исчезли так же быстро, как и появились. На месте остались только солдаты императорской гвардии, облаченные в великолепные доспехи. Они плотно оцепили квартал и предпринимали все меры предосторожности, чтобы несчастный случай, подобный этому, больше не повторился.

В каждом доме на Южной улице выбрали слуг похрабрее и отправили их расчищать участки перед входом. Многие из них видели, как Си Пина забирали Снисшедшие из Канцелярии Небесного Таинства. Да только слуги больших домов прекрасно понимают, в каких случаях следует прикинуться слепыми и глухими. Взглянув в их сторону, они тут же отводили взгляд и опускали головы; никто не проронил ни слова.

Неприметный мужчина средних лет закончил подметать лестницу у входа в один из домов, вытряхнул золу и пепел и вместе со своим товарищем вернулся к управляющему за вознаграждением. После этого он сам вызвался остаться, чтобы нести ночную вахту.

Темнота сгустилась еще сильнее. На Южной улице воцарилась полная тишина, только изредка позвякивали доспехи охраняющего ночной покой солдата императорской гвардии. Скоро лязгающий звук стал удаляться. Должно быть, многие люди в тревоге просыпались, заслышав бряцанье стали у себя под окнами.

Мужчина дождался, пока во дворе не стало совсем тихо, а затем вытащил из-за пазухи охранный амулет в виде деревянной таблички с надписью «Защита и Спокойствие».

Мужчина окунул в воду тонкую иголочку и вывел на амулете: «В Башне Рога услышали похоронную песню, прибыли немедленно. Шесть человек. Си увели».

Иероглифы выходили неуверенными и неровными – так пишет маленький ребенок, который совсем недавно впервые взял в руки кисть. Вода, оказавшись на табличке, застывала на ее поверхности. Когда мужчина дописал последнюю черту, он прокусил указательный палец и приложил кончик с выступившей капелькой крови к табличке. Тогда табличка моментально впитала в себя и воду, и кровь, и стала вновь гладкой и чистой, как прежде.

Спустя мгновенье амулет немного нагрелся, и из ниоткуда на нем снова возникли иероглифы, на этот раз написанные аккуратным почерком кайшу[7]; очевидно, что они принадлежали руке другого человека. Табличка сообщила: «Следуй плану».

Неприметный амулет в руках простого слуги оказался чудесным артефактом, с помощью которого можно было передавать послания на расстоянии!

Мужчина закрыл глаза и тихо выдохнул. После этого он смахнул с таблички капельки воды и снова написал: «Тридцать Второй» брат согласился отдать свою жизнь за наше правое дело».

Он поколебался, а затем снова оставил на деревянной поверхности капельку крови, чтобы сообщение было доставлено. Напоследок он, совладав с дрожащим пальцем, вывел: «Пока не пройдет летний зной, не смолкнут крики цикад».

Табличка безмолвствовала некоторое время, но наконец на ней проявился ответ: «Лучше замерзнуть в снегах, чем сердце свое предать».

___________________________________________

[7] Кайшу – уставное письмо, стиль китайской каллиграфии.

___________________________________________

Си Пина везли в Канцелярию Небесного Таинства, и его это нисколько не смущало.

Си Пин везде держался совершенно непринужденно – ему будто вовсе было неведомо, что такое «стеснение». Он беззастенчиво наблюдал за сидевшим напротив Пан Цзянем. Поговаривали, что глава Канцелярии Небесного Таинства удалился от мира, и сейчас вся оборона столичного региона находилась в руках его правого заместителя. Не каждый день можно было увидеть настолько важную фигуру, и, раз уж он наведался сам, грех было упускать возможность как следует рассмотреть его.

Пан Цзянь сидел с ровной, как штырь, спиной. Суставы сложенных на коленях рук выдавались вперед, вены извивались, опутывая запястья. Кончики пальцев и ладони были густо покрыты мозолями, тыльную сторону испещряли старые шрамы.

Чжао Юй сидел рядом, низко склонив голову и всем своим видом выказывая свое уважение старшему. Си Пин вспомнил, что за его молодым лицом кроется человек, «умудренный годами», и невольно задался вопросом, сколько лет могло быть главнокомандующему Пану.

Пан Цзянь прервал молчание и поинтересовался:

— О чем вы думаете, молодой господин?

Си Пин дружелюбно осклабился в улыбке:

— Я думаю о том, что вы способны одним ударом древка знамени пробить камень, но выглядите при этом лишь не многим старше меня. Как вы добились этого?

Пан Цзянь ответил:

— Когда я приступил к тренировкам, я действительно был почти одного возраста с вами.

— И сколько лет прошло с тех пор?

— Всего ничего, и ста двадцати лет не прошло.

Си Пин: ...

Простите за неподобающее отношение, Уважаемый Старец Пан!

— Меня тоже интересует один вопрос, — сказал Пан Цзянь и смерил Си Пина оценивающим взглядом. — Обычно, когда человека посреди ночи забирают в Канцелярию Небесного Таинства, он хотя бы самую малость, но переживает. Ваш отец, к примеру, очень не хотел вас отпускать. Но вас, кажется, это нисколько не беспокоит?

— Мой отец постоянно волнуется по делу и без. Не стоит обращать на него внимания, Мастер, — легкомысленно ответил Си Пин. Он никак не мог долго усидеть в приличной позе, поэтому закинул ногу на ногу. — Второй день подряд человек умирает, стоит мне пройти мимо. Разве это может быть совпадением? А что, если дело и правда во мне?

Пан Цзянь приподнял брови: он никак не ожидал, что Си Пин с самого начала будет настолько откровенен.

Си Пин продолжил:

— Ладно еще, если я спокойно отправлюсь к праотцам, как Соба... как Ван Сыду — на худой конец, обернусь злым духом и сам за себя отомщу. Но что, если со мной повторится история молодого господина Дуна, и перед смертью я захвачу с собой на тот свет тех, кому не повезет оказаться поблизости? У отца пока ноги крепкие, он может спастись, но ведь у меня есть еще бабушка, а ей больше семидесяти лет. Ради их безопасности я согласен посидеть немного в темнице Канцелярии Небесного Таинства.

Си Пин явно не знал, когда следовало остановиться. Памятуя о привязанности Чжуан-вана к двоюродному брату, Чжао Юй хотел было заступиться за него, но, услышав подобные слова, не сдержался и несколько раз кашлянул.

Пан Цзянь с легкой улыбкой ответил:

— Что вы, до этого не дойдет.

Си Пин огляделся по сторонам, закончил тараторить, а затем простодушно признался:

— Хотя я понимаю, что из уважения к Чжуан-вану вы не будете ставить меня в затруднительное положение.

Эти слова заставили Пан Цзяня посмотреть на Си Пина другими глазами.

При самой первой встрече ему показалось, что сын Юннин-хоу – просто очередной избалованный болван. Когда Си Пин упомянул вскользь имя Чжуан-вана, что выступало гарантом его безопасности, Пан Цзянь решил, что Си Пин, вероятно, только притворялся простачком, а в действительности был человеком хитрым и лицемерным. Но не успел Пан Цзянь по-настоящему проникнуться к нему неприязнью, как Си Пин откровенно и простодушно выдал себя, заставляя рассыпаться в прах оба этих образа: изворотливого, расчетливого человека и наивного дурачка.

«Смелый, дерзкий и не глупый, — дал мысленную оценку Си Пину Пан Цзянь. — Необычайно одаренный негодяй».

В Канцелярии с Си Пином обращались исключительно гостеприимно. Снисшедшие не обманули, когда пообещали не морить его голодом: в гостевую комнату ему принесли плотный ужин и отвар из успокаивающих трав.

Снисшедший, что провел его во флигель, вежливо извинился:

— Мы стремимся к самосовершенствованию, а потому ведем довольно скромный образ жизни, и Канцелярии, разумеется, не сравниться своим убранством с поместьем хоу. Зато можете не сомневаться, что ночь, проведенная здесь, принесет спокойствие духу и позволит излечиться от любых хворей. Кроме того, можете не опасаться, что вам приснится страшный сон.

Си Пин обнажил зубы в улыбке и глупо захихикал в ответ, но про себя подумал: «Если со мной действительно что-то не так, то «хворь», которую нужно излечить, – это обо мне».

Однако Си Пин был уверен, что совесть его чиста, и, если он действительно «болен», то это чужая вина. Разве жертва должна чувствовать себя виноватой? Он великодушно позвал своего слугу Хаочжуна разделить с ним трапезу, и вместе двое молодых ребят быстро расправились с ужином, рассчитанным на трех или четырех человек.

Слуга и хозяин пребывали в чудесном расположении духа. Вволю наевшись и напившись, они разошлись каждый по своей комнате, и вскоре все звуки затихли.

Паровая лампа из разноцветной мозаики под потолком, словно почувствовав, что люди уже заснули, сама собой погасла.

У Си Пина возникло смутное ощущение, что кто-то наблюдает за ним из темноты. Но веки казались неподъемно тяжелыми, и он не смог заставить себя раскрыть глаза. Тогда он перевернулся на другой бок, позволяя невидимому взгляду любоваться им в свое удовольствие.

Вдруг стены комнаты испустили тусклое свечение, похожее на отблески заходящего солнца в сумерках, а затем на одной из них проявилась «фреска» с изображением странных чудовищ, у каждого из которых на морде был всего один, зато огромный, как блюдце, светящийся глаз. Зрачки чудовищ задвигались, и, вслед за невидимым наблюдателем, они обратили свой взгляд к Си Пину.

Затем не только глаза, но и остальные части тела чудовищ задвигались. Звери пустились в бег по стенам вокруг Си Пина.

Вдруг один из них, будто учуяв что-то, стремительно перепрыгнул на полог над кроватью, и стал не «фреской», а «вышивкой».

Эта свирепого вида «вышивка» очень быстро перебежала с полога на лицевую сторону одеяла. Чудовище взобралось Си Пину прямо на грудь!

Именно в это время Си Пин решил перевернуться. Что-то выпало из складок его одежды, потревожив его сон. Он нетерпеливо оттолкнул это рукой, стряхивая в сторону, и посильнее зарылся в одеяло. Когда Си Пин натягивал одеяло на себя, его лицо вплотную приблизилось к клыкам чудовища – казалось, вот-вот на него капнет слюна из приоткрытой пасти.

Но страшный зверь, оказавшись нос к носу с Си Пином, как будто смутился и отступил назад. Он долго стоял в нерешительности, обнюхивая спящего человека, и грозное выражение его морды постепенно сменилось недоумением. Зверь подозвал своих сородичей, а сам перепрыгнул с одеяла на простыню. Вместе они стали рыскать по кровати, пока один из них не обнаружил маленький парчовый мешочек – его-то Си Пин и отбросил в сторону.

Чудище подбежало, чтобы осмотреть находку, но тут же резко отшатнулось, будто в нос ему ударил запах навоза. Оно встряхнуло головой и фыркнуло Си Пину в лицо – будто Си Пин нарочно всегда хранил при себе дурнопахнущий мешочек на случай, если однажды ночью его придут обнюхивать неведомые звери.

Остальные глазастые чудовища тоже подошли поближе, встали вокруг мешочка и начали беззвучно переговариваться между собой. В итоге они пришли к выводу, что вещь эта хоть и была невыносимо зловонна, но как будто не таила в себе никакой угрозы.

Еще долго странные звери рыскали вокруг Си Пина, осматривая его с ног до головы, но постепенно их силуэты на стенах, одеяле и простыне стали медленно блекнуть. Наконец, странные «фрески» и «вышивка» полностью исчезли. Тусклый свет тоже погас. В комнате снова воцарилось спокойствие.