Чудо пришло, когда она была нужнее всего, сделав вместе с собой и множество проблем. Передо мной находился ребенок, который может повлиять на мою судьбу и не только… еще на других детей: Рикки, Шана и даже про всех этих невинных детей, находящихся в этом проклятом месте. Оно стало таким проклятым, благодаря ему, тому, кто показал и мне, и всем собравшимся детям мировоззрение, кто мы такие. Он не был обычным, его невозможно назвать повседневным, теперь, чтобы осуществлять наш общий, придуманный мной план, нужно Божье волшебство, которое находится здесь, кого мы будем звать избранным.

С самого начала, со второго дня, он был около меня, я не знаю, кто он и где живет. Ситуация становится и сложной, и, самое главное, страшной, не зная этого. Не спросив самого его, эта информация никогда не придет ко мне. Мое волнение может казаться странным, но, углубившись, становится все явным. Его местонахождение, его история — все это не может так сильно пугать меня, чем его собственный номер. Если он будет раньше всех детей, будет следующим, наш конец не именован. Мы не успеем познакомиться, как наш шанс без особых сил исчезнет, попав в благополучный смертельный рай.

Удачный эксперимент? Может быть, что паранормальная божественность реальна? Что ж… своему разуму я больше не хочу доверять, доверять тому, что сам собственными глазами видел, но все это… было правдой. Я живу в веке завораживания — мне не повезло. К сожалению, экспериментом здесь и не пахло. Его способности были с самого рождения, тут нет никакого объяснения насчет экспериментального опыта. Так почему мы здесь? … Зачем мы здесь?

Однако даже с этим созревает другой вопрос: почему он с такими силами не смог спастись? К нему, как и всем, тоже приходили, как бы не страшно было это говорить, но его родителей тоже убили. Так почему же? Не зная ничего, остается только гадать.

Было снова несколько теорий к этому. Он попросту не смог сбежать. Возможно, свой божественный шанс он упустил, и не только он, но и сами мы. Увы, никакой ребенок не сможет спокойно вести себя в такой ситуации, пока наша скрытая особенность ничего не значило в таких ситуациях. Или же побоялся, побоялся того, что может считаться последствием. Будучи ребенком, будучи обычным человеком, который ничего не мечтал, как просто наслаждаться тем, что дал нам Бог, наслаждаться свободной жизнью, его можно понять. Жизнь дорога каждому. Однако все же, приняв такое решение, он должен понимать: такие шансы банально малы, нет… идут к нулю, что мы не помрем здесь.

Этот инцидент не особо сильно сломал мой план, я уже упоминал, что надо сначала разобраться с ним, а потом начинать действовать по плану. Ребенок, имевший сверхъестественные способности, для меня было какое-то открытие. Банально я считал, нет… лучше сказать верил до конца, что мы обычные дети, которым не повезло. Все лживо. Этот инцидент очень сильно сломал меня. Продолжая лежать, продолжая чувствовать эту ели-ели как терпеливую боль, когда меня успокаивали свои первичные мысли, я хотел осознать, больше всего понять, кто я такой, почему это происходит со мной, а самое главное — в каком мире я живу. Я никогда не верил в мистику, никогда, однако потребуется мне поменять свое мнение и некоторые размышления об этом. Если я захочу этого.

Я устал от этого, устал от всего, что могло со мной произойти. Я не мог попросту встать, боль поглотила мое тело, как и мои силы что-то сделать. Шло время, как мои глаза начали опускаться, теряя при этом сонное сознание. Время не было таким поздним, я не хотел оставаться здесь, вспоминая, тем самым начиная бояться, что неизвестные могут встретить меня и никто не знает, что могут сделать со мной. … Я так и не смог сделать этого. Последние минуты мне оставалось думать, как же я смогу рассказать им то, что я смог повидать собственными глазами. Они никогда не поверят этого, не поверят, что волшебство существует… или… Я просто устал, почувствовав расслабление, перестав самому себе сопротивляться, я наконец-то отключился, закрыв полностью глаза, не думая, что со мной может произойти. Мне стало все равно, рано или поздно она придет, я давно был готов к ней, ожидая определенного часа лунного мерцания. Она, что мы будем называть черной смертью.

…

Мельчайшая вибрация от всего, что может находиться передо мной, могло разбудить меня, даже от небольшой лиственной ветки, которая держалась изо всех сил, чтобы не упасть, что этого не вышло. Услышав некий звук, не зная, что на самом деле дал толчок звука, я резко открыл глаза. Шоковое волнение при первых секундах, когда я поначалу не понимал, где я нахожусь, как все изменилось на спокойствие. Меня окружало все то же, что бывало за все последние и следующие дни: вновь включенные, никогда, наверное, не выключаемые уличные фонари, являясь единственным источником света, не понимая, то ли сейчас ночь, то ли начинающее утро. За быстрые часы моя боль пропала, лишь вспомнив про нее, она вернулась тихой и уходила потихоньку, мое тело получило нужных сил благодаря этому же ночному расслаблению. Я смог сжать кулак, проверив это, и позже встать. Не видя этого, в левой щеке остался непонятный синяк, больше всего похожий на долговременный шрам, неизвестно, когда он пропадет.

Возвращаясь в центр, ближе к моему дому, идя по обыденной тропинке, не было слышно ни криков веселья детей, ни других звуков, которые мы могли издавать или же те самые посторонние. Может, ввиду моей сонности, мои волнения о их встрече мне стало не так до ужаса пугательно страшно. При такой обстановке, где ветреная тишина продолжалась, я не мог проспать и завтрака, и не мог проснуться в глубокую рань или ночь. Ничего не оставаясь, я не заметил, как приблизился не к своему дому, которому пришлось идти еще немного, а к самому центру событий. Все мои догадки про столовую конструкцию, как она появляется для нас незаметно и также исчезает, были все равно не разгаданы. На его месте ничего не было. Меня это никак не удивило, повернувшись и подняв голову, находясь совсем один, и поняв этого, я посмотрел на высшие часы. 6 утра. Не чувствуя усталости, не чувствуя такого, что мог чувствовать некоторое время ранее, я был слега поражен, и с такой новостью мне пришлось не оставаться здесь, мне пришлось, кто мог подумать, все-таки пойти домой, ведь именно там мне придется обо всем разобраться, когда сама дорога является не такой долго, как оттуда, в месте побуждения, отсюда, к моему сейчас нахождению.

…

Одинокий и теплый воздух давал мне силы идти дальше, мой гормон сна — мелатонин, находясь в большой темноте, где лампы изредка сопротивлялись ему, был в норме, но, однако, второстепенно, продолжая чувствовать усталость, которой не было. Я поспал больше десяти часов, это должно хватать для обычного ребенка, только, как понял, мне было этого мало, привыкнув к большому количеству сна, быстро ломавшийся из-за самих громких оповещений.

Все это помогло мне быстро прийти обратно к моему дому, к которому уже постепенно начинал скучать. Открыв дверь, я был у родных стен, помогают продолжать жить здесь, в неизвестно где. С медленной неохотой, с не высыпанными ногами, шедшие до моей кровати, я рухнулся на нее на спину. Мое одеяло, вместе с мягкой подушкой, не были никем не тронуты, давали мне свой холод моему теплому телу. Глядя сколько уже раз на потолок, я сильно хотел обо всем разобраться, но в глубине души мне хотелось вновь закрыть глаза, перестать думать и с чистой душой насладиться сонным релаксацией, что так быстро пришло и дало мне это. Дало отпускание спокойного реалтона.

…

— 12 часов утра — подъем и кушать.

Мои глаза снова открылись, не было никакой резкости, только вновь обыденное спокойствие, поспав больше двенадцати часов. Я был бодр, как некуда, только проснулся я не с счастливой улыбкой, я понятием, что все вопросы еще не разгаданы. Мне придется впихнуть то, что смог осознать моим друзьям. Мне охотно вериться, они смогут поверить мне, однако смогут ли поверить в гипотетическую чушь, которая является теоретической правдой? Смогу ли я сказать им этого, чтобы они смогли точно поверить моей доверенной истории?

Я не мог долго думать об этом, есть, как всем нам, хотелось. Не чувствуя голода с первого просыпания, я сильно почувствовал ее, что мои мысли разлетелись в рассыпную, где главное для меня было хорошо поесть. Я открыл дверь, увидев вновь множество детей, вспомнив небольшой отрывок моей головы при последней здесь небольшой прогулки, и пошел за ними, не надеясь того, что сможет со мной произойти.

Каждый поход к пункту завтрака я никогда не встречала его, не встречала избранного, судьба нейтрально тянет меня за больные ниточки, превращая из них колесо везучей фортуны. Продолжая видеть всех, частично запомнив их, не зная про них абсолютно ничего, я не надеялся на повторную встречу с ним.

К моей адмирации, моему восхищению, что-то удерживало мой страх к тому, чему так сильно боялся. Смерть, страх, волнение — в некотором роде препятствовало этому еще сильнее начать развиваться. Может, а может, не принимая этого, пришла та продолжительность, которую мы называем смирительной прострацией.

…

— Доброе утречко, Кайоши!

Рикки, несколько раз делая так, не убирая свою дружескую, лучше всего назвать любимую традицию, внезапно для меня оказавшись сзади меня, стала держаться за меня, положив на мои плечи свои руки, слегка обняв меня.

— И тебе доброго, Рикки.

— Ты Шану не видел?

— Она по другой тропинке идет, глупышка.

— Дурак! Я откуда знаю? — Рикки слезла с меня. — Ладно, пойдем уже!

Ничего не отвечая, поняв мой безответный ответ, мы пошли, видя каждый раз ее улыбчивое мгновение. Все больше и больше она становится для меня красивее и красочнее, вся депрессивная историческая личность прошлого помаленьку утекала в ту даль, куда ворон костей не заносит.

Добавляя нашему походу и атмосферному общению, позабыв об времени, мы уже пришли к той самой столовой конструкции, которая неизвестно когда была поставлена, видя своими глазами ее утреннюю пропажу, взяли по завтраку, находящиеся в свойственным коробкам, и вновь сели на нашу чистую лавочку. Через время пришла и сама Шана.

— Утречко вам. — произнесла она.

(Я с Рикки) — Доброе.

Без ожидания, мы тут же начали есть. День за днем возобновляемая одна и та же еда для меня становилась безвкусной, однако это не давало мне проблем находиться здесь, вместе с друзьями, и обсуждать наше будущее.

Рикки сразу начала что-то повествовать Шане, это не касалось плана, а обычной детской и девчачей фантазии. Для нового дня это было простительно, все же мы понимаем, какая здесь главная обсуждаемость для нас.

— Слушай, Шана, ты знаешь свой номер?

— Номер? Ты про тот, который каждому давали?

— Ага!

— Да. Семь.

— Не так близко к нашему с Кайоши, ну ладно.

Шана удивленно не поняла ее.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У меня 13, у него 15, скажи судьба!

— Это больше похоже на плохую судьбу.

— Почему? Вот он верит в это. — Рикки посмотрела на меня, который, в отличие от нее, наслаждался едой.

Услышав, как Рикки начала что-то говорить про меня, и видя, как она начала смотреть на меня, видя также на зрительную Шану, увидев в моем лице непонимания ее слов, приняв ее слова как детскую фантазию.

Пока не трогая их, едя рис, вдруг, никак не вмешиваясь в их разговор, больше похожий на некий спор, был задан мне неожиданный вопрос от самой Рикки.

— Кстати, если говорить про тебя, Кайоши, где ты вчера был?

— Что за глупый вопрос. Где я мог находиться, кроме своего дома?

— Мы с Шаной к тебе, если что, стучались. Мы же хотели реализовать наш план побега? Что-то случилось?

— Да так… сильно сон клонило, даже сам не заметил, что заснул.

— В такую рань?

— … Сон такая вещь, не ждешь, когда придет.

…

— Ладненько… а что ты тогда скажешь про свое лицо?

Не дожидаясь других вопросов, мой рот был заполнен рисом, от удивления я быстро все проглотил и без промедления спросил.

— А что с ним?

Находясь со мной в одном месте, слева от меня, Рикки приблизилась и, посмотрев поближе, точно не ошиблась.

— У тебя синяк. Откуда он у тебя? Вчера его не было. Ты что-то нам не договариваешь, Кайоши.

— … Я…

Я хотел им рассказать этого, наплевав на результат, ожидая нужного часа, дожидаясь первой попытки реализации нашего всеобщего плана побега, как говорила сейчас Рикки. Своими вопросами она быстро делала так, чтобы я сделал этого.

Готов рассказать им всю правду, однако, удивительно, она сразу поменяла вопрос, не дав мне ответить истинным ответом.

— Неужто кто-то побил?! Ты нам только скажи, кто это сделал, и мы покажем, с кем связались!

— Не говори глупостей. — от ее слов я улыбнулся. — просто упал.

— Упал? Больно было? — Рикки продолжила спрашивать меня, все ближе приближалась ко мне к лицу.

— Не волнуйся так за меня. — быстро подвинул ее назад руками. — Со мной все хорошо.

— Это не синяк. — подключилась к разговору Шана. — Больше похоже на шрам.

Рикки вновь, приблизившись, посмотрела на меня.

— Да нет, обычный синяк.

— Может, обсудим дела поважнее, чем осматривать мое лицо?

Закончив ненужные рассмотрения, мы, перезагрузившись мыслями, вспомнили, ради чего мы здесь находимся, не только поесть, не только пообщаться, но и понять наш смысл жизни. Именно это, наше серьезное обсуждение, не давало мне рассказать про вчерашнее событие, не попробовав сперва нашу первую придуманную идею.

— Ты прав. — сказала Рикки, убрав вместе с собой свою глупость. — Если у нас нет больше дел, как начать это, больше нет отмазок… Все взяли нужное?

Показав ей кухонные приборы, она быстро продолжила и так быстро закончила.

— Вот и славно. Теперь, когда все готовы… Пора!

Мы кивнули ей. Каждый был готов сбежать отсюда, сделав все необходимое, чтобы продолжать жить, дыша и чувствуя природой долгой жизни.

…

Наше мотивационное побуждение было долгим, так мы ушли из места завтрака и через момент приближались к нашему месту реализации спасения. На нас смотрели, никто не понимал, куда эти трое направлялись и почему на их лицах была такая уверенность, которой у никого здесь не было, где в этой троице находился неповторимый я, неповторимая Рикки и Шана. Все дальше и дальше идя, детей становилось меньше, становилось меньше любознательных и ненужных лиц. Не буду томить, без лишних слов — мы быстро пришли, оказавшись в нашем месте, где вчера находились, забыв долгие полчаса ходьбы, которые прошли как миг.

Все мы держали определенный кухонных прибор примерно нам нужной остроты и подошли к ближайшей стенке, которая станет для нас основным местом попыток. Определяя, кто же первый начнет, не успев сказать собственного голоса, Рикки поудобнее взяла вилку, села, приблизившись к ней, осталось малое время, чтобы она начала.

— Ну что ж… с Богом.

Вилка была полу острой, не сразу можно было понять, что у нас что-то получится, но, как говорится: не проверишь — не узнаешь. Она вставила ее в винт, надеясь, что это получится. Ее первое небольшое счастье пришло, когда это случилось: кончик вилки смог пролезть в винт, что дало шанс на откручивание. Сделав это, Рикки некоторое время стояла неподвижной, пытаясь чего-то вспомнить, задав нелепый вопрос.

— В каком направлении их откручивать?

— Ты не знаешь?! — вместе с Шаной, когда она произнесла не так громко и не спокойно, как я, спросили ее.

— Да, не знаю! Я никогда этим не разбиралась!

Это не может казаться удивительным, учитывая наш шестилетний возраст. Может, они, действительно принимая этот факт, не знали этого, учитывая также трагедию бедной, несчастной Рикки, однако я с легкостью разбирался в таких незначительных вещах. Как было сказано, меня учили всему, что могла дать обычному ребенку повседневная жизнь.

— Откручивать их надо по часовой стрелки. — ответила я.

— Понятно.

…

— А это как?

Мне стало смешно, хотелось усмехнуться, только совесть никак не давала этого сделать, как и сам осознавая урон моих слов. Не делая такого, я быстро ей вновь ответил.

— По правому направлению, Рикки.

— Хорошо, теперь точно поняла.

Возможно, обучив ее простой вещью, которая может сохраниться у нее в голове, для нее это станет полезной, когда сейчас, с точностью прозрев в своих действиях, первой пытается открутить их, когда этого у нее никак не получалось, начав изо всех сил пытаться, получив вновь безуспешность, не сдвинув его ни на один миллиметр.

— Не получается! — обиженно произнесла она, глядя на этот винт.

— А ты что хотела? Чтобы было все так легко? Увы, нужно понимать, что они не дадут нам сбежать.

Я подошел ближе к ней, глядя на нее, как она, сидя, смотрела на меня.

— Это дело может сделать только один ребенок здесь.

Не заканчивая свои слова, Рикки, не раздумывая, поняла их и, встав, тут же отошла, дав мне совершить это, вместе с этим дав саму вилку, которую протянула мне. Без слов я взял ее и начал пытаться откручивать первый винт.

Не нужно долго думать, чтобы познать систему нашего душевного заточения. Они, неизвестно для нас кто, до конца будут держать нас здесь, не давая какого-либо спасательного решения. Наверное, люди, занимавшиеся постройкой данного изоляционного убежища, считали, что мы, дети, очень слабы, что не сможем открутить их. Они были правы, закрутив их с самой глубокой силы, которому даже взрослому придется не хило. Просто так винт не поддавался, может, вообще не сможет поддаться, кто бы мог этого ожидать. Издаваясь в известиях, осознавая все это, размышляя про наш пока-что единственный выход, было ли у нас того, чтобы получить… нет, совершить чудо?

…

Моих сил, моей боли от попыток сделать поворот из всех моих детских, сколько бы не пытался, сил, чтобы сделать это, сделать один из половины ста процентов шанса, к моему затяжному времени, и остальных волшебных молитв, хватило. Винт поддался. Его сила превратилась в слабость. Я смог сделать поворот.

— Получилось…

Не откручивая его до конца, понимая, что он откручен, я стал смотреть на интригующую Рикки и всегда верующую, что у нас все получится, Шану. Не сделав резкого или громкого вердикта, когда в моем лице не было ничего: ни того счастья, которого невозможно объяснить, почему ее нет, и самой тоски, которая здесь не может быть. На моем лице было только осознание того, что я смог.

— Получилось.

…

— Да ну…? — восторженно и радостно спросила Рикки. — П-получилось?

После осознали, как и Шана, так и она сама, они начали радоваться, но больше всего показывала свой восторг раскрыла именно она. Совместно с ними, я тоже был рад, у меня получилось это сделать, значит, небольшой шанс, где нужно приложить еще пятьдесят раз своих сил, открутив столько же таких упругих и выносливых винтов, и увидеть свет… или то, что может еще скрывать от света, был.

— Рано радоваться. — понимая, что это только начало, как бы не хотел это говорить грозно, однако все-таки сказал. — Это только малый процент от спасения.

— У нас же получилось открутить винт, значит, сможем и остальные!

Открутив его до конца, размер которого был как наш указательный палец, он выпал, где за ним не было ничего видно. Я, никак не остановившись, незамедлительно начал откручивать последующие винты. Если подумать, рассчитать время и силу, приложенную на откручивание первого винта, это будет идти вечно, однако это никак не повлияло на меня, не прекращая продолжать вновь изо всех сил откручивать их. Было не так и просто, как всем казалось до момента начала, все силы, которые мы имеем, на то детские, а не желаемые, как у взрослых. Медленно, но верно я старался быть аккуратный, чтобы вилка не сломалась. Хоть она была из металла, я, как и все, не могу догадаться, из какого именно металла или сплава она сделана. Даже так, держа ее рукой, она не была такой прочной и может в любой момент попросту сломаться, когда нам этого сильно не нужно.

Спустя где-то меньше минуты, потратив еще достаточно сил, чтобы моя рука быстро смогла ощутить недавно появляющиеся боли руки, я открутил и второй, и через некоторый передышек, продолжая и никак не прекращая, не желая ни при каких условиях остановиться, одним за другим, сквозь терпеливой мучительности, я откручивал, затем еще, и еще, и еще, и еще.

Моя правая рука, являющаяся более сильнее, чем левая, была истрачена, сила была не такой сильной, когда была вначале, но только она сделала одну четвертую нашего пути, открутив двенадцать винтов, идущих поверху, поворачиваясь направо, начиная все с крайнего и продолжая также по краям.

Все мои движения были аккуратны, прибавить силу к основной — вилка тут же бы сломалась. Откручивая тренадцатый винт, он был куда сильнее закручен, чувствуя огромную разницу, я переборщил со силой, которого совсем у меня не осталось. Даже лежа, моя рука успевала затекать, что давало моему разуму плохие раздумья быстро закончить с ним и передохнуть. Эти мысли погубили вилку, едва державшись у меня на руке. Каждая вещь ломается, изо всех сил попробовав открутить винт, вилка резко сломалась на многие кусочки, легонько разлетевшись по разным сторонам.

— Сломалась.

— Оу… — неуверенно произнесла Рикки.

— Здесь нет такого страшного. — сразу же сказала Шана — Имея его в больших количествах, нам нечего переживать.

— Ах! Точно! Я уже забыла.

И правда. Мы успели позабыть, что у нас еще есть несколько в запасе. Получив такой вывод, я мог продолжить осуществлять наше счастье, которое так сильно выходило из меня, и хотела помочь, однако, потратив все свои силы, что даже отдохнув, она не восстановится. Это только не то, почему я не могу продолжить, было еще одно, что не давало начатому завершиться.

— Думаю, на сегодня достаточно.

— Почему? — спросила Рикки, когда Шана, не говоря этого, виднелось удивление, ждущая от меня ответа.

Они не заметили, я тоже сам не смог этого сперва понять, как, показав им мою правую ладонь, больше всего пострадавшая, виднелась кровяная рана, полученная от резкого и сильного движения, где плохо изготовленная рукоять вилки смогла выскочить, тем самым ранив.

— Как это получилось? — сразу же Рикки начала волноваться за меня. — Рана хоть не глубокая? Ты сможешь продолжать?

— Не знаю. Знаю только то, что на сегодня я ничего не смогу сделать.

— Дайка мне еще раз попробовать, вдруг получится.

— Тебе напомнить, что было в начале?

— Это был пустяк! Сейчас я полна сил и могу…

— Не стоит, Рикки. — не хотя этого, я перебил ее.

Она смогла переосмыслить, понять и принять это. Началась тишина, каждый хотел продолжать, только я, имея той силы, чтобы сделать это, был на нуле, к тому же, рана не давала мне сделать этого, к несчастью.

…

— Что ж… значит… по домам?

— Увы, Рикки, это суждено. — произнесла Шана.

— Хорошо, тогда вечером продолжим, если ты, конечно, сможешь. Кайоши.

— Стерплю, если это сможет спасти мою жизнь.

…

Этих двенадцать открученных винтов для нас стало недостаточным, пока все здесь, мы хотим продолжать, плевав на последствия, которые никак не могут связаны с очертаниями жизни. Каждый попал в тоску непонимания, что сейчас нужно делать, только в эту долгую вечность мы понимали: пришло временное прощание, где спустя время вновь встретимся, но не здесь.

У Шаны была другая тропинка, по которой она всегда шла, можно было этого давно понять, встречая ее каждый раз в определенном для нее направлении. Она первая, кто быстро догадалась, какая будет концовка этой встречи, и ждала нашего решения.

— В таком случае будем тебя ждать там.

— Ага! Пока, Шана. — сказала Рикки.

Через многие встречи она и сейчас ничего не сказала, улыбнувшись, махая нам, когда она отдалялась от нас. Шана сделала свой ход, однако какое решение мы предпримем с Рикки?

Мы с ней, находясь друг другу вблизи, пока она стояла, когда я, продолжая сидеть и держать другой рукой руку с раненной ладонью, и, наверное, как она, уже собирались уходить. Идей, что можно здесь сделать или придумать, не имели концепции, когда в этом месте, где не было ничего, кроме фальшивой травы, не могло быть самих идей развлечения. После того, как началась крепкая девчачья дружба, мы с Рикки удлинились между собой, за этот день, как и предыдущий, у нас не было ни единой другой цели, как сбежать отсюда. Ясный путь таков — есть время, используй во благо самому себе и покою. Здесь только я и она. Сейчас день, сейчас появился шанс вновь почувствовать те чувства, которые я испытывал, когда мы были только вдвоем. Мои мысли о плане приостановлены, ничего нам не помешает, как и моему рассудочным раздумьям.

— Тебя проводить?

— Мы все равно по одной тропинке идем, так что не откажусь. — быстро ответила Рикки.

Мы пошли. Как обычно, хотел быть самим собой, никак не изменяя себе и Рикке, хотел первым начать общение, но не вышло. Она со мной шла на равных, ни впереди, ни сзади. Не дав мне сказать первые слова, как тут же спросила меня:

— Не думаешь, что как-то мы стали реже уделять друг другу времени?

— Всего прошел один день, может, и полтора, это все неважно, когда они прошли не зря. Ты же сама понимаешь этого.

— Конечно, свобода важнее всего, но… пока есть время…

Рикки коснулась моей правой руки, аккуратно взяла ее, не коснувшись моей раны, стала ее держать. Я быстро посмотрел на нее, она лишь смотрела в даль той тропинки, никаким образом не пытаясь посмотреть на меня.

— Хочу побыть с тобой, только ты и я. Давай лучше вместо того, чтобы думать о плане, немножко отвлечемся? Не хочешь прогуляться?

…

— Ни в коем случае не против.

Как ни странно, Рикки всегда смущалась от таких собственных слов, краснела, когда такое говорили, только не в эту минуту, когда она была спокойна к тому, что сейчас происходит. Не кажется, что она прячет истинное лицо перед Шаной, играет в дитя, а здесь полна серьезности и любви? Не думаю, что она так будет делать, не думаю, что она может так делать.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — спросил ее.

— Неа. Можно приблизиться к большим часам и узнать, а зачем тебе? Домой собираешься?

— Как раз наоборот, если время есть, то и можно и подольше здесь остаться.

…

— Знаешь, Кайоши, как бы не пыталась, я не могу тебя понять. Здесь нет правил, делай все, что на твой ум придет, гуляй сколько твоей душе угодно, спи сколько тебе захочется. Такое чувство, ты прицеплен к нему, когда появилась свобода того, что можешь сделать.

……

— Мне интересно, как ты можешь столько спать. С первых дней ко мне сразу пришла сложность ко сну, я боялась… не зная чего. Так прошли дни, и мне стало хорошо, только не так, как с тобой. После смерти родителей я горевала, как мы все… Возможно, я реально странная, но здесь я почувствовала то, что давно потеряла.

— И что же?

…

— Свободу.

…

— Свободу?

— Да, не такую, о которой ты сейчас думаешь. К сожалению, ты не сможешь представить, как жить в одной и той же комнате, не выходя из нее много лет, не имея выхода. Я была счастлива, когда оказалась здесь, быстро забыла про смерть родителей. Я не забуду свою мать, она со мной навсегда. … Спустя дни я стала осознавать… это не то, что я хотела назвать свободой. Нашим жизням грозит опасность, мы все хотим жить долго и счастливо. Бросив все, я сделаю все, чтобы выжить вместе с тобой.

…

— Знаю. Я верю тебе. Только… я никак не могу довериться твоим словам.

Рикки, высказав все, что так хотела мне сказать, удивилась не первый раз, пока я не продолжил.

— Из всего рассказанного тобой, я долго думал насчет всей правдивости. Может, твои родители не были извергами.

Видя, как она хотела меня спросить, почему, она промолчала, не сказав пока-что в мою сторону ни свои сомнения и слова.

— Они знали… знали, кто ты такая с самого твоего рождения, знали, что ты избранная… знали, что за тобой могут прийти. Они очень быстро начали тебя обучать, как и всех нас, чтобы при последствиях ты смогла сообразить, что делать. … Нет никаких объяснений, почему они так с тобой поступили и зачем… кроме одного. Боявшись потерять тебя, у них не было другого выбора, как сделать это. К сожалению, это не помогло. Спустя время проведения здесь я так и не нашел обоснования к тому, как они нашли тебя.

……

— Тебе необязательно верить мне, никто не знает, что было на самом деле. Прошлое никак не вернуть, мы находимся к современности, где нам предстоит выжить. Все тайное станет явным, если мы только захотим этого, после того, как сбежим отсюда. Во что бы то ни стало, я помогу тебе познать настоящую правду, кто ты такая.

…

Подойдя к ней, положив свою руку на ее плечо, я считал, что сделал глубочайшую ошибку, дав вспомнить ей все страшное забытое. Эта мысль у нее очень сильно закрепилась в голове, как заразный червяк. Тогда не понимал, что я по-настоящему сделал. Я вновь все испортил. Все-таки мне надо обучиться общением с тем, кого любишь, и всякими силами будешь беречь.

…

Ошибка была, которую приняла Рикки. Посмотрев на меня, она улыбнулась.

— Ты сделал для меня многого, я никогда не перестану быть тебе благодарна. Мне еще предстоит узнать, где правда, где ложь.

Она приняла мои слова с достоинством, понимала, как я стараюсь для нее, тратя время на это, а не на то, что может спасти нас, давая этому меньше возможностей, чем ей. Рикки нисколько не задело ее горе, где она, попросту говоря, забыла. Для нее ничего стало важным, как остаться в живых, где вся жизнь, полна неразгаданных загадок, была у нас впереди.

Мы были радостными, счастливыми, как некуда, идя туда, куда поистине глаза глядят, не спрашивая того, что может убить нас внутри маленького тела. Наряду с этим шло и время, полчаса, даже больше, пролетели, как мимолетное виденье, помня чудное само мгновенье. Устав от небольшой ходьбы, мы легли на траву, чувствуя, как в прошлый раз, концы каждой травинки пронырства.

— Как твоя рука? — сразу спросила меня Рикки.

Посмотрев, она не стала в норму, но слегка, отчетливо видя, смогла восстановиться от недоуменного пореза.

— Жить будет, только неизвестно, когда поправится.

— Мы сейчас никуда не торопимся, руке предстоит долго восстанавливаться. Можешь расслабиться.

— Хорошо. — я улыбнулся ей.

Меня ничего не беспокоило, находясь наедине с собой, вместе с ней. Мне предопределено находиться здесь и понять, как наши шансы увеличиваются. Ничего не объясняя, мы молча лежали, где спустя время кто-то мог сказать одно слово, чтобы из него построился диалог. Мы смогли потерять наш временной отдых до конца, с начала завтрака для нас было два часа, чтобы пришел обед. Что ж, эти два часа прошли.

…

Придя на обед, не уходя за сегодня домой, дожидаясь Шаны, пока скоро мы встретились с ней, цикл еды и повторяющиеся движения вновь повторялись: каждый из нас открыл собственную коробку, каждый скоро доест и станет сытым, каждый скоро попрощается и уйдет, дожидаясь нового цикла. Только так я могу характеризовать не только свой, но и всех остальных детей цикличный план. Они все без особого исключения как будто позабыли того, что они пережили и что придется еще пережить. Смотрю на них — они радуются, как в ни чем не бывало. Почему? Что с ними не так? Последние дни твоей жизни никогда не станут счастливыми наслаждением, только смерть и больше ничего. Мое характеризующее воззрение никогда не примет их избранными, мне никогда не понять, почему только мы втроем додумались об этом. Если бы не этот сверхъестественный мальчик, я бы до конца не верил, что мы можем быть особенными.

Не зря я начал с него. Спустя время, спустя многих дней, я смог еще раз встретить его, увидев, как сев неподалеку от нас, в полном одиночестве, не собирался есть, смотря все это на меня взглядом, видя, как я нахожусь здесь совсем не один, не с одним другом, а сразу с двумя. Его глаза не выглядели такими, как первые дни заточения и того момента. Понимая, что я могу рассказать всем, кто он такой, сломав ему жизнь, он собирался сделать со мной то, чтобы правда не вышла на свет. Только так я могу, повествуя, почувствовать его мысли сквозь его черно-серые глаза. От одной мысли, что он не отводит от меня глаза, мне становилось страшно. Боюсь, что, держа истину от Рикки и Шаны в тайне, он убьет меня. Мы сделали, что хотели, теперь мне нужно рассказать им после того, если это в действительности произойдет.

Не у кого не было вопросов или историй, чтобы рассказать друг другу, молча, бесстрастно мы ели. Долго молчать я не собирался, как бы хотел этого, я неуверенно начал.

— Не хочу вам портить обед, но у меня нет другого выбора, как рассказать вам это.

Не ждав никакого вопроса, спокойно едя обед, они удивились.

— О чем ты, Кайоши? — снова первая спросила Рикки.

— Я даже не знаю, как начать…

— Говори, как есть, мы это примем.

— Мы все-таки ведомые люди, здесь нечего содрогаться. — дополнила ее слова Шана.

…

— Хорошо.

Как и стоило ожидать, они верили каждому моему слову, только я давал большие идеи, которые быстро и успешно реализовались. Это славно.

— В таком случае… я хотел сказать вам…

……

— Я знаю, кто мы такие.

Поменяв тон и речь, неуверенности тут и не пахло. Если они готовы, то должны все выслушать. Они еще сильнее удивились, не поняв смысла.

— В смысле, знаешь? — произнесла Рикки.

— Если говорить одним словом, я не только знаю, я осознал это и даже познал, почему мы избранные.

— Осознал…? Ты о чем…? Ты опять затягиваешь! Говори!

— Сзади вас сидит тот, кто считается им. Перед тем, чем скажу все, не пытайтесь повернуться к нему лицом или посмотреть ему в глаза, только так вы можете усугубить еще сильнее ситуацию. Мы… те дети, которые имеем способности, и вчера я это увидел.

«Попав точно мне по лицу кулаком, он смог откинуть меня на пару метров с невероятной скоростью. Благодарю дереву, которая расположилась сзади меня, я смог остановить эту скорость, однако вместе с этим и удариться об него своим затылком, ощутив двойную боль.»

— Этот мальчик… имеет то, что сейчас у нас нету. Именно сверхъестественных сил. Теперь… я понимаю, что означает слово «избранный».

— И… что у него такого…?

Я опустил глаза, гладя свой шрамовый синяк. Рикки тут же поняла это, поняла, что обычный ребенок, повседневное дитя, кем он не являлся, никогда бы не смог оставить такой след от одного удара. С самого утра она сказала правдивое предположение, которое было правдой, однако пришлось соврать… до этого момента.

— Так вот откуда он…

«— Вы видите его? — вопрос, который никак не подходил к текущему диалогу, был спрошен мной им, от чего, недопонимая, знатно удивились.

— Кого? — спросила Рикки.

— С черными волосами.

Увидев мой взгляд, она посмотрела вдаль и, прищурив глаза, как и я, увидела его.

— Ну да, обычный мальчик, ничем таким не выделяется, а что такое?

— Ничего, я просто спросил.»

(Рикки продолжила) — Так вот зачем ты спрашивал нас вчера…

— Угу. — тихо я ей ответил. — Его аура… вы не видели ее, я считал себя безумцем, однако все это было правдой. Я не сумел этого сообщить вам утром, простите меня, наш план важнее, чем он, но когда у нас все получается, мне предстоит разобраться с ним. Один.

— Не неси глупостей. — неожиданно сказала Шана. — Твоя вера в себя убьет тебя, в одиночку тебе этого не осуществить.

…

— Меня уже ничего не напугать. Если это убьет меня, пусть так и будет. Я давно смирился с тем, что все здесь смертельно.

— Но…

— Я вчера размышлял об этом и принял единственное решение: лишь я должен… нет, могу сделать это. Я приложу все усилия, чтобы он перешел на нашу сторону. Только Бог мне поможет, если он создал нас.

…

Этот момент настал, настал час действия. Если в этом замкнутом кубе есть тот ребенок, который является признанием, нуждающийся в нахождении истины избранности, он точно никуда и никогда от меня не уйдет и не убежит. Идя к нему без мельтевшего плана, было для меня смертельным. Я не я, если бы не верил в себя, имея небольшой козырь. Посмотрим, как изменится наша повесть единичного события.

…

…

Обед давно кончился, Рикки вместе с Шаной находились в нашем приютом месте, где осуществляется наши скорые мечты, избранный вернулся к старому месту, глядя на то самое дерево, где от моего удара упало достаточно большое количество настоящих ярко-зеленых опавших листьев, и длинный след от моего катания по травяному полу. Он еще не может осознать, что он сделал и кому открыл ключ к открытию познания нашего мира.

— Больно ты мне тогда врезал.

Он резко повернулся на меня. На удивление, он не смог предугадать моего здесь присутствия, когда я всяческими способами не пытался скрываться от него, когда я стоял перед ним, полностью открыв для всего, опустив свои руки, не убирая свои наполненные трагедиями глаза от его глаз, где не было ничего, как страха и страшного, весьма смирительного разочарования.

— Тебе уже не нужно скрывать то, что я неприкосновенно видел.

— Что ты хочешь от м-меня?!

— Ответ прост. Я хочу, чтобы ты нам помог сбежать. Это также и твой шанс, будет все легче и быстрее.

— С чего вдруг я должен соглашаться с тобой?!

— Можно сказать, у тебя нет другого выбора, как согласиться.

— Почему? Силы то у меня сильнее, чем у тебя. Так что уйди по-хорошему, если ты не хочешь повторить это снова. Хах, этот синяк еще остался у тебя.

…

— Я не отрицаю. — он удивленно изумился, не понимая, как я могу сопротивляться ему. — Мне просто легче сделать, чтобы тебя прикончили. Тогда мы все умрем.

…

— Ч-что ты имеешь в виду?

— Нас здесь заперли из-за наших способней, это факт, а если какая-то птичка им прошепчет, кто ты такой, твоя смерть придет быстрее нашей. Ты же не хочешь этого?

Он еще не смог понять, в какую ловушку он попал, раскрыв свою избранную предисловию, однако сколько бы он не скрывал этого, его погубила не его глупость, а не уходящая никогда аура. Не имея ничего, я был сильнее его. Он еще больше разозлился, хотел намного сильнее ударить меня, где удар не только сильно ранит меня, а, может, вовсе убьет. Я играл с огнем, пока он играл с тем, что этот огонь может стать сильнее.

— АХ ТЫ ТВАРЬ!

Никакой пощады мне не желалось, вся его вспышка была в одном ударе, аурного, которая показывает новую способную характеристику своей и, возможно, нашей избранности. Я не смог избежать такого инцидента, этот удар с точностью убьет меня. Неужели так все закончится?

…

Кулак находился перед моими глазами, меньше нескольких сантиметров могли отправить на тот яркий свет. Не буду врать, вся моя жизнь пронеслась, только… глядя ему в глаза, я никак не пытался их закрыть, они, не моргая, продолжали смотреть на этот кулак, вместе с этим никак не сдвинулся с места, даже не пытаясь этого сделать, как и он, не хотел сделать этого.

— Ч-что…?

Он находился в шоке. Находясь на волоске к смерти, я наплевал на это. В моих глазах не увидел того, что могло меня испугать, только очарование моего тоскливого отчаяния.

— Мне уже без разницы, что со мной будет. Если хочешь сделать это — валяй. Тебе, как и нам, все равно не выжить.

— Это еще п-почему…?

— Видишь ли ты, моя смерть будет означать проявление к рычагу твоей смерти. Если со мной что-то случится, мои друзья незамедлительно им все расскажут. Такого ты, как понимаю, хода событий не хочешь.

От шока он опустил руку, которой не убил меня, не сломав мою голову во многие части черепушки.

— Ты даже не знаешь, где они живут и где сейчас находятся. Я им все сказал, до единого слова, что тогда произошло. Этого хватит, чтобы сделать компромат против тебя. Всего лишь мое мертвое тело, ничего особенного, чтобы осуществить то, что я им велел сделать.

Сделав шаг вперед, он сразу же начал отступать.

— Ты…

Он не смотрел по ногам, от чего споткнулся и упал, все продолжая с трудностями ползать назад.

— Ты безумец!

…

— И что тут такого? Я уже сказал, мне плевать, что со мной может произойти, мои друзья превыше всего, даже самого себя, даже своей жизни.

В его голове проявлялся сущий ад: к шоку присоединялась паника и такого же вида панического недоумения, кто я такой. Он был в безысходности. Шах. И. Мат.

…

Не нужно было никакого плана, надо было просто заметить его слабости. Всего лишь умение манипулировать им привело меня к тому, что он сломался, находясь передо мной избранным, тем, кто имеет то, что никогда не имел, лежачим, полностью убитый в разуме. Его страх был для всех понятен — страх смерти. Он не убил бы меня, он никогда не смог бы сделать этого, убить невинного ребенка. Если не он, то совесть и сама его мораль убила бы его быстрее, чем они.

— И… и… и-и чего ты хочешь от меня? Я сделаю все, только прошу, не делай этого!

…

— Сделаешь все? Тогда у меня есть небольшое одолжение к тебе.

Я протянул ему руку. Он ничего не понял. Мой давний смысл был в одном. Он был мне нужен, любой ценой.

…

— Стань моим другом.

…

В его лице я увидел слабое спокойствие, ожидая от меня того, что он бы не смог сделать. Он был рад, только я не понял, при чем она здесь. Вопреки всему, я не считал его другом, даже товарищем. Это отброс, который боится действовать, даже если это не сработает, боится принимать действия свободы, не был нам нужен, только благодаря своей особенностью он нам и пригодился. Я никогда не был интересован им, для меня он безразличен, просто появился душевный шанс взять человека под свой контроль. Никто не предугадает, чем все закончится, чем закончится наша история, которая еще не успела начаться.

Глава 7 - Кто мы такие [2]