Что ж… все стало на свои места. Это прекрасно. Наша взаимосвязь с Рикки вернулась к норме, каждый из нас начал понимать, о чем будет идти в дальнейшем речь, не говоря насчет той их будущей встречи и знакомства со вторым нашим, имея дать нам взаимную помощь, ребенком, кем была Шана. Их дружба должна пройти вполне штатно, никто из нас не будут обижаться на то, что сказал другой, каждый из нас понимает, где находится, как он здесь оказался, что сделали, чтобы осуществить это, но… никто так и не узнал того, к чему мой взгляд будет не первый раз встречаться в лоб о лоб к вопросу… зачем они это сделали.

Не подумал бы я в такую счастливую минуту моего драгоценного и короткого времени, если бы никак не смог понять ее последние слова Рикки. Эти слова я слышал много раз не только снаружи, но и у себя в голове. Избранные, избранные, избранные — что это все может означать, о чем идет речь? Если это так, что мы, по идее, такие, кем не первые называют так, я не могу понять, в чем особенность этого слова? В чем смысл? Имеем ли мы такого особенного, что никто об этом не знает? Ни способностей, ни каких-то сил у нас не было, попросту говоря, мы были никто, обычные дети в обычной земле…

…Обычной?

…

Не первой мне встречаться с этим, когда твой рассудок все сильнее и сильнее менялся, пока этого никто не видит. Мой организм, ни руки, ни ноги, ничего никак не мог подействовать или противодействовать моему мозгу, коль только он может распоряжаться мной. Удивительно, но когда-то я мог себя контролировать, мог отключить нужные мне воображаемые мысли, в которых из-за них я терял разумность. Сейчас, в эту продолжительную минуту, никак не останавливаясь, я хотел  провести короткую, но, может быть, спокойную ночную прогулку с Рикки, не задавая такие смысловые вопросы для себя, выключив функции создания фантазии. Я вернул былую ее, она стала той, кого любил видеть.

В это временное время, ближе к тому, что сейчас происходило, в этот день, я так и не разузнал о Рикки ничего: где живет, кем она была до всего этого умопомрачительно ада, какова ее настоящее детство и еще много чего, к чему большое количество ответов.

Мы продолжали сидеть на лавочке, даже после слов Рикки о том, кем мы можем быть в реальности, мое лицо, не имея ничего связано с моим впечатляющим мозгом, никак не серьезно отреагировало, как и я сам, только снаружи.

…

Шла пятиминутная, а может, и больше, пауза, как никто не сказал ни слова, смотря все вокруг, редко смотря на самих себя. Скука сделала свое дело: ни у кого не было ни вопросов, о которых можно было спросить, ни других различных слов или идей для общения… как обычно, кроме меня. Чтобы снять эту уже непродолжительную паузу, имея то самое, что нужно нам, я продолжил когда-то незавершенный диалог.

— Слушай, Рикки, я давно хотел спросить тебя…

— О чем же? — перебила меня она.

— Знаю, что ты это говорила, но кем ты была до этого?

— До чего?

— До того, как мы здесь оказались, глупышка. — приподнимая перед ее лицом собственную улыбку, ответил ей.

— А… Но… тогда я тебе все сказала…

……

— Кроме одного.

Мое внимание повысилось, услышав это, когда все это время понимал, что она не договаривает. Сейчас нам не было нечего делать, никаких дел, которые никак не могли здесь оказаться или появиться, ни каких еще, подобных этому термину, проблем или того, что могло нас сейчас отвлечь. Рикки начала говорить то, что я, наверное, нетерпеливо хотел выяснить некоторое прошедшее время. Она начала повествовать свою историю своего же кусочка жизни, неведомая чем-то иным своей жизни.

— Я была обычной ребенком, как и все обычные дети, как и все, любила сидеть дома и смотреть телевизор, только… мне этого не давало удовольствие, как прогуливаться по улицам, когда мне бы мечтать об этом… … Я счастлива, что теперь у меня есть такая возможность. Жить так, как тогда мечтала.

— Такая возможность?

— Да. Я не могла выйти на улицу с кем-то, никто бы из нас не справился.

— Ты редко с родителями общалась, ты мне это говорила. Но почему?

— У тебя хорошая память, Кайоши. … Ты прав. Я плохо ладила со своими родителями… точнее сказать, никогда не ладила с ними.

……

— Когда мне было пять, я уже знала то, что знают дети в двенадцать. Никто не знал, что такие, как я, будут еще существовать. Они меня воспитывали, как обычного ребенка, но позже они все дальше и дальше начали обучать меня совсем новому, чего шестилетнему ребенку никогда бы не пригодилось. Только в один день…

…

Рикки вспомнила момент, вспомнила начало, которое перевернуло ее жизнь и судьбу.

Это был обычный день, когда на дворе светило уже солнце, когда было безоблачно, когда это был веселый для каждого ребенка денек. В это время Рикки ничем серьезным не занималась, она не любила в полную силу трудиться, ее развлечения были те же фильмы, те детские, однако для этой категории романтические фильмы, о которых я говорил ранее.

В один миг это все приостановилось. Открыв дверь, в ее комнату вошли собственные родители, не чтобы ей что-то предложить или порадовать, подойдя к ней поближе, выключив сам телевизор, слыша небольшое от самой Рикки негодование, они дали ей книги, где знания не соответствовали ее возраста. Это были обычные учебники для шестых классов, более сложнее, чем другие подобия.

День за днем ее учили раньше, чем было это возможно. Не замечая, Рикки постепенно, от первого класса до самого шестого, учила то, что сейчас ей не нужно, что ей никогда не пригодится.

— Пап, зачем мне это, они для шестикласс…? — спустя время, Рикки все-таки спросила, но, не успев договорить свое вопросное недовольство, отвлекая ее от получения детства, она была резко перебита.

— Ты должна сделать это. Мы знаем, что ты все можешь.

— Мне всего шесть лет, зачем! Откуда ты вообще это знаешь, что я могу их прочитать!

У нее поменялся не только тон общения со своими родными и, должно так быть, любимыми родителями, но и само настроение. Рикки устала от этого, все знания, которые должна получить обычное шестилетнее дитя, она смогла получить, но… им кажется, этого мало.

— Ну… ты умная девочка…

— Ты врешь! Я уже устала от этого! Скажи мне уже все, папа! Что вы скрываете от меня?

…

— … Ты хочешь это знать?

Не прекращая говорить, ее мать начала нервничать, она начала бояться что-то сказать своей родной дочери… сказать истину. Вместе с ней ее отец, чувствуя этого, изменил свой голос: из ласково в более грубый, осознавая, что пришел час рассказать всю правду.

— Тогда скажу. Как видишь, ты умнее всех — это твой дар. С самого рождения он находился в тебе.

— Откуда ты знаешь?!

— Ты…

Все началось не с этого момента, а далекого ее рождения, находясь в больнице при успешных родах, где появилась и родилась Рикки.

(Слова доктора тогда) — Поздравляю вас! У вас дочка.

— О боже! Как же хорошо! — обрадовавшись, произнесла с восхищением мать.

— С ней все хорошо, она здорова, только…

— Только что? — спросил ее отец.

— Она не похожа на обычного ребенка.

— Что?… Что это значит?

— Вы должны ее беречь любой ценной, даже своей жизнью. Она…

Услышав последние, скрытые от всего общества и, наверное, всего мира, родители подверглись в шок. Эти слова могли быть не сказаны им, однако былое невозможно уже изменить, как саму историю. К всему неизбежному, случился толчок к самой неизбежной смерти не только хорошей семье, но и того, кого родила ни мама, а сам Бог.

…

— Они сказали, что я избранная. — закончив свое отступление, Рикки вновь вспомнила все, что уже было забыто. — После этого все стало намного хуже: мой отец начал еще сильнее быть строг со мной, за каждое непослушание он… лишал меня всего. Моя мама… ничего не могла противостоять зверю, она пыталась мне помочь, но все безуспешно. Все дошло до того, как я не выдержала всей этой нагрузки, лишившись на отдых, можно сказать, сломалась. Меня… изолировали от всего, что могло быть… от собственный матери… от свободы.

— Как тогда ты могла выйти на свет?

— Я… попросту не могла выйти из дома. У меня лишь было маленькое окошко, где я могла видеть, что происходит на улице. Я плакала, когда видела, как другие дети, находясь на улице… были счастливы.

…

Рикки была обычной девочкой, в самом раннем возрасте любила смотреть романтические детские фильмы, которые были для двенадцатилетним детям. Ее искренность была уверенной, но стеснительной. Все эти догадки, все мои слова, которые были сказаны про Рикки, — все это было ложью. Я не мог даже предположить или представить об этом, что тогда происходило с улыбчивой и жизнерадостной моей подруги. Никто не знал. Ей шесть, весь год она страдала, но смогла не забыть, что такое поистине любовь и само счастье.

— Ты еще помнишь мои слова, почему мне тут больше нравится? — спросила она меня.

— Теперь понимаю, о чем ты тогда говорила. Я даже не мог этого представить, что ты все это пережила.

— Не волнуйся за меня, все уже в прошлом. Сейчас я одна… никто не знает, что с нами произойдет. Если это наши последние деньки, то они точно будут счастливыми.

— Не говори такого.

— Почему?

— Если уже смириться обо всем, то ты уже проиграл, не знакомы слова?

— У тебя реально хорошая память, Кайоши, но тогда я говорила совсем про другое)

— Смирение и грусть схожи друг с другом. Грусть смиряет с тем, что с тобой произойдет, пока само смирение дополняет ее.

…

— Хорошие слова.

— Знаю. Это то, что мы зовем истиной.

…

— Знаешь, Рикки, не против, если спрошу тебя об одном?

— Для тебя ничего жалко.

— … В первой нашей встречи, когда ревела за деревом… за что ты тогда плакала?

…

В те моменты, где печаль неизбежна, Рикки могла легко поддаться эмоциям и вновь расплескиваться своими слезами, но сейчас, даже при воспоминаниях, которых не хотелось никогда вспоминать, она стала серьезной и больше не горевала. Ожидая от нее нечто, Рикки стала прежней, той, кого поистине люблю. Она ответила мне:

— За маму. Только она меня любила.

Сквозь множество разлитых ненужных слез она осознала, что это ничего не даст. Факт есть факт: слезы не спасут от гибели.

…

Может зря, а может и нет, что начал с такой для нее ужасной темы. Не каждому, даже мне, который меньше всего пострадал, чем она, не хочется перебирать в душе забытую на короткое время боль. С другой стороны, я добился того, чего ждал от Рикки, но какой ценой?

— А как насчет тебя, Кайоши? Кем ты был до всего этого? — прервав мои мысли, Рикки спросила меня.

— Насчет меня? … У меня совсем другая история. Она схожа с тобой, однако совсем другая.

— Неужели тебя тоже отвергли родители?

— К счастью, может, и нет, ты не права. Меня тоже обучали похожим вещам, только не так, как тебя.

— И как же? — сидящая Рикки, положившая голову на свою ладонь, смотрящая на меня, приподняла свою голову и спросила.

— Они медленно обучали меня, учили жизненно важным вещам и еще много чего. У них не было цели вырастить из меня вундеркинда, они хотели вырастить хорошего ребенка, где должно быть хорошее будущее. Соврали они тогда мне или нет… я так и не узнаю. … Смотря на то, через что ты прошла, моя история просто цветочки. Мне жаль тебя, моих соболезнований не хватит, чтобы забыть это.

— Не надо этого, я уже сказала: все в прошлом, не думай об этом. Так что можешь продолжить.

— Хорошо.

Я хотел продолжить, сказать то, что было со мной, чтобы не только я осознал, что с нами будет, если мы не наступим действовать, но… задумался. Сколько бы я не спрашивал саму Рикки, мне остается гадать, как она может продолжать показывать искреннюю и чистую улыбку при том, что она действительно пережила. Другой бы ребенок никогда бы не смог этого сделать, кем меня можно было назвать. Я был противоположностью с ней, имея прекрасное детство, я ощутил те воспоминания, которые останутся у меня надолго. Лишь один ужасный инцидент полностью убил во мне то, что давало раньше радоваться. Улыбка полноценно пропала, как и все надежды, но пришла она, неизвестный мне никогда ребенок моего возраста, наполнена секретами и тем самым очаровательным счастьем, где через пронзительную ее улыбку было написано: «потерявшая все», и дала хоть и маленькую, но очень большую мне шанс на новую жизнь.

— Мы были обычной семьей, я никогда не думал о том, что я могу быть особенным. Никогда не думал, что могу быть избранным. В этот день все шло так же, как и все остальные дни: он был жарким, так что мы со всей семьей пошли в парк. … Он был прекрасен.

«…Зеленые, большие и лиственные деревья, ровная и длинная дорожка, которая шла до конца парка, и маленькие птички пели прекрасную и неизвестную никому милую мелодию.»

— Купили каждому по мороженому, мы пошли домой, где… все закончилось.

Я затосковал, все-таки оставшиеся печаль временно поглотила меня, вспоминая вновь и вновь. Она отчетливо видела это, хотела как-то меня успокоить, хотела, наверное, развеселить, подбодрить, чтобы эти минуты не стали для меня полным горем. Если Рикки все это время смогла стерпеть, даже что с ней вообще происходило, она остается тем, кого Бог больше всего любит.

В ту минуту я считал себя слабаком. Считая себя сильнее всех моих сверстников, я никогда не думал, что смогу когда-либо проиграть собственным грехам. Если Рикки смогла это одолеть, почему я не могу? Что ж… мы были с ней совсем разные, однако совсем близкие. Я смирился с этим, смирился, что когда-то смогу кому-то проиграть. Даже тому, кому никогда не будет жалко.

— Я понимаю тебя, Кайоши. Ты не один такой.

— Ты сильнее страдала, твое детство более ужасное, чем у меня.

— Уж прости, не я выбирала его) … Не нужно об этом думать. Надо продолжать жить, несмотря на все плохое.

…

— Как думаешь, что мы будем делать после того, как выберемся? — не желая продолжать об этом, я задал противоположный вопрос от предыдущего.

— Не знаю. Не хочу этого говорить, но нам нужно сначала выбраться, чтобы позже обо всем решить.

Мы долго не хотели говорить об ужасном, о том, где мы будем жить после побега или как. И в правду, если мы выберемся из этого места, то куда мы пойдем? К несчастью, у нас не осталось ни единого человека, который мог приютить нас и позаботиться. И там, и тут мы можем умереть, вопрос… где быстрее и не мучительнее? Вместе с несчастьем есть также и само счастье, что все мы не хотим этого, никто из нас не собирается умирать в этот, может быть, грозный период отрицания. Время идет, от нас нет ничего. Когда-то я говорил: пора действовать. Но… когда?

— Ничего не делая, только убивает нас, ты это хорошо понимаешь, Рикки. Пора уже думать о том, чтобы остаться в живых.

…

— Знаю. Знаю, как ты хочешь этого, ты знаешь, что я тоже хочу этого… только… не сейчас. К тому же мы ничего в данный момент не сделаем, чтобы хорошенько подумать об этом. Пока у нас есть возможность сидеть здесь, смотреть тебе в глаза и радостно общаться с тобой, я не хочу эту возможность терять.

Рикки права. Я слишком охотно хочу того, что сейчас этого добиться невозможно. Скоро снова полночь, и только мы, сонные детишки, находимся вдали от своих запоминающихся домов, думая над тем, как бы еще пожить.

Раз на это пошло, я хотел еще поболтать о чем-то с Рикки, все, что хотел разузнать о ней, было разузнано, целей у меня уже не было, я готов к расслаблению от ее слов. Однако, на удивление, мы с ней настолько заговорились, что сами не увидели, как прошло больше часа. Полночь, о которой совсем недавно было примером моих недавних слов, пришла. Не слыша стуков, не слыша ничего, что могло дать нам понять, какой час, какой день: начиная забываться старый день или же непредсказуемый новый.

Я мог остаться еще, но выбор Рикки был ее выбором, что она захотела пойти домой. Скрывая весь день свой смущенный вопрос, она вновь была рада тому, что может нормально общаться, без всякой причины на лживые обиды, что может быть снова счастлива, находясь рядом со мной.

— Знаешь, Кайоши, хорошо сегодня провели денечек.

— Ага, особенно утром.

Рикки покраснела и, надув свои щеки, ответила:

— Ну и дурак! Сам же отчетливо помнишь все и еще смеешься!

— Ладно-ладно, может быть, для тебя он не такой, но для меня он был прекрасным.

— Кстати, насчет той девочки, как ее зовут?

— Зови просто Шаной.

— Шаной значит… Оки! Надеюсь, мы сможем найти общий язык и подружиться.

…

— Надеюсь. Сложно все будет, если этого не случится.

— Я попытаюсь, чтобы все произошло хорошо, не буду делать каких-то глупостей, ты же веришь в это?

— Да. Очень сильно.

— Ну и славно! … Думаю на сегодня все, чтобы наконец разойтись.

— Тебя проводить?

— Ну не будь таким романтиком!

К сожалению, я не был им. Мой разум был закреплен к побегу, а не тому, что мы часто называем безличной романтикой. Я узнал о ней все… точнее все, кроме того, где она все-таки проживает. Здесь, в этом за это время все равно не разгаданном с железными стенами и потолками месте, может все произойти, что никто не сможет дать этому отпор, если не объединится.

Рикки знала меня, что я спросил ее не ради того, чтобы казаться тем, кем никогда, возможно, именно сейчас, не был. Поняв, она убрала свой любезный юмор и продолжила:

— Ну… я не против. … Так что, пойдем, Кайоши?

— Пойдем.

…

Потеряв все, я приобрел новую жизнь. Сколько бы я не казался смелым и отважным, мое горе все же оставалось. Я никак не мог забыть тех, кто меня кормил, поил и ухаживал все это время. Удивительно, прошло несколько дней, меньше того, сколько должно пройти, чтобы с спокойной душой продолжить жить дальше: месяца, а может, и годы. Никто бы за этот кратчайший период времени смог так смирительно радоваться тому, что сейчас есть.

Продолжая, никто не знал, что пережила на вид обычная и глупая девочка с именем Рикки. Ее характер был как у обычной дитя, которая любила жить. Не думал, что она, как я, как мы все здесь, будем особенными, я никогда не думал, что я могу стать избранным. Она знала это больше всех нас, кто мы такие, пока я знаю себя только два дня, после шести лет лжи.

Не долго я думал, не теряя собственную атмосферу с тем, с кем поистине приятно общаться и просто находиться рядом, я пошел за ней. Мы шли по моей, наверное, любимой тропинке, по которой я всегда шел в любое для меня направление. Весь этот куб был больше километра на километр, мои слова про его размеры, что он являлся мини-городком — было правдой. Наконец-то я перестал думать о чем-то плохом. Я вновь принял забытую улыбку. Я вновь принял забытую радость. Рикки, совсем иная, того, кого искал, — мой ключ к счастью.

— Когда я ходила здесь первый раз, я не ожидала, что мы будем жить не так уж далеко.

— Значит, твой дом все-таки не так далек, как я думал?

— Угу!

— Это хорошо. Я всегда считал, что судьба разделит нас в разные края.

— Не говори глупостей! Можно сказать наоборот, что судьба нам на руку сыграла.

— Почему же?

— Просто верю.

…

— Кстати, — продолжила она. — Все время я хотела разузнать, но всегда забывала, наверно память как у улитки (Рикки слабо постучала по себе голове). Каждому давали ключ, когда оказывались здесь, я хотела тебя спросить, какого он у тебя номера?

— Память может быть, как у улитки, но…

— В смысле, может быть?! — Рикки рассердилась, добавляя всему этому ее милость, пока я снова усмехался.

— Ну, может быть, и нет)

— Ну ты и дурак! Отвечай уже на мой вопрос!

Номер ключа? Дав мне пару секунд, я познал ее слова, что именно она хотела от меня узнать. Ключ был от дома, его номер характеризовался также и само жилище. К сожалению, Рикки была не только улиткой, где памяти совсем не было, если не заметила этого.

«…Передо мной стоял полностью скрыт человек, ни лица, ничего не было видно. Он протянул мне мою будущую одежду и ключ, который имел номер…»

— 0015.

— Ого! — Рикки, услышав мой короткий ответ, с неизвестным для меня сейчас радостью. — Это реальная судьба!

Удивление на моем лице ждать долго не пришлось. Интересно то, к чему здесь судьба? Лишь продолжив, я понял, что Рикки имела в виду.

— 0013.

— Была бы судьбой, сделала на одну больше.

— Уж как тебе, но для меня это ничего не влияет!

…

— Хорошо. Тебе не угодить. Если судьба, то пусть так будет.

Рикки еще сильнее обрадовалась. К сожалению, я много раз говорил, как я хорошо знаю ее, однако для меня было это странно, почему она от моего ответа насчет обычного номера от ключа, которого мало кого может интересовать, так сильно радовалась? Я был обычным шестилетним ребенком, был похож на всех, даже на саму Рикки, только никогда не смогу понять их, о чем они думают и как размышляют.

Но все же мои слова ничего не имели характерного, я вспомнил ту Рикки, которую любил и продолжаю любить: смешная, глупая, открытая, прекрасная. Дня полноценного молчания друг с другом хватило, чтобы понять еще сильнее друг друга, чтобы мы смогли сесть за определенное место и потерять счет времени.

— Я тоже хотел спросить тебя.

— О чем же?

— Может, это уже не к разговору, но хочется знать, почему ты не пришла на ужин.

— Тебя так сильно это волнует?

— Не особо.

— Сказать честно, сама не могу этого понять.

— Может, из-за Шаны?

Рикки вновь засмущалась.

— Ну не начинай!

— Ладно-ладно. Что тогда было на самом деле?

— Ну… может… ты чуть-чуть прав…

Она может говорить все, любыми способами отговариваться от меня, однако истина сама придет. Сколько мы бы ни говорили, Рикки была дитя, которое не только могла завидовать, но и, к удивлению, ревновать. Это у нас по жизни, с самого детства, где постепенно приходит к нам в дальнейшем. Зная, понимая и осознавая, что мои недошутки могут сильно повлиять или непонятно, как совершить с Рикки различные манипуляции в ее маленьком, наполненном всяким разуме, я все же промолчал. Наверное, это к лучшему.

— Ты уже все знаешь, нечего теперь скрывать этого.

— Ты прав. Спасибо.

— За что?

— Сам понимаешь, за что.

Сказав все, моим недочетом стали слова Рикки, о чем она говорила. Со временем все становится явным, так что, подумав, решил, что я поступал, что все мои, как и скрытые, так и выявленные снаружи действия, были правильными, если она смогла за что-то меня поблагодарить.

…

Что ж… мои переживания, долгожданные часы интриги на ответ к моему напряженному вопросу… были напрасны. Я слишком сильно об этом размышлял, долго ждал, когда это произойдет, ведь Рикки жила не так далеко от меня. Все это время я мог пройти пару недалеких мне жилищ, чтобы прийти к ней и встретиться.

— Вот! Это мой дом.

— Реально не так далеко.

Наши номера, которые находились у нас и у отданных нам ключей, не являлись порядковым номером. Дома, имея свой номер, были разбросаны по всей территории, не идя по порядку. Не стало удивительным, что моими соседями стали не 0014 или собственно 0013, а 0007 и 0010. Как было сказано, лишь пройдя пару недалеких мне домов, где через время я смогу встретить то, что было мне нужным.

Мы приблизить к ее дому. Не совершая прошлой ошибки, наш путь был мной легко и надолго запомнен. Не будет неразберихи, как прошлый, тому дней назад, раз.

— Ну все, мы пришли. — сказала Рикки. — Ты еще раз прости меня, что было тогда утром и днем. Обещаю, что это не повторится!

— Ты точно запомнишь?

Рикки мгновенно поняла, о чем я спросил ее.

«—… наверно память как у улитки…»

— Эй!

Я посмеялся, видя ее милое негодование.

— Ладно, все-таки не как у улитки.

Повернувшись к ее дому, я больше понял, что он был копией не только моего жилища. Здесь не было любимчиков, никому не давали еду намного лучше, чем дают нам, укаждого были одинаковые условия жизни, каждый был за самого себя. Только объединившись, мы могли спастись от этого.

В знак прощания мы обнялись. При множество раз мне еще сильнее становилось от этого приятно. Это чувство объятия было совсем другим, как не было с моими родными родителями. Мы обнялись, надеясь, что я смогу вернуться без последствий к себе в новое место нахождения, что каждый из нас снова сможет проснуться и встретиться. Каждый раз повторяя это, нам давало некое спокойствие, что этого может не случиться.

Даже так, даже при том, что мы были глупыми детьми, полностью и не до конца понимая, что такое любовь, я не особо хотел показывать всем то, что у нас происходит с Рикки. Возможно, им не к чему это знать, даже моей новой подруге Шане, которой может быть интересно. Надо понимать, что это может ничего не дать хорошего.

Мы перестали обниматься, она уже открыла дверь, пока я стоял по центру, далеко от самой двери.

— Полагаю, ты еще запомнила мои слова, как нужно вести себя.

— Дурак, я же обещала, что завтра ненужного не скажу.

— Хорошо, в таком случае не буду тебя отвлекать. Спокойной тебе ночи.

Улыбнувшись, Рикки поступила также, только лучше, чем я ей сказал.

— И тебе тоже, Кайоши.

Я не хотел долго находиться, мы здесь совсем долго, поэтому, не имея больше вопросов, наша прогулка, наполненная в раскрытии всей сегодняшней правды, радости и грусти, завершилась. Рикки зашла к себе, закрыв дверь тем самым ключом.

Улыбка пропала, но само возвращенное благодаря ей счастье осталось. Мое лицо — лишь маска, которая скрывала истину моего горя. Находясь от нее далеко, она возвращалась ко мне, только Рикки могла сломать ее, что она каждый раз делала, давая мне не умереть от этого.

…

Без всяких раздумий и олицетворения я направился в свое направление, пошел к себе по моей тропинке до самого моего дома. Я был совсем один, непостижимая глухость покорила меня и мое далекое эхо. Не замечая этого сильно, в моей голове начинались появляться раздумья о маленьком плане дружбы Рикки и Шаны. Они мои друзья, первые друзья, спустя многих лет жизни, которых я всеми силами буду беречь от всего, что может быть здесь. Я хочу, чтобы все было хорошо: и дружба, и их шестилетняя жизнь. Эти двое могут очень сильно помочь сбежать из этого места, каждый из нас должен понимать это и самих друг друга, чтобы не было ненужных и тратящих много времени конфликтов. Не будем исключать то, что каждый шестилетний ребенок эмоционален, каждый может обидеться на всякую мелочь, и этого никак не избежать.

Рикки понимала, насколько эта незначительная дружба поможет нам не только в заполнении и уничтожения одиночества, но и самого спасения и обретения нового живого облика. Я рад, что она, будучи зная ее плохое начало предисловия, способна еще понимать, радоваться, любить. Может, судьба сделала хорошее решение, когда сводила нас в одно место.

…

Повествовав эту глухость, находясь около главных ворот, считая последний здесь выходом, я начал слышать звонк, начал чувствовать вибрацию шагов, который шел не от самих ворот, которые шли совсем в ином месте. Я был совсем не один, как мне казалось за все эти дни. Я никого не видел: ни живой души, ни самих детей, находящихся совсем одни, без посторонних лиц. Меня, и не только, можно было понять мои причины того, почему я сейчас здесь нахожусь, видя всю местность, но, как объяснить других? Любопытство начало управлять моим телом, оно начало идти туда, где все сильнее и сильнее слышалось. Издалека я встретил темный силуэт, считая ее ребенком, я продолжать идти. Мое любопытство могло убить меня, ведь этот силуэт был совсем не детским. В мое осознание прошло, он был изначально черным, в мое осознание прошло… это были он.

«— Не волнуйся, тебя никто не тронет, если ты пойдешь за нами.»

Я вздрогнул от страха, как увидел его вновь. Он увеличивался еще больше, когда он шел к моему направлению. Начиная незамедлительно раздумывать, куда же мне спрятаться, я увидел широкий, наполненный неизвестно из чего сделанными листьями куст, ни о чем не жалея, мгновенно спрятался за него.

Почему он здесь? Главное… зачем он здесь? С первых дней я волновался за это, однако день за днем мое волнение уходило в второстепенность, забыв про это, больше не вспоминая, что это когда-то может произойти. Мой взгляд, напуганным от повторной встречи того, кто убил мою семью и, может, убив еще нескольких, находился здесь не один. Приближаясь, я видел их экипировку, продолжая носить то самое оружие, которое видел в первые секунды заточения. Это все мелочи, когда в издали начали появляться новые очертания тел.

Мое сердце стучалось, как бешеное, желание всякими способами разобраться с ним, безотложно понимая, что этого никак не получится, оставалось только продолжать прятаться, бояться и надеяться, что я останусь незамеченным. Направляясь ко мне, они резко поменяли маршрут. Их путь был давно запланирован: они шли к тем самым воротам. Мои глаза отчетливо заметили, что их было на самом деле двое, однако… кто был третьим? Я увидел нельских очертаний, там был еще один человек, точнее сказать… ребенок. Его волосы были золотого цвета, а глаза были такими же. Вспоминая все, что могло со мной произойти, вспоминая, что я тогда смог за все эти дни увидеть и запомнить… это был второй ребенок, имея номер 0002.

Его судьба мне давно понятна: потеряв родителей, потеряв все, что давало ему счастье, он оказался здесь, но никогда не разузнана само предисловие. Я никогда не думал о нем, никогда не размышлял, чтобы с ним заговорить или сдружиться. Мой разум запомнил его, каждый раз просыпаясь и встречая его, идущий за мной и за всеми оставшимися детьми, за едой, туда, где смогут нас покормить.

Те люди с неизвестными чарами черных лиц держали и насильно вели его, не давая ему никак не сбежать от них. По его лицу, по его глазам, он ничего не понимал, не было страха, страшных последствий и самой смерти.

— Номер 0002 у нас, мы приближаемся, готовьтесь, прием.

— Принял, вы уверенны, что вы одни?

— Так точно, ни одной души.

…

— Принял.

Неужто началось?! Нет… нет… нет, нет, нет! Я не хотел думать над этим, однако оно само пришло ко мне. Он был вторым, но… что стало с первым…? Я не мог нормально думать, у меня была паника, я пытался как-то себя успокоить, но все безуспешно, видя, как все начинается. С первых дней я понимал, что это суждено случится, только… я не был готов, я никогда не был готов встретить так свою судьбу, увидев все, что со мной произошло, возможно, и собственную смерть. Они приблизились к главным дверям, стояв перед ними, стали открываться механически ворота наверх. Они открылись, трое вошли, они закрылись.

— О… боже…

Пришел быстрый момент, когда никого в этот тотчас не было, чтобы я смог быстро оказаться дома. Моего желания уснуть никакого не появилась, я считал, что тогда не засну. Все лживо, как и сама она, та ночь, прошедшее быстрее моих раздумий и волнений. Не думал, что это так быстро начнется. Наша судьба скоро решится, наша смерть начала постепенно идти к нам.

…

День за днем я не просыпался сам, я всегда спал, сколько положено, просыпаясь в десять часов утра. Здесь все было разбросано, время играла со мной, не понимая, что мне делать и как этому справляться. Каждый раз, каждое утро, за все годы я не менял режим сна и всегда просыпался в одно и то же время. Не знаю, что тогда меня изменило, когда я начал чувствовать себя сонным в двенадцатой часов утра, где скоро откроется день. Это нельзя назвать плохо, если мне придется во столько просыпаться, чтобы я смог познать с закрытыми стенами полночь с Рикки. От увиденного мне стоит уже бояться не за свою судьбу, а за ту, кого поистине любишь, не только за нее, но еще и за своих друзей.

— 12 часов утра — подъем и кушать.

Я открыл глаза, на моем лице было все то же, как и там, перед моими последними словами, сказанные от шока. Каждый раз вспоминая это все вчерашнее, в голове были только верования и законченные надежды, продолжавшие находиться у меня, что все краски прекрасного и разноцветного мира могут испариться. Я не мог успокоить себя, каждый раз, не прекращая, говорил себе: «Конец уже близок. Конец уже близок…»

Я больше не думал о чем, шел, как мы все, не видя того, кто больше не вернется. Мое горе смогла убрать пришедшая ко мне Рикки, вновь обхватив меня сзади.

— Доброе утречка, Кайоши!

Оно ушло, я не буду скрывать этого, только печаль сделает свою работу, пока Рикки вновь повторит то, с чего все начиналось, чтобы я не грустил. Приподнимая улыбку, я ответил ей:

— Доброе.

— Ты один здесь? — резко спросила она меня.

— Пока что да.

— Ты знаешь, когда она придет?

— Обещала утром, за нашим столом.

— Оки!

Дойдя, мы взяли по коробке с едой, понимая, что там будет находиться, что все идет по одному плану предоставления нам еды, и пошли к нашему месту. Я стал осматриваться на всех детей, хотел найти лишь одного — мальчика с золотыми волосами и с такими же глазами. Моя вера в то, что он жив, продолжалась до конца, я никогда не видел его здесь, что все усложняло и пугало о его жизни и наших в дальнейшем. Посмотрев на всех, вера, что все это какое-то недоразумение, попрощалась со мной навсегда. Я его так и не нашел.

Мы не открывали еду, в знак терпеливости и откровенной настоящей дружбы, мы ждали прихода Шаны. С большого расстояния стал появляться ребенок женского рода и с теми самыми длинными волосами, которых не было ни у кого, кроме ее самой.

— Это она? — помнив ее очертания и вид, Рикки спросила меня.

— Да.

— Вот и прекрасно. Поскорее все начать.

— Волнуешься?

— Что за глупый вопрос? Конечно нет!

Шана уже приблизилась к тому, чтобы взять коробку и пойти к нам. Напротив меня сидела Рикки, для нее было местечко, и стало ждать, куда она сядет.

— Доброго утра вам. — произнесла нам обеим она,

Вместе с Рикки, не так, как она сказала нам спокойно и вежливо, мы взаимно и одновременно ответили ей:

— Доброго!

Посмотрев на Рикки, не зная ее совсем, Шана спросила:

— Кайоши говорил про тебя, я ждала нашего знакомства. Как тебя зовут?

— Для тебя я Рикки, как и для него.

…

— Красивое имя.

Рикки слегка смутилась.

— Правда?

— Несомненно.

— Что ж, спасибо!

…

— Не ты там сзади нас вчера сидела?

Поняв, что Шана, сидев к ней спиной, как-то видела ее все это время, она сильнее смутилась.

— Это уже неважно, — продолжила она. — Главное, что вы все уладили и можете находиться рядом друг с другом.

…

Посмотрев на меня, затем вновь на Рикки, она произнесла.

— Романтики)

Рикки еще сильнее смутилась. От ее ответа я никак не отреагировал, кроме как посмеялся от того, насколько сильно была Рикки смущена от ее одного слова.

— Присаживайся, Шана.

— Хорошо.

Не долго думая, она подсела к Рикки, пока ее смущенность слегка прекратилась. Не думаю, что она так быстро все поняла, детские мысли на детские, что мы совсем юны, чтобы что-то понимать.

Мы все были в сборе, каждый из нас открыл по коробке с долгожданной едой, сказали приятного аппетита и, может, ожидая этого, начали есть.

— Как стало понятно, вы подружились раньше, чем мне казалось. Не будет секретом, не раскроете, когда вы познакомились?

— Ну…

Не успев ничего сказать Рикки, я ответил за нее.

— В первый же день, когда я здесь оказался.

— Точнее, ты меня встретил. — дополнила мое выражение она. — Это был прекрасный момент. … Не будь вашим секретом, а как вы познакомились?

«…Я лег на шелостлиевую траву, расположившуюся около проходящей тропинки, пока не услышал вопрос:

— Ты здесь один?

…»

— Как мой разум помнит, я шла к себе, как не встретила его, — посмотрев на меня, Шана продолжила. — Который находился на моей пути, лежащий на траве.

— Вот как. — сказала Рикки. — Я хотела еще тебя спросить…

Думая, что все произойдет по-иному, они начали очень дружелюбно и весело болтать между собой, не включая меня. Я рад, что они нашли общий язык, я рад, что все-таки не подвела меня, чувствуя никакой заготовки, Рикки, не скрывая этого, запрашивала ее, желая разузнать своего нового друга, справилась со своей задачей. Можно сказать, я горжусь ею.

Она начала расспрашивать ее о всяком:

— У тебя были еще друзья?

— Если здесь, то, к сожалению, я не смогла достичь этого.

— А если там? До всего этого?

— Было достаточно, чтобы продолжать жить.

— Завидую…

Шана удивилась.

— Почему же?

— Тебе не повезло с нами, мы оба одиночки.

— В дружбе нет ограничений или запретов, однако сочувствую вам двоим за ваши одинокие переживания.

— Спасибо, но все уже в прошлом.

— Ну вот и славно) — более облегченно она закончила поставленный вопрос.

Атмосфера была хорошей, вместе с ними я где-то мог улыбнуться, где-то посмеяться, только, никак не мешая их знакомства, я думал совсем не об этом. Я был готов отдать себя для поддержания разговоров и общения, однако, увы, пришло то, что никогда не желал, чтобы приходило. Мои мысли были не забыты, они оставались на одном и том же месте, где вчера все  произошло. Я ел, не мешал им общаться, не понимал, что сейчас делать: радоваться тому, что все идет гладко, или горевать, что судьба этого мальчика может повториться и с нами. Много раз это со мной происходило, не понимая этого, я осознал… мой готовый план стал непригоден.

Разум и его раздумья забыли о том, что сейчас происходило, вновь думая над всем, моя улыбка пропала. Cейчас, в эти минуты счастливых знакомств, я стал таким же, кем был все это время.

— Кайоши, что с тобой опять? — возмущенно спросила меня Рикки.

— Его печаль всегда такова?

— Нет… если он что-то не осознал.

Они обе резко посмотрели на меня, понимая и ждав от меня любого ответа. Все мои печали были от всех моих осознаний, я не удивлен, что они поняли это сразу. Долго скрывать я не хотел этого, не хотел скрывать настоящую истину, которую может нас погубить, не хотел только лишать их веселых улыбок. Это важнее, чем обычная эмоция.

— Вы не думаете, что рассказы о побеге стали чем-то обычным для нас?

— Что ты хочешь нам сказать? — спросила меня вновь Рикки.

— Мы каждый раз говорили, что обязательно сбежим из этого места, что у нас все получится, ничего не делая при этом.

— Не беспокойся, Кайоши. — ответила мне Шана. — Нет нужны торопиться к тому, что должно произойти, пока сейчас все хорошо. Этому разговору быть, сколько мы бы этого не торопили.

…

— Кто тебе это сказал, что все хорошо?

Они хорошо поняли мой вопрос, они хорошо поняли, о чем я говорю и что хочу об этом сказать. Вместо того, что не хотел их прерывать, заменилось на серьезность и недоумение, не отводя глаз от меня.

— Я… я видел, как ребенка… нашего, кто здесь проживал, уводили на смерть.

— Смерть…? — более с страхом, произнесла Шана, не являясь вопросом.

— Да. Сколько бы я не надеялся…

……

— Его здесь нет.

…

— Ч-что мы будем делать, Кайоши? — спросила меня Рикки с шокирующем тоне.

— К сожалению, не знаю. То, что я по-настоящему знаю, если у нас ничего не получиться…

Я встал. Мои слова должны сильно углубиться в их мозги, чтобы они понимали, что мы избранные, то, что мы здесь, не фатальная ошибка. Нас готовят увидеть собственную судьбу.

— Это будет нашим концом.

Атмосфера ухудшилась, как я предполагал. Понимая этого, когда другого выбора не было, как было можно сказать это, не имея никаких идей, как нам сбежать или что-то делать, было только то, что называлось правдой. Правдоподобной правдой, называя это истиной. Это — начало нашего конца.

Глава 5 - Начало конца.