Я никогда не думал, что все может измениться за одну минуту, услышав простые слова, но, однако, какие. Благодаря им моя жизнь продолжается, потерянное побуждение, ушедшее от меня из-за грусти и разочарования, вернулось, все пришло к норму, кроме моих воспоминаний, которые, увы, останутся со мной всю жизнь. Все эти слова прекрасны, как некуда, только… есть ли у нас шансы на побег?

Как и мне, как и самой Рикке, понадобилось дня, чтобы тут же познакомиться и подружиться, может быть, находясь здесь, осознав нашу беспомощность и безнадежность, мы, как настоящие дитя, полюбили друг друга. И в правду, мне никак не солгать, что я знаю ее меньше недели, даже меньше половины. Этого хватило, чтобы эти чувства были настоящими, чтобы назвать все это небольшим недоразумением в виде любви с первого взгляда. Не судьба ли это?

…

Мы продолжали находиться на той самой тропинке, никуда не отходя, пока мы были только одни, без ненужного внимания, без ненужных лиц. Такое короткое событие, но прошло больше получаса, как все началось. Эти минуты пролетали мгновенно, все знают, что только счастье может так делать. Перед нами, перед Рикки, у нас открылись новые вопросы и задачи, которые должны преодолеть. Примерного этого я хотел с ней поговорить, не скрывая того, что сейчас происходило, пока мы еще здесь…

— Я уже пойду, Кайоши.

С самого начала, когда Рикки восторженно хотела прогуливаться по ночам по тропинкам, на лице ее было отчетливо написано, как же она хотела этого, пока сейчас она уже собиралась домой. Нельзя сказать, что она хотела со мной прогуляться, чтобы признаться, так вышло, что к этой теме пришла не она, а я, совсем не понимая этого.

— Уже? — спросил я ее.

— Ну… можно так сказать.

Было несколько причин для этого, но, не портив атмосферу и мнение друг о друге, я так ничего про это не сказал. Может, и мне это в благу.

— Слушай, — продолжил я, почесав затылок. — Как-то неприятно, что у нас… ну ты поняла, а я даже не знаю, где ты живешь.

— … Точно не сегодня.

— Почему?

— Давай-ка лучше завтра, сегодня уже нет времени на это.

— Сейчас ночь, как раз есть.

— Сказала: давай уже завтра, бесишь! — Рикки ответила угрюма, без всякой улыбки.

Ее голос и само настроение изменилось. С чего бы? Мой вопрос не был таким нервным или неприятным, когда двое любят друг друга, пока первый ничего не знает о второй. Мы заперты здесь, мы живем совсем поблизости, ее некий отказ продолжить еще незаконченную прогулку, которая она так сильно хотела, я удивился, но также ничего не сказал, видя и не понимая, что с ней.

— Ладно, значит, по домам.

После небольшого признания Рикки стала какой-то другой, ближе похожая на меня. Ее улыбка, можно сказать, пропала и больше не была такой веселой, вместо ее появилась афоризм. Конечно, это все шло несколько минут, позже этого не было и не проявлялось за сегодня, за эту секунду, но думаю, что завтра она будет такой же, однако все же надеялся увидеть ту самую веселую улыбку от нее, которую так сильно не понимал, которую, к удивлению, хочу увидеть.

Понимая, где я нахожусь, куда мне придется идти, а куда Рикки, нам больше ничего оставалось, как здесь, продолжая стоять на одном и том же месте, попрощаться и пожелать сладких снов, чтобы вновь, не первый раз, надеяться, что каждый из нас сможет проснуться и что мы снова сможем увидеться за нашим уже подписанным столом, где будем есть, может, ту же еду, а может, совсем другую. Нужно только ждать.

— Спокойной ночи, Рикки.

…

— И тебе тоже.

Она пошла по своей дороге, по своему направлению, пока я тем временем пока что не собирался уходить, смотря на нее, параллельно сев на лавочку, где тогда мы присели, хотел чуть-чуть посидеть и по примеру Рикки тоже пойти к себе в жилище. Я продолжал смотреть на нее, она шла по нашей первой тропинке, но позже прекратил и начал оглядываться по всему, что меня окружало. Смотря на обыкновенные, но настоящие большие деревья, на длинные и светящиеся светом фонарные столбы, на железный потолок этого большого куба, где даже дерево могло вместиться полностью, где мог поместиться один небольшой дом, чтобы для нас, обычных детей, было комфортно, я еще сильнее удивлялся тому, кто это построил и для каких целей. Прошел день, можно сказать, второй, однако я так и не понял и даже не подошел к правильному ответу, зачем они все это сделали.

…

Передо мной расположилась тишина, кругом не было того, чтобы издать какой-либо звук. Мне в голову пришла мысль, о которой я еще задумывался ранее, ввиду детского признания и самого ухода Рикки, оставив меня одного, я стал сразу же раздумывать о нашем будущем — про побег. Глядя на это место, были предположения о сложности сбежать из него, даже не вспоминая мои провалы, которые внутри небольшого меня убили.

Сколько не пытался упорно думать, маленький факт, может, счастливый факт, оставался — здесь вообще нет тех, кто могли охранять это место. Здесь нет охраны, в прямом смысле слова. Может быть, все потому, что мы не имеем ничего, не знаем, что может скрываться за этими стенами. Был также с ним и ответ попроще — как шестилетние дети могут помешать им или что-то сделать?

Мои догадки были правдивы, каждое суждение имело правдоподобный ответ, но… мы же избранные? Мы не были теми, которые стоили семизначной, а может, сразу восьмизначной суммы денег. Не думаю, что нас сюда отправили, лишив жизни наших родителей, ради этого. Мы были абсолютно ценнее этого, в тысячу раз, или даже больше. С нами должны обращаться как с ценным вещью, надеятся ли нам на это?

…

Посидев еще чуть-чуть, размышляя о том, что мы будем делать, я встал и пошел к себе домой, хотел серьезно обдумать обо всем именно там, признавшим своим домом. На улице по-прежнему я был один, никого за это время так и не пришло, к чему для меня не было удивительным. Время для меня было неизвестным, находясь далеко от главных часов, где была единая возможность узнать время, не находясь в жилищах, названных ранее своими новыми домами, я не знал, сколько тогда просидел, пока ручных часов, кто бы мог подумать, ни у кого не было. Если вновь предположить, посмотреть на то, что сколько мы тогда были с Рикки и после нее, то могу с неуверенностью сказать — больше получаса или, наверное, часа.

Радости, без какого-либо ошеломления, не было. Этот день, та самая минутка, которая изменила все, сильно повлияла меня: еще немного, это можно было назвать поражением, очередным провалом, где в конце я смирился со всем тем, что так сильно дорожил, не понимая этого. Может, так судьба расположилась?

Даже при том, что Рикки призналась мне, в душе чувствовалось непрекращаемая неспокойность, где есть та самая частичка чувств, которые появились в этот момент и которая становится все больше и больше. Так могло продолжаться, пока маленькая и худшая крупица не вернулась, что это все может быть напрасно, что у нас ничего не получится, что мы здесь и помрем. Вспомнив свои провалы, я стал нейтральным: нужно больше времени, чтобы я смог все понять, что правда, а что мертвая ложь.

Судя по всему, в прошлый раз меня спасла прекрасная до всего мимолетного счастья улыбка моей подруги, нет, ее уже нельзя так назвать, моей первой и, пожалуй, единственной возлюбленной. Улыбка, как сама Рикки, успокоила меня, и мне стало хоть как-то приятно на душе, но сейчас ее нет рядом, невозможно сейчас сказать, каково чувствовать нейтральность.

…

Не увидев, как передо мной мельком пробегали минуты, не видя чего-то удивительного или плохого, я оказался у входной двери и скоро в самом доме. Я сразу подошел к гостиной, которая по площади была совсем меньше, чем обычные дома или различные дачи, посмотрел на часы, пока они показывали спонтанное время: без семи минут полночь.

Тот сон, который так благодарен ему, что вообще приснился, имел также и минусы его. Пропустив ужин, я ужасно хотел есть. Того чудесного места, где, несмотря ни на что, давали нам вкусные надежды на жизнь, уже не было. Проходят часы, и скоро после завтрака или обеда эта конструкция исчезала, как будто ничего там и не стояло. Открыв холодильник и другие шкафчики, из всего, что могло тут находиться, был только хлеб, да и кусочек колбасы, а также рис, который неизвестно, сколько он там побывал, а посмотрев и понюхав другие продукты, поняв, не испортились ли они, были как съедобные. Мне ничего не оставалось, как сделать бутерброд и съесть его. В сухомятку я не собирался есть, в этом случае здесь находился также кухонный кран, откуда, к большому удивлению, лилась на вид прозрачная и жидкая вода. Чистая или непригодная для питья, я тогда не знал, однако особого другого выбора не было, поэтому вместе с тем, что мог приготовить, выпил также стакан воды. Вкус всего этого был отвратителен, хуже, чем можно было повторить у себя дома… потерянного дома. Однако, сколько бы не жаловался, это лучше, чем чувствовать нетерпеливый голод. На это все ушло меньше получаса. На часах давно пробила полночь. Начался новый день, поистине тайн и скрытых надежд.

К сожалению, в это время все обычные люди, проживающие в Японии, в этом часовом поясе, давно как крепко спят, не ожидая и никогда не считая, что эта ночь может быть для них последней. В это время ты не увидишь больше скопление людей на улицах, не услышишь крики, которые могут сильно не только помешать твоему сну и разбудить, но еще и твоей выносливости, ждавшей расслабление, когда получил негодование. Наверное, не нужно говорить, что в это время все дети давно уже спят. Это место никак не отличалось от всего мира, все также дремали и наслаждались тем, чего уже не будет. Только одна мысль о том, что эта ночь может быть последней, не давала мне уснуть. Находясь в сущей темноте, я видел все, как будто судьба дала мне дар, мой мелатонин был в норме, но что-то не давало мне заснуть. Этого не давала моя воля и собственный я, до конца веривший, что любыми способами мы останемся с Рикки живыми и все наши желания будут с ней исполнены. Даже те, о которых она тогда говорила. Люди созданы, чтобы любить друг друга. Любовь приходит, не нуждаясь возраста. Я люблю ее, маленькую девочку, где было столько же лет, как и мне, люблю Рикки, как обычное дитя, мы были как два дурачка, которые уже все запланировали в будущем… которого, может быть, не будет.

Как и она меня, наши чувства взаимны, я хочу, чтобы эти чувства надолго у меня сохранились. Я не знал, что от нас хотят, мы все обычные дети, ведем обычный образ жизни, никто из нас не отличается, тогда… почему нас считают избранными? Что ж… Если это и в правду так, не отменяет то, что времени было совсем мало, каждая секунда важна как мне, так и самой Рикке. Надо было действовать, иначе станет поздно.

…

Все мои предыдущие идеи сбежать были глупыми: не обдумав ничего хорошо, стало понятно, к чему все это привело. Я прилег на кровать и стал тщательно и подробно придумывать план побега, который будет намного лучше, чем все мои мысли.

План побега был поэтапный: во-первых, нужно узнать, где мы находимся: на суше или под землей, глубоко ли мы или выход находится перед нами. Во-вторых, узнать, кто они такие, кто привел нас сюда и для какой цели, сколько их и насколько опасны они. В-третьих, найти выход. На первый взгляд, план слишком прост, здесь нет ничего трудного, но, не зная никакой информации, все усложняется, и план становится бесполезным. Никто из нас не представляет, через что нам придется пройти, с кем познакомиться и, может, встретиться. Нет смысла создавать новые этапы плана, не начав с самого начала, с самого первого этапа.

Узнать, где мы находимся и поистине в каком месте, не так уж и просто. У нас нет никакой подсказки для этого, ничто не могло нам помочь, кроме как от безмозглого вопроса… как мы дышим? Действительно, тут нет ни окон, ни отверстий, ничего, что могло давать нам благородный кислород, находясь по землей, давно бы задохнулись.

Я не собирался в одиночку осуществлять план, понятно, кто придет мне на помощь. Настанет завтрашний день, настанет второй для нас завтрак, когда вновь увижу Рикки, когда наша попытка сбежать отсюда начнется. Ни один я не знал, спит ли она сейчас или нет. Кто знает, что она может в это время делать. Был хороший шанс прийти к ней, пока она еще не спит, и все рассказать ей, но, увы, ее молчание не дало этому осуществиться, я не был таким безумцем, чтобы вновь проходить домом за домом, чтобы в конечном счете найти ее. Я не знаю, где она живет, это уже стало невозможным. Мое терпение успокоилось, придется ждать мне до завтрашнего дня.

Не увидев этого, мой разум поглотил меня, что позже я сильно устал и смог спокойно заснуть. Ожиданий на этот сон никаких не было, всю радость я успел повстречать. Мне не приснился сон, которого даже не ждал, всего лишь черная пустота в глазах, где не было ничего. Странно, она была совсем долго у меня, но, однако, такой быстрой, что скоро, как будто закрыл глаза на неопределенное время, меня разбудило оповещение завтрака, оно жутко было громким. Они будут так каждый раз делать? Им самим это не надоест? Скоро с нами точно что-то случится, я это понимал.

— 12 часов утра — подъем и кушать.

Хоть мне и казалось все это, открыв глаза, вся моя энергия вернулась, я вновь был бодр и свеж, чего меня радовало. Радовало также то, что все мои мысли и планы сохранились, только не так, как было перед незамеченным сном.

Я без каких-то проблем встал из кровати, и не было никаких желаний что-то делать. Этот цикл повторялся, идентичность возвращалась раз за разом. К сожалению, здесь нам ничего не осталось делать, как по этому циклу продолжать жить.

Все шло, как и вчера. Идя по той самой тропинке, по которой иду не первый раз, я снова видел множество лиц, словно были уже мне знакомы, но из всех я не видел того самого лица, которым так сильно восхищался и любил, идя, можно уже сказать, к лавке или, проще говоря, небольшой конструкции в виде столовой, Рикки со мной не было. Первый раз она незаметно для меня встретила, и мы начали идти вместе, сейчас, окидывая своим мысленным взором, я ее не видел. Сознание говорила мне: возможно, я так и не встречу ее до прихода; причин много, почему я ее не встретил. Может быть, спит, а может, уже там. Всего-навсего нужно оказаться там, чтобы ответ сам пришел ко мне.

Я стал подходить все ближе и ближе к тому месту. Та самая конструкция, напоминающая некую столовую, вновь стала на своем месте, однако больше всего могу назвать трактиром или буфетом, чем иное мною сказано. Было много попавших на мой зрелый взгляд детей, но через их и через некоторое маленькое время, больше секунды, я увидел сидящую Рикки на нашем месте, где тогда ели. Не долго думая, что это может быть не она, я сразу хотел взять еду и пойти к ней.

Я подошел к ним, к тем людям, кому тяжело было взглянуть в глаза. Я снова посмотрел на них, мои руки никак не сдвинулись, когда один из них протянул мне еду без каких-либо слов. Он сам взглянул на меня, ибо по его корыстному взору было понятно.

Жаль, наверное, можно назвать печалью, что ему не кажется, что он раздает еду тем, кто могут не выжить и попросту умереть из-за них. Мне не нужно повторять, чтобы понять, что мораль такова, что у них никак не было этого. Не все люди грешны, многие прощены всемогущим, пока остальными правит собственный грех, который вскоре погубит их.

Я все же взял коробку с едой, наполненной различными и, наверное, вкусными ингредиентами, и стал направляться ближе к Рикки. Она сидела одна, не было проблем насчет места по соседству.

— Доброе утро, Рикки, почему одна?

Она все это время не видела меня, продолжая есть приготовленный неизвестно кем завтрак. Рикки взглянула на меня, не так, как всегда это делала. Она смутилась. Резкое появление дает испуг, но не смущение.

— Ах! К… К-Кайоши…! Это ты. Доброе.

— Была сильно голодна, что, не дождавшись, пошла сюда?

— Д-да нет… просто… не хотела тебя ждать.

— М? — я слегка удивился. — Почему же?

— Голодна была.

Рикки вела себя очень странно: сначала отрицание, потом принятие его. Ее смущенность увеличивалась, ее лицо приобретало другие цвета в виде смущенно-красного. Ее улыбку пока не было видно, смотря на пол, боялась посмотреть на меня. Почему? Когда я успел накосячить? Рикки чистосердечно мне призналась, и я нормально отреагировал на это, к чему такая боязнь? Не хотелось ее такой видеть, да и промолчать про это было нереальным.

— Что с тобой, Рикки?

— Д-да все хорошо, просто с той ноги не встала.

— Из-за этого не может быть того, что ты вся красная)

В виду моей небольшой колкости Рикки еще сильнее смутилась, сильнее, чем прошлый раз. Я не понимал, что с ней реально происходит, глядя на ее личико, полностью ставшее красным. Лишь одно дало мне ответ — вчерашнюю ночь. У Рикки нет причин для этого, если это все из-за ее слов, которые на самом деле были искренними и запоминающимися в моей маленькой жизни.

Мои занятые мысли прервались совсем другим, все же как-то я вспомнил о еде и начал открывать коробку. Увидев, что ела Рикки, я уже понимал, чего мне ждать от этого завтрака. Я открыл ее, там расположился этот начинающий надоедать рис, вместо овощей вновь кусочек мяса и, с удивлением, маленькая пластмассовая бутылка с каким-то соком. Необычно, если представлять, что было в прошлый раз и где находимся.

— Приятного аппетита. — произнес я и себе, и самой Рикки, которая так и не могла посмотреть на меня или сказать слова.

Когда я начал есть, Рикки осталось совсем чуть-чуть, чтобы доесть. Она продолжала ничего не говорить, странно, зная ее, в прошлый раз она кипела вопросами или счастьем, показывая с этим свою драгоценную улыбку. Может, реально не с той ноги встала? С самого детства я не верил преданиям. Ради того, чтобы это было правдой, я все-таки поверю ей, понимая, что все это единая чепуха. Я продолжал есть, пока Рикки неполноценно доела свою еду и не встала.

— Ты уже все? — продолжая есть, я спросил ее, ибо по ее было видно, что она была готова уходить.

— Да.

Лишь одно сказанное ею слово можно было охарактеризовать ее совсем другой.

— И что будешь делать дальше?

— Н-не знаю, вообще я хотела пойти домой. Мне не хочется что-то сейчас делать.

— Даже не подождешь, когда доем?

— Извини, н-наверно нет.

Рикки уже хотела попрощаться и пойти домой, еще чуть-чуть и это бы свершилось. И вновь событие повторяется. Она находилась в таком же состоянии, напоминая меня после обеда, только вместо печали и горе, одна сплошная смущенность.

Не доев, оставив коробку с едой, которую так сильно хотел съесть, вместе с ней встал и подошел к ней, взял за руку, чтобы она дальше могла пойти. Как и было сказано, я не верб преданиями и к ее неправдивым словам.

— Пожалуйста, Рикки, скажи мне, что с тобой?

— Г-говорю же не с той ноги встала!

Она посмотрела на пол и снова сильно засмущалась. Подумав еще, из всего у меня была одна причина, почему она так себя ведет. Теперь уже формально, без различных неподходящих и путанных мыслей.

— Это все из-за вчерашнего?

Рикки перестала смотреть на пол и очень незаметно кивнула мне, тем самым подсказав. Никогда не хотел представлять, что любимая подруга… будет избегать меня. Неужто это так? Но почему? Эти слова, эти прекрасные ее слова, вчера все было превосходно и без каких-то трагедий, но все равно она избегает меня.

Мы все тут дети, в эти годы нам никто не расскажет, как ведут себя влюбившиеся люди. Каждый из нас уникален, однако такие разные. Могу снова предполагать, по какой причине все это. Возможно, Рикки не смогла привыкнуть этому, сложно продолжать общаться нормально с тем, кому вчера признался.

— Я понимаю тебя…

Нескольких слов хватило, чтобы Рикки поняла их обоснование и посмотреть на меня, чтобы я смог увидеть ее лаского-голубого цвета взгляд, смотрящий на меня с лучшей пронзительности.

(Продолжил) — Не каждому это суждено привыкнуть, так что побудь пока-что наедине с собой. Когда уже будет все хорошо, то дай знак.

…

— Х-хорошо.

…

— Вот и славно.

Я не смог долго смотреть на нее и держать ее, как позже Рикки убрала свой взгляд и пошла по той самой тропинке, по которой я приходил сюда. Все шло, как вчера: скромность, одиночество ради покоя, ради самого себя. Только это было не со мной. Как и вчера, она смотрела на меня, как я шаг за шагом шел по тропинке домой, ныне все происходило наоборот, смотря на нее, как она шаг за шагом шла по тропинке домой. Вновь сев, продолжая доедать недоеденную мной еду, я снова задумался, однако вместе с этим почувствую то, что тогда почувствовала она.

…

Рикки была обычной девочкой, в самом раннем возрасте любила смотреть романтические детские фильмы, которые были для двенадцатилетним детям. Ее искренность была уверенной, но стеснительной. Она шла домой, в свой дом, которого ни я, ни другие здесь живые не знали, у нее сильно стучалось сердце, буквально боялась сказать мне слово, даже посмотреть мне так и не смогла.

Ночь не изменила ее, она лишь думала о том, как остаться в живых, как мы будем ходить по улицам, когда сверху нас будет падать лучи яркого солнца, как мы радуемся жизни. Где и как будем жить, ее никак не волновало, Рикки была готова на все уступки, чтобы выжить, чтобы всегда были рядом друг с другом, как не разлей вода. Я сам ничего не знаю, но можно ли это назвать настоящей детской любовью?

«Почему, почему… почему?! Что со мной происходит?» — спрашивала себя Рикки, не понимая совсем ничего. Вчера ей было все равно, что я отвечу на ее слова, которые невозможно отказать, она не могла уже скрывать то, что по-настоящему увидела во мне, почувствовала, что я особенный. Рикки не может остановиться и каждый раз спрашивала себя:

— В ту ночь он никак не отреагировал, как будто считает, что это лишь детские фантазии, но это не так! Может, это вообще не взаимные чувства, вдруг у него нет чувств ко мне? Я… я не знаю. Пожалуйста, Кайоши, скажи мне!

В ее голове было много вопросов, из-за этого Рикки хотела плакать, хотела спрятаться за то дерево, где тогда все началось, хотела, чтобы вновь это повторилось, вместе с этим и все мое счастье.

…

Я доел свой завтрак, не ответив ни одного моего вопроса, не зная, что мне дальше делать, ведь все увлечения или идеи придумывала Рикки. Настал момент, когда придется пойти домой, когда так сильно этого не хотелось. Был только один выход — я вновь решил прогуляться, только совсем один.

Я считал, что скука и смерть — самые главные для меня враги, которые могут быть здесь. Никто не хочет умирать под симфонию меланхолии. Я ничего не слышал, кроме своих шагов и далеких голосов неизвестный детей, произнесенные и продолжают издаваться издали, совсем непонятно, где.

Продолжая бродить, смотря все вокруг, что встречало меня на пути по плохо знакомой тропинке, с мыслями, что сегодня не случится того, чего так сильно ждал. Даже в тяжелые минуты я не мог забыть о том, что может нас спасти. К несчастью, именно сегодня я хотел поговорить с ней насчет плана побега, только этому не суждено сбыться, сколько бы я не желал этого.

Вполне вероятно, я совсем устал от этого, от множества моих неразгаданных вопросов, и, не придумав ничего, чтобы где-то остановиться, я лег на шелостлиевую траву, расположившуюся около проходящей тропинки. Она была чистой, чувствовалось ее концы, ощущая ее поддельной. Мой разобщенный воззрение и сам взгляд был на потолке, глядя на вершину этого куба, до которого метров пять или шесть это точно. Я ни о чем не думал, положив руки на голову ближе к затылку, глядя на неизвестную точку на потолке, которая ничем не отличалась. Можно сказать, убивал время.

…

— Ты здесь один?

Вдруг кто-то задал вопрос, он был задан именно мне, ибо я больше не слышал никого, кроме себя и другого ребенка, кем, к большому удивлению, не была Рикки. Этот голос не был похож на нее, совсем другой, которого я еще не слышал.

Я убрал взгляд из потолка и, слегка подняв голову наверх, взглянул на ребенка, издавший мне вопрос. Как и ожидалось, это была не Рикки, а совсем другая девочка того же возраста, как я, которая стояла передо мной. У нее были белые длинные волосы, это не было странно, здесь каждая девочка имела такую длину волос, и, как все, была одета в белое длинное платье. Она представилась вовсе белой и яркой. Я ее видел впервые, за все часы, может, и дни я ее не видел и никогда не встречал. Это дало мне толчок к серьезной настойчивости.

— Знакомы? — спросил я ее.

— К моему сожалению, нет. Я шла к себе домой и увидела тебя лежащим, поэтому мое любопытство спросило тебя.

На удивление, в ее голосе я слышал другую ноту; неизвестная девочка, стоящая передо мной, выглядела на вид грамотной и спокойной, тот самый продолжительный тон был тише, чем у Рикки, не было того, как с ней, которая могла в любом тоне произнести все, или в счастье и большой вспышки радости, или же, как сейчас: смущенность и стеснительность.

Первые секунды она уже не была мне интересна, из-за того, что я летел в облаках, я не понимал, что делаю. И не зря, ведь через мгновение пришло осознание — она мне нужна. Почему и зачем? Это было очевидно. Ради плана. Лучше, когда, кроме Рикки, найти еще тех, которые увеличат шанс на взаимопомощь и на сам побег отсюда. Также, вместе с этим, был шанс завести себе нового друга. Один хорошо, два еще лучше. Я ее не знаю, как уже было сказано, я ее впервые вижу, но этого хватило, чтобы понять, что лучше попытаться втроем, чем, собственно, вдвоем.

Спустя небольшой паузы между нами, как будто наш незаконченный диалог был закончен, пока это было не так, я встал и стал идти к ней на встречу.

— А ты сама что одна?

— Я плохо дружу с дружбой, не суждено мне этого. — ответила она мне, скрестив свои ручки и держа их снизу.

— Почему же?

— Без понятия, я пыталась сделать это, пообщаться, однако так и не выходило.

…

— И это твоя новая попытка?

— Угу. — скромно она ответила. — У меня не осталось больше тех, с кем можно было поговорить. Уже нет.

…

— Мы все здесь одиноки, у каждого такая судьба, ты не одна такая.

— Знаю.

Я неожиданно удивился.

(Продолжила) — Я удивлена, что ты это понимаешь, если посмотреть на всех остальных. Где-то мы схожи с тобой. Не хочу эту схожесть терять.

…

— Да. Соглашусь. Тебя как звать?

— Шана, Нодзоми Шана.

— Танака Кайоши, будем знакомы.

— Несомненно)

Увидев всех, кто находится здесь, большое количество шестилетних детей, находящиеся взаперти, как и та самая девочка, и Рикки, поняв их состояние, она была удивительной находкой в виде осмысления реальности. Радость поднялась, когда я смог встретить понимающего ребенка, такого трудно отпустить из рук.

Она улыбнулась. Вот так легко я смог найти себе друга, когда раньше такой возможности нет. Может, я могу дружить с особенными детьми, с… избранными? Может, у нас есть какая-то связь? Я никогда не понимал обычных детей, веселых, не думающих ни о чем, к тому же зачем им это? Понемногу я начал сознавать, кем я могу быть в действительности.

И в правду, это место я просто ненавижу, здесь я потерял все, что тогда у меня было, и здесь потрачу свои недолгие дни жизни. Но… здесь я смог выполнить давнюю просьбу моей покойной мамы. Они вместе с моим отцом старались подружить меня, чтобы я был счастлив, однако ничего так и не выходило. Я никогда не прощу того, что они сделали с ними, только… не могу быть зол на то, что я смог найти себе друга, даже не одного, а двух, которые останутся со мной еще долго, очень долго.

…

— Хотелось еще подольше побыть, увы, не подходящее время. — сказала мне она, чье имя стало мне доступным, чье имя было Шана.

— Почему? — удивленно я спросил ее.

— Я не думала, что судьба так сложится, что я встречу тебя. Мне нужно домой, вместе с тем боюсь, что мы больше не увидимся.

— Не бойся, я ведь никуда не убегу.

Шага маленько хихикнула, в связи с тем также снова улыбнулась.

— Ты прав, только это не ответ к моему вопросу. Если ты уйдешь, то когда судьба сможет вновь встретить нас?

— Все может быть. Полагаю, только к буфету.

— Ты тоже так зовешь это место? До чего мы сходны, Кайоши) … Не предполагала, что найду того, с кем будет приятно пообщаться.

— Не нужно предполагать, такие, как ты, я искал.

Мои слова имели двойной смысл. Шана, не поняв нужного, не сильно покраснела, не так сильно, как было утром с Рикки.

— П-правда?

— Да. Только есть один вопрос.

Ее краснение, как само волнение, быстро ушло, когда я ее не спросил.

— И о чем же, мой друг?

…

— Ты хочешь выжить?

…

Все ее мысли о том, что я мог тогда ей сказать, мгновенно пропали. Именно этот смысл был от моей фразы, больше никакого. Шана замерла от вопроса, считая его с подвохом, в котором этого не было. Такое ее состояние не было долгим, она тотчас ответила мне спокойно.

— Да.

— Понятно. Тогда мне стоит тебя ожидать.

Это было очевидно, что она скажет это, а не совсем иное, что тогда говорила мне Рикки. Поначалу, если считать ее с Шаной, они были тем же афоризмом, где я не был ни Шаной, ни Рикки. Она поняла меня с первого раза, поняла, чего я хочу от нее и чего хочу добиться. Вместо детского страха на ее лице было хихиканье, не то, как будто ей все равно, оно было понимающим. Мои молитвы постепенно становятся услышанными, когда просил встретить того, кто сможет нам помочь.

Это быстро закончилось. Шана пошла по ее нужному направлению, не ведая куда. Ее снежные волосы были единый случай, будучи ребенком, я никогда не знал, что такие люди с такой окраской волос есть. Она выглядела редкой, да и красивой, и хорошо общительной, где в ее речи можно ясно увидеть воспитание и грамотность. Меня это удивило, понимая, что ей всего шесть. Что бы я не говорил, Шана для меня была обычным другом, новым другом, которого знаю меньше часа, и кусочек от ключа спасения. Здесь нет ничего, что может связываться с влечением.

…

До обеда было еще больше двух часов, в прошлый раз я, по вине самого себя, по вине своего сознания, не особо понимал важность обеда, когда он будет и что там будет. Я не знал, как мне попросту убить время. Продолжать лежать или размышлять подробности к моему неготовому до конца плану особого смысла нет, когда до первого пункта еще далеко-далековато, когда, найдя третьего помощника, нужно встретиться и поговорить не как обычные дети, а те, кто понимает, что наша шалость и веселье убивает надежды на то, чтобы все это мы могли осуществить не здесь, а на воле, на освободившейся воле. Все, что может нам помешать или разрушить, это не до конца разобравшимся в состоянии Рикки. К несчастью, с ней сейчас нельзя нормально пообщаться, ее избежание не понятно, от чего мало-помалу усугубляет время, и когда все это закончится, я не знаю, и, может, никто не знает. Чем раньше, тем лучше.

Я не остался там, придя домой, идя десять или больше минут, я стал думать, чем бы мне заняться в эти часы. Возможно, я один был единственный, кто вспомнил, что у меня, как и всех детей, был телевизор. В первый день, когда я здесь оказался, я сразу увидел его и, посмотрев несколько каналов, больше его не использовал и не включал. Странно, но я забыл про него.

Включив и выбрав неизвестный канал, я начал делать то, что делали все остальные, начал убивать скуку, смотря телевизор. Это были обычные мультики, которые я пересмотрел тысячу раз. Даже так, мой мозг расслабился, как и мое тело, как и сам я. Новые мысли перестали появляться — так я хотел просидеть до обеда, пока не услышу долгожданного оповещения.

…

Врать никогда я не умел, но эти, на первый взгляд, длинные два часа были абсолютно быстрыми. Может, их идея насчет телевизора являлась хорошей, мы стали переставать помнить, что тогда с нами случилось. Они были правы, только тут же ошиблись со мной.

— 2 часа дня — обедать.

Сквозь включенный телевизор, громкость, которая была не такой сильной, спустя время я все-таки услышал оповещение. Вот и прекрасно. Хоть каждый из нас превысил норму за просмотром телевизора, мои глаза не болели и никак не испортились, они были в норме. Вместе с этим я уже проголодался, выключив телевизор, я открыл дверь и, словно дежавю, пошел к той самой конструкции, названной мной буфетом, где, надеюсь, еще раз хорошо покормят. Интересно, что нам сейчас дадут?

Из всего мне хотелось особенно встретить саму, долго не появляющиеся Рикки. Принцип был прост — мне нужно познакомить ее с Шаной, надеясь, что они поладят между собой. Я продолжал идти, ни Рикки, ни Шану так и не встретил, в моей голове думалось, как мне совершить их встречу гладкой и с хорошим завершением, без внезапных происшествий.

Недолго думая, я пришел к тому самому месту, посмотрев на остальных детей, их было не так много, как сегодня утром или вчера вечером. Куда они делись? Больше всего я хотел узнать, успокоилась ли Рикки или нет. Было много причин для такого небольшого переживания: без нее как-то не так, я чувствовал ее счастье и радость, из которой капелька могла войти в меня. Неспроста она сказала: «Если грустить, то уже можно сразу смириться о том, что ты сможешь выжить. Ты уже проиграл. Надо искать в плохом хорошее.»

Я подошел напрямую к, можно сказать, буфету, снова увидел их, увидел, как тот самый, который был правее, протянул мне коробку. Не делая, как прошлый раз, я без сложностей взял ее и стал подходить к свободным лавочкам, точнее к той самой, о которой уже не первый раз упоминал. Присев, я открыл ее и увидел набор Тэйсёку: снова рис, мисо-суп, а основным блюдом было мясо с сезонными овощами. Я знал, что это такое, мне не впервые это есть. Одновременно с этим лежала также еще… железная вилка? Она была сделана из металла, но какого? Еще раньше, до всего этого, я задавал такой вопрос своей, до сего часа живой матери, когда она ответила, что всегда делают из нержавеющей стали. Вместе с вилкой была того же металла ложка и деревянные палочки.

Я начал есть, суп, на удивление, был горячим, а самое главное — вкусным. Предшествующий раз мне не удалось понять его настоящий вкус, сейчас я смог все распробовать. Не зная, почему, я смирился с тем, что они могли отравить его, что-то сделать с самой едой. Какой толк от этого? Мертвить наших родителей, отвести нас в место заточения, чтобы позже отравить? Как это глупо. У нас есть время, чтобы наслаждаться ею, когда через неделю придется опасаться того, что могут нам дать.

…

Здесь я был один, продолжая сидеть, не видя вновь этих двоих: ни Шаны, ни Рикки, которая после моих слов стала ко мне приближаться, находясь не так далеко от меня. Я посмотрел на нее, а она тоже на меня и опять начала смущаться, даже издалека было видно. Но все же она продолжила приближаться ко мне, держа себя за руку и повернув свою голову в другую сторону. Значит, ничего не изменилось, мои надежды провалились, остается только уповать, что все поменяется ночью.

Она взяла еду, однако не так, как я видел прошлый раз. Ее улыбка пропала, может ли быть, что она стала мной? Посмотрев на нее еще раз, увидев это, Рикки не так сильно покраснела. Она хотела мне что-то сказать, хотела дать какой-то знак, но у нее не получалось. Может, мне кажется, или она ждет от меня какого-то ответа?

К сожалению, в эту минуту и последующие я не смогу насладиться едой вместе с Рикки. Она, взяв коробку, направлялась в другое место, села не так сильно далеко от меня, где-то на три лавочки вперед. Она сидела одна, как и я, не смогла привыкнуть к тому, что сейчас происходило. Жаль, что я не знаю, что может находиться в голове у шестилетних девочек.

Продолжая есть, я частично смотрел на нее, желая подробно узнать, о чем сейчас она думает. Глядя на нее, я больше никого не видел, и весь взгляд был только на нее, но частично я прекращал, чтобы взять ложку чудесного супа и съесть. Я видел, как Рикки грустила, и хотел сделать для нее что-то, но не могу. Она не может так легко со мной общаться, хочет, но почему-то боится. Я много раз задавался вопросом, почему, но всегда был и тот же ответ.

…

— Как хорошо, что я тебя нашла, Кайоши) — прозвучал тихий и ласковый голос в мою сторону.

Я посмотрел на того, кто это сказал. Повернувшись, это была Шана, неизвестно когда и откуда пришла. Она уже взяла коробку с едой и пришла ко мне.

— Куда я денусь по твоему?

Шана вновь слегка хихикнула.

— И в правду)

Присев ко мне в противоположную сторону, она начала позднее меня открывать коробку. Открыв, она сразу увидела внутренность коробки, что там лежало, после этого взяла первичные блюда в виде того самого супа и той самой металлической ложки.

— Приятного аппетита. — произнесла она, хлопнув по ладошкам, и присоединилась со мной есть.

После того, как Шана пришла и села ко мне, Рикки в прямом смысле слова не убирала взгляд от нас. Я хотел любым способом сказать ей, что я нашел нового друга, стремился познакомить их, чтобы те сдружились, ведь сами понимаете, до чего может дойти, что может на ум у нее прийти. Не дай бог, она подумает, что я ее бросил и нашел замену. Ну не думай о таком, Рикки! Все-таки ревность опасный элемент в любви.

…

Сама Шана не была такой радостной, лишь спокойная улыбка от еды. Мной не было ничего изменено, меня нельзя назвать грустным или счастливым, я был сильно рад, когда у меня появился еще один друг, но только эта радость была не снаружи.

Перед нами была тишина, пока, спустя время, она не спросила меня.

— Я хотела тебя спросить. Может, он будет глуп, однако ты имеешь еще друзей?

— Да, только тут все сложно.

— Почему? С ним что-то случилось, что так мне говоришь?

(Почесав голову) — Как бы сказать…

Увы, я не могу рассказать ей настоящую истину того, что сейчас происходит. Сказать, что моя подруга Рикки избегает меня из-за того, что она мне из всей искренности призналась в любви, проиграв стеснительности и смущенности, душа никак не дает сделать этого.

— Надеюсь, что с твоим другом все будет хорошо, главное нам в это верить.

— Не переживай так сильно, с ней все хорошо.

— Значит, правильно называть ее подругой)

Если мы начали про нее, то нужно проговорить, что Рикки продолжала с самого начала не отводить от нас свой взгляд, продолжая смотреть на нас. Я увидел, что она начала еще сильнее грустить, ее мысли пошли совсем не туда, куда нужно. Было понятно, о чем она сейчас думала. Ела ли она тогда, никто иной не знает.

…

Обед шел недолго, впоследствии нашего малочисленного общения, где мы редко что-то говорили друг другу, поедая остатки отданной нам пищи, наши коробки стали пусты. Не зная, как она, но все, что мне казалось нужным, я сохранял. Шана, полностью сыта от обеда, встала и сказала мне:

— Благодарю, что составил мне компанию, только мне уже пора.

— Пора? Куда именно?

— К моему сожалению, домой. Нужно возлагать надежды, что мы еще встретимся.

— Не нужно так говорить, как будто мы сегодня умрем.

…

— Ты прав. Не нужно так говорить. Надо верить в лучшее.

Она повернулась в другую сторону от меня, повернув также и свою голову, как вдруг остановилась и спросила:

— Когда ты сможешь познакомить меня с твоей подругой?

— Не знаю. — подумав еще, я сказал. — Завтра.

— Хорошо, тогда я уже пойду. Увидимся еще, Кайоши.

Я помахал ей, когда она сделала то же самое и мне. Улыбнувшись друг другу, показывая не лучшую свою, но дружескую улыбку, мы были готовы разойтись. Шана начала помаленьку с маленькими шагами отходить от меня, направляясь в иное место, а я хотел подойти к Рикки, сказать ей все, без лживого вранья, хочу, чтобы было все как прежде. Двойного счастья без первого разочарования никогда не суждено осуществиться.

Она уже пошла, пропала из моего поля зрения, вместе с ней настал и момент, которого так сильно хотел. Однако, повернувшись к Рикки, к тому, кто стал поистине дорог, даже не общаясь больше полудня. Я никогда тогда не узнаю, что она чувствовала, глядя на нас, как я, не говоря ей ничего про Шану, про моего нового друга, ключ к шансу спасения, ключ к продолжению жизни, сижу и, приподнимая улыбку, ел вместе с неизвестным ребенком, дружно говоря о чем-то. Мне было неловко и стыдно, потому что все это, вся эта впадина была только из-за меня. Если было так легко сказать все ей, тогда этого бы не случилось. Повернувшись к ней… ее там не было. Лавочка, где она находилась, была свободной. Я не смог сказать ей того, чего так ждала Рикки. Все стало намного сложнее. Она была глупой шестилетней девочкой, мы все были глупы. Все стало намного хуже.

…

Находясь без всех, я был один, окружен уходящими детьми, где позже к ним присоединюсь. Было все размыто, я плохо помнил, сколько и как добрался до дома, что я уже находился перед ним.

Войдя, была только тишина, свет не мог полностью осветить комнаты, была полупрозрачная тьма. Цикл продолжался: телевизор включен, лишь сидев около него, я не понимал, что там тогда шло. Мои глаза направлены на большой экран, весь звук, идущий ко мне, становился туманом или второстепенным шумом.

Ни помощи друзей, не зная, где они сейчас находятся, ни их слов и общения мне не хватало. Я не смогу повседневно так проживать, ничего не совершая, как сидеть и всматриваться в отвлекающий от всех телевизор, только выбора у меня особого не было, как с болью и отчаянием не прерывать начатое. Если ты помнишь все подробности того, как ты проснулся, твой день был зря прожит.

…

С трудностями, но я смог пережить этот избыток мертвой скуки, что настал третий момент, чтобы подняться и услышать это неповторимое извещение.

— 8 часов — ужинать.

Оставив нас без всего, кроме того, что может работать бесконечно, мы быстрее умрем от нашей тягомотности, чем от их рук. Выбора особенного не было, даже при моей сытости я открыл дверь и, снова увидев всех, тех, кто каждый час шел, пошел.

Всему не нужно описание, как и этому короткому времени промежутку, когда такого интересного ничего не произошло, не встретив в какой раз никого. Мною, как и моя память, был запомнин путь, все мои шаги и секундные минуты стали для меня быстрее, что могло быть у меня в жизни.

Я пришел к этой конструкции, она повторно, в очередной раз, была расположена здесь. Из всех детей на том самом месте, называя лавочкой, сидела первее всех благополучаня Шана, она давно взяла еду, которая находилась в той же коробке, и, не открывая ее, не боясь, что она может остыть, ждала меня. Я ожидал Рикки, был готов увидеть в любом месте, только такого не случилось. Вновь. Она так и не пришла, сколько бы не сидели здесь и не дожидались ее. Это был плохой знак для меня, знак того, что, может, все ухудшилось.

— Я ждала твоего прихода, Кайоши. — произнесла Шана.

— И тебе тоже привет.

Сказав друг другу приятного аппетита, уже ничего не дожидаясь, открыли по коробке и начали есть. Это отрицательное разнообразие меня вымотало: нас кормили как животных, давай одну и ту же еду, где был рис и различный мисо-суп, однако сегодня вечером все изменилось. Разглядев, там лежали суши с соевым соусом и сок, похожий на яблочный, и, попробовав его, я был прав. Здесь было достаточно мало того, что могли нам дать, если взглянуть на все прошлые блюда. Не думал, что начну выставлять свои приоритеты.

— Слушай, Кайоши, — назвав меня снова по имени, произнесла она. — Может расскажешь про свою друга?

— Она тебе интереса?

— Я хочу только знакомства. Здесь нет никакой интересности. Сам понимаешь, вдвоем мы ничего не сделаем.

— Что именно сделать?

…

— Противостоять им. Мы беспомощны перед ними, только объединившись у нас все получится. … Я рада, что смогла сдружиться с тобой, смогла выбраться из временного одиночества, когда сказал, что ты не один. Ты понимаешь, куда мы попали, чего меня еще сильнее радует.

— Если я бы это не сказал?

— Тогда была совсем другая история. Надеюсь, что твоя подруга понимает этого.

Надеяться? Сколько мы не были друг для друга, я знаю — Рикки хочет сбежать, сбежать со мной и, наверное, еще и с ней, если сдружатся, но… хочет ли она этого по-настоящему? Все эти дни я пытался добиться этого у нее, пытался сесть вместе с ней и поговорить об этом, но, к несчастью, у меня не выходило. Пока ее ответа нет — нет и самого действия.

…

На этом маленький диалог был завершен. Дальше мы просто доедали нашу еду, не задавая каждому больше никаких вопросов.

Я уже говорил, что хочу познакомить их, но, может быть, что Рикки не так меня поймет и знакомство пойдет все не по плану. Этот день был для меня длинным, который еще продолжался и не был законченным, пока с Рикки происходит непонятная ситуация, то избегает меня, то, может быть, ревнует. Мир никогда не поймет необычных нас, шестилетних детей, особенно девочку, чье имя было сказано мной тысячу раз, чье имя было Рикки. Чтобы начать мой план, придется сконцентрироваться, чтобы разобраться с ней до конца.

…

Еда была вкусной, вкуснее, чем обед, только я не получил никакого удовольствия. Этот ужин был для нас быстрым, если учитывать саму порцию подачи. С Шаной было интересно проводить время, интересно представлять и понимать своего нового друга, который может помочь, но все равно было не то, к чему я привык. Все было не так, как прошлые разы.

— Мы будем всегда здесь встречаться? — спросил я ее.

— Может быть, только тут мы открыты, чтобы встретиться.

…

— Я хотела тебя еще спросить. — резко она продолжила. — Мне хочется побыстрее обо всем поговорить, так что насколько вероятны твои слова насчет твоей подруги завтра?

— Ты будешь каждый раз спрашивать меня?

— Угу. Ты прости меня за это.

— Тебе не нужно извиняться. Я тебя понимаю.

— Хорошо. Выходит, нам суждено увидеться завтра утром?

— Да.

— Приятно это слышать.

С ней было хорошо, только настало мгновение, и нужно прощаться, веря, что завтра каждый из нас откроют глаза.

— Всего наилучшего, мой друг. — приподнимая улыбку, сказала мне напоследок Шана.

Все же она начала идти домой, мне тоже ничего не оставалось, как взять пример с Шаны и тоже сделать это. Встречаясь не так часто, мы вновь и вновь прощаемся. Этот круговорот встреч неизбежен, никто не знает, сколько так будет продолжаться.

…

Моя жизнь стала бессмысленной, у меня были цели, только что мне делать, помимо них? Придя домой, я осознал, насколько мы бессильны. Все вещи, находящиеся здесь: бесполезный телефон, который не был старым, не кнопочным, являясь современным смартфоном, по которому невозможно что-то сделать, телевизор, где ничтожно малые каналы не давали уже какого-либо интереса. Я задумался: нас примерно пятнадцать детей, у каждого имеется небольшое временное жилище, по тем самым электроприборам, в виде того самого телевизора и телефона. Зачем им все это? Зачем столько денег тратить? Ради чего-то? В мой ум пришло, что мы можем быть не первыми, кто здесь находится, кажется, до нас были кто-то, но кто? Неужели, что это место не одноразовое? Прошло несколько дней, и все равно не могу понять, что они от нас хотят. Лишь два слова сломали мне рассудок. «— … Ты избранный.»

Я думал на счет этого слишком долго, я снова попал в то состояние, где не видел время, не понимал, какой сейчас час. Спать мне никак не хотелось, меня ничего не может вымотать, даже свой разум. Если нашей встрече и диалогу с Рикки быть, то чувствую, что эта ночь будет не простой. Придумав вопросы, я был готов к разговору. Он был важен для меня, не только мне, но и самой Шане, которого никогда не видела ее в лицо, но хочет познакомиться с ней, чтобы спастись. На часах без десяти пять. Пора. Пора выходить.

…

Лишь одного я боялся, что Рикки не придет, чего нельзя было верить. Думаю, не зря она каждый раз мне говорила о любви к таким прогулкам, однако если так все произойдет, боязнь станет реальностью, то наши отношения могут ухудшиться, боялся, что могу потерять того человека, который по-настоящему любил.

Я стал приближаться к точке назначения, туда, куда приходилось идти не первые. Прошлый раз она меня дожидалась сонной, что смогла там и заснуть. Понимая того, о чем будет разговор, какая будет там напряженность, такой глупости от нее не предопределено увидеть.

Запомнив дорогу по памяти, идти мне еще не так далеко осталось. Я быстро оказался там, где должен быть. Зная Рикки, которая никогда не любила куда-то опаздывать, я ожидал ее там встретить, но нет. Ее там не было. Я не считал, что она не придет, присев, я стал ждать ее.

Прошла минута, затем вторая, пятая и десятая, ее так и не было, и не было. Не понимая, сколько сейчас времени, я не мог предугадать, опоздал ли я или пришел раньше назначения. Даже так я до конца верил, что она придет, и просто ждал с надеждой. Не знаю, как мне сказать, насколько этот обычный и душевный разговор может решить множество проблем, не знаю и, может, еще скоро не буду знать, что такое избегать человека или хуже — ревновать. Кто бы знал, человек ревнив не тогда, когда любит, а когда хочет быть любимым.

…

Не долго ожидая, подождав еще N количество времени, которое было меньше получаса, но больше десяти минут, я увидел шаг за шагом подходящий ко мне неизвестный силуэт, где все ближе и ближе вырисовывалась истина, где позже я мог разглядеть в нем Рикки. Не все потеряно, как я начал уже думать.

— Ты все-таки пришла, Рикки). — встав из лавочки, спокойно, вместе с этим и радостно произнес я ей, которая наконец подошла ко мне.

— Мне некуда деваться. Все-таки ты знал, что приду.

Приподняв первый раз улыбку, она тут же убрала ее. Возможно, улыбка Рикки прилепилась в моем мозгу, что конкретно не привычно было видеть ее такой. Мы оба присели: я на правую сторону, Рикки на левую.

…

Мои заготовки, все мои мысли, как сделать все гладко и без жертв, остались в голове и ждали подходящего момента, когда нас охватила туманная тишина, не слыша ничего, ни криков или слов детей, которые находятся в своих домах, и никому не было известно, что они там в это время делают, чем занимаются. Я понял, что Рикки не собиралась первой начинать эту тему, то ли боялась, то ли ждала от меня самого ответной реакции или решения. Собрав свою волю в кулак, я начал:

— Слушай, Рикки…

— Не надо это говорить.

Я удивленно посмотрел на нее. Моя собранная воля мгновенно разрушилась, как карточный домик. Из тысячу разнообразных идей того, что может случиться в этот не ждущий час, осталось только меньше пяти.

— Я знаю, что ты хочешь сказать мне, но… я хочу сказать первее.

За нынешние секунды я не только считал себя облаженным, но и тем, у кого вернулась вновь вера. Рикки еще не много постояла, я считал, что она, как, собственно, и я, ждала момента, чтобы взять всю волю в кулак и решительно начать говорить то, что я тогда хотел сказать ей, однако… вовсе нет. Она точно не понимала, что за сегодня происходило, как, собственно, и я, понимала, что я не такой, не могу отпустить свои удержанные верные слова в себе на волю, понимала, что я совсем другой. Хороший. Добрый.

— Я не понимала, почему все это происходит, почему я так себя веду, убегают не только от тебя, но и от самой правды. Я стала все больше и больше осознавать, почему.

— Так и почему?

……

— Я сама не знаю, как это вышло, но… все из-за тебя, Кайоши.

Все… из-за меня? Даже при очищенном от всех заготовленных ранее мыслей, я так и не понял ее слова, эту мелодию донесения до меня истины.

— Все началось с того, что я вчера говорила. То, что я говорила тогда… — было настоящей правдой. Здесь не было никакой ошибки, может я и дурочка в эти годы, но никак не могу подменять то, что я чувствую. Это все по-настоящему, это не может быть что-то другое… Я… … люблю тебя.

……

— Но… это не ответ к моему вопросу, ведь… настоящий ответ к нему, это то… любишь ли ты меня, как я? Любишь ли меня по-настоящему или же вообще нет ничего? Тогда… ты мне ничего не сказал…

Она не плакала, она даже не пыталась сделать это, я видел, как она уже страдала из-за этого, как, прикладывая силы, пыталась чего-то добиться, но у нее не выходило. И… это все? Из-за одного вопроса она меня избегала целый день, не дав ни одной подсказки к разгадке? Это нельзя сказать моим косяком, что, не сказав этого, я ее продолжать любить. Она попросту не знала этого, когда я скрывал этого, тогда я эту скрытность раскрыл ей.

Поняв, что все было намного проще, что я даже не понял этого, я засмеялся.

— Ну и глупышка ты, Рикки)

— Ч-что…?

Ее реакция была бесценной: смотря на меня, она еще сильнее была в недоумении и сильнее начала нервничать, считая, что сказала не то, что нужно до меня донести.

— Из-за этого ты избегала меня, из-за того, что ты не знала моих настоящих чувств и не могла попросту меня спросить? Ну ты и даешь. Хотя я могу понять тебя. Ты боялась другого ответа, боялась, что наши чувства будут не взаимны. Если моих слов хватит, чтобы убедить тебя в обратном, то…

Приблизившись к ее лицу, я сказал это:

— Я тоже люблю тебя, Рикки.

Она засмущалась, было понятно, что она так и сделает. Я больше не боялся, что наши чувства могут быть разными, мне больше нечего бояться. Все это только меня развеселило, я не чувствовал этого больше нескольких, к сожалению, дней, пока стеснительная Рикки продолжала находиться в таком состоянии, когда не может сказать ни слова, не заикаясь и посмотрев мне в глаза.

— Дурак ты, дурак! Значит… я повела себя как настоящее дитя. Мне еще стыднее. П-прости меня за это, Кайоши.

Закрыв себя руками, она начала понимать, какое представление не только для меня сделала. Это было стыдно, но я могу ее понять.

— Тебе не надо извиняться.

— П-правда…?

— Да, все в порядке.

Она обняла меня. Видно, что она хотела это сделать, осознав раскрытую наконец истину. Не буду врать, мне было приятно. Лишь ласковых ее слов не хватало, когда она их произнесла.

— Как же хорошо, что это так.

Она продолжала меня обнимать, я чувствовал, как ее гладкие руки касались моей спины сквозь мою белую тонкую футболку. Значит… конец этому недоразумению? Нам больше нечего скрывать? Теперь каждый из нас знает, что важен друг для друга, что не бросим друг друга ни за какие уступки. Это не было все никаким детским концертом, никто не знал, но это было детской мечтой, ставшей любовью.

…

Прошло еще несколько минут, как мы перестали обниматься, и мы с Рикки, ничего больше не делая, сидели на той самой лавочке, не вставая ни на секунду. Она больше не избегала меня, она не пыталась совершить это вновь. Вся ее смущенность и стыд пропал, я увидел Рикки прежней и красивой.

— Кстати, — резко сказала Рикки, — Если все пришло как прежне, то… расскажи-ка про ту девочку с белыми длинными волосами, которая садилась к тебе.

— Я так и знал, что ты спросишь про нее, когда ты от нас глаз не сводила.

— Дурак ты! — снова она повторила это. — Скажи уже!

Слегка усмехнувшись, я сказал ей:

— Хорошо, скажу. Я встретил ее сегодня утром, хотела подружиться со мной, потом сама уже знаешь. Я хотел познакомить вас, только, увы, не получилось.

— Ну прости меня! — поняв смысл моих конечных слов, стыдно ответила Рикки.

— Хорошо. Если ты начала, то… на самом деле ревновала?

Я ожидал от нее возвращенную смущенность, назовет снова дураком, но… этого не произошло.

— Сказать честно… нет. Конечно, была капелька чего-то похожего, можно назвать это завистью. Теперь мне все равно, что это было тогда. Теперь я знаю, что ты меня любишь.

Я улыбнулся ей, сделал то, что было давно забыто. Рикки смогла вернуть мне это, и не только: и одинокое счастье, и чувство радости и веселья. Я благодарен ей, я благодарен тебе, Рикки.

…

…

Это все могло закончиться, каждый рад тому, какой был конечный исход того, чего так сильно переживали. У каждого не остались ни вопроса, ни различных претензий… кроме следующей секунды. Я слушал все, что она говорила, запомнил все ее слова, чтобы позже спросить ее:

— И еще хотел тебя просить.

— Говори, я слушаю.

— Ты сказала:

«Значит… я повела себя как…»

— …Настоящее дитя. Что ты имела в виду, когда говорила это?

— А. Ты про это. Ты еще не понял?

— Что… именно?

— Мы здесь оказались не просто так. Мы… необычные дети, мы… не как все. Не хочу этого говорить, но…

Не понимая ничего из ее слов, она, не хотев и никак не желая этого реально говорить, произнесла:

— Мы… избранные.

Избранные…? О чем она говорит? Перед смертью моя мама также говорила, я спрашивал себя, что это означает, то и Рикки начала говорить об этом тоже. Я все смог узнать, кроме того, куда мы попали и что хотят от нас, и… кто мы на самом деле такие.

Глава 4 - Друзей так много не бывает.