Я никогда не задумывался, однако скоро мне стало интересно, сколько нас вообще здесь. Поначалу я считал, что лишь один такой, кого назвали избранным, такой, чьи родители были безжалостно убиты, такой, которого отвезли, отвезли туда, кто никто, абсолютно никто не знал, куда. Мое удивление всплыло настолько сильно, когда я оказался в большом железном кубу, не давая ни единого шанса оттуда выйти. Может, такой городок сделали именно для меня?

Мое мировоззрение изменилось, когда, перед первой встречи с Рикки, я ходил и бродил по той же тропинке и стал замечать детей в больших количествах: один, два, пять… восемь. Я никогда не думал, что я стану тем, кем никогда не думал, только кто бы мог подумать, я, будучи таким особенным, будучи тем, кем считают лучше и сильнее, кем считают избранным, здесь не один такой. В этом городе, нет, в этом мире я не единственный, кому дали такую характеристику, здесь есть еще дети, которые никак не похожи на меня, но являющиеся полной моей копией внутри.

Такие мысли поскальзывались во мне из-за того, как мы стали с Рикки приближаться к месту, откуда издавалось оповещение. Не было никаких догадок, что нас там ждало и о чем тогда они говорили, однако радовало лишь одно — мы не помрем здесь от голода. Мало-помалу все полностью раскроется и надеяться, что конец станет хорошим, чем тогда представляли в первые секунды заточения.

Не могу рассказать и про саму Рикки, где сейчас на ее лице была радостная улыбка. Странно видеть ее сейчас, но, однако, ее можно понять, она с радостью осознала, что она, как и я и другие дети, не умрут от голода, не будут мучатся, но в глубине души каждого здесь ребенка будет мысль, что сама еда может быть отвратительной и позже, обдумывая последующие дни, так и не придут к своему ответу. Может быть, я был единственный, кто сейчас не думал, каков будет она на вкус, а то, будет ли она являться едой.

Удивительно было то, что эта, хоть и великолепная и превосходная улыбка на ее прекрасном лице была всегда, в том числе, когда было не до радости. Мое соображение было временным: я ее знаю только день, но при этом, после той встречи, при которой я видел ее в полной печали и несчастье, она начала всегда улыбаться и, может быть, устрашало, что улыбка никогда не прекращалась.

Ни каждый бы ребенок смог пережить смерть своих близких людей, собственных родителей, но… только не с ней. Было все наоборот. Рикки выглядела так, как будто с удивительной легкостью смогла осознать и пережить это, как будто этого ничего не было, как будто с ней ничего не произошло. Может, как и все дети, забыла сразу про них? Никто не сможет забыть того, кто родил тебя. Любви не сильнее, чем от своего родной семьи.

Наверное, в такой ситуации она не хочет расстраиваться и так легко смириться с этим, однако я никогда этого не смогу забыть, что тогда произошло. Не забуду тех, кто меня воспитал, кто за мной ухаживал и кормил, кто со мной играл и гулял. Они делали все, чтобы я рос в радости и в счастье. Не понимаю, как это можно забыть. В душе, внутри самого себя, останется навсегда это горе, наполненное грустью и воспоминаниями моих любимых родителей. Это реально больно, когда ты теряешь близкого человека. Все веселое, что давало улыбаться и чувствовать все радостное и хорошее, вмиг все пропало. Никто из нас никогда не понимал, и, возможно, когда выживу, я пойму, что такое на самом деле улыбка всего счастья.

Боль с болью, печаль с печалью, но больше всего мне хотелось узнать истину, которая раскроется, если не спросить саму Рикки, продолжавшая тогда улыбаться.

— Слушай…

Не успев сказать того, Рикки тут же повернулась, идущая впереди меня и с удивленным милым личиком посмотрела на меня, пока я не остановился и продолжил:

— Почему после нашей встречи ты всегда улыбаешься?

— Почему я всегда улыбаюсь…? Тебе больше нравится, если я буду грустить?

— Да нет… Смотря на все, что с нами сделали, ты продолжаешь делать это.

…

— Знаю… Если грустить, то уже можно сразу смириться о том, что ты сможешь выжить. Ты уже проиграл. Надо искать в плохом хорошее.

В эту секунду слова Рикки были похожи на некую философию. Откуда она ее знает? Может, мне кажется? Все может быть. Не могу даже представить, что шестилетнему ребенку интересно читать и понимать ее.

Я сильно надеялся, что здесь также будут и те дети, которые умнее всех в таком малом возрасте. Надеялся, потому что они могут не только мне помочь выбраться отсюда или хоть попытаться, но и самой Рикке. Таких было много, особенно в нашей стране, но… почему их тут нет? Может, они есть, только я их пока что еще не встретил, а если все-таки будут, и я встречу их, то не могу упустить этот пришедший из небес шанс не познакомиться и даже сдружиться с ними.

…

Мы продолжили идти, я временно перестал думать над тем, что мне может помочь, и начал представляться о самой еде, вкусной, аппетитной. Мой тщательный взгляд был на Рикке, не зная сам почему, но мне захотелось очень сильно понять ее, кто она такая на самом деле, и, может звучат грандиозно, понять ее как личность. Я ничего не могу сказать про ее внешность; на вид обычная шестилетняя девочка, жившая, как и все дети в мире, обычной жизнью. Не видя у нее никаких особенностей, никаких потенциалов, мне стало интересно, как она может быть избранной?

Если смотреть по нашим эмоциям, то мы были с ней полностью противоположными людьми. Радость, не покидающая ее ради своей же надежды, и тьма, поглощенная темнотой и мглой, буквально исчезнувши изнутри улыбку, которую не хотел показывать ее. Не хотел вспоминать это вновь, эту боль и уныние, и решил закрыть тему, однако продолжая само общение.

Между этим с нами также продолжали еще идти дети, не зная, что находится в их голове, словно идущие, не понимая, и даже не хотят понять, что с ними вообще произошло. Словно было все равно. Некоторые из них, более малое количество, шли, создавая общительный круг, пока многие продолжали идти совсем одни. Они успели тоже подружиться, их принцип понятен, так как делать здесь нечего, кроме как смотреть поставленных кем-то телевизорами и идти туда, где, возможно, накормят. Они же не так глупы, чтобы идти куда глаза глядят? Все может быть, только, увы, они были обычными шестилетними детьми, которые попросту не понимают, где они, как они сюда попали, чего этого стоило и самое, почему они здесь оказались. Я не видел в них чего-то, каждый был одинаков: ничего не интересного, особенно не было того, чего мне так сильно нужно — ума и помощи. Эти дети вели себя как обычно, как обычные дети в обычных деньках, когда сейчас эти дни не являются обычными. Может, в дальнейшем, пока я еще жив, что-то успею понять.

Но даже так я тогда шел без особого настроения, никак не смог остановить себя и всячески продолжал размышлять, что буду делать дальше и что со мной случится, понимая вероятность моего провала, моей смерти. Рикки, которая не остановилась ни на минутку и была всегда впереди меня, посмотрела на меня, нерадостного, и увидела это отчетливыми глазами. Без настроения.

— Почему ты такой грустный? — спросила она меня.

— Ты так думаешь?

— Да у тебя все на лице написано. Что-то с тобой не так.

— Не волнуйся, со мной все хорошо.

Не могу точно сказать, врал ли я тогда или, наоборот, говорил правду. Депрессия с малого возраста самая жуткая вещь, которую я мог получить в это время, потеряв всех, потеряв все, однако, мне повезло, у меня этого нет. Хоть я так торжественно утверждал о моем горе, я был готов продолжать жить. Многие сдались и уже были обречены на свободу, только не я. У меня еще осталась капелька продолжать жить, и, может быть, эта капелька сохранилась во мне и не зря.

Считав, что я ответил на ее вопрос, Рикки все равно не остановилась.

— Врешь! Я все вижу!

Как бы я не говорил, по сути, она была капризным ребенком. Рикки не оставит своего нового друга в отчаянии и, конечно, попытаться любыми способами меня развеселить. Наверное, она хочет сделать из меня вторую себя, чтобы я был каждый раз веселым, а не тем, кто мгновенно сдался.

Вдруг она внезапно подпрыгнула вперед, остановилась, повернулась посреди всех проходящих детей и указала на меня своим крохотным указательным пальцем.

— Я не хочу, чтобы мой друг грустил, так что быстро улыбнись!

Как уже было сказано, стояв посреди всех детей, не удивительно, что они начали смотреть на нас, как на дураков, поднявший шум. Не готов к этому, к ее указанию, и то, что на меня смотрит большое количество неизвестных мне детей, я засмущался и хотел успокоить ее, чтобы она закончила свою выходку, но никак не мог. Ну и дурочка она была. Чтобы все это закончилось, я все же сделал ее требования и маленько улыбнулся.

— Так уж и быть, если ты заставляешь.

Рикки посмотрела на меня с той же улыбкой и через несколько секунд прекратила показывать меня пальцем и успокоилась, радостно сказав:

— Ну вот теперь порядок!

Ее мотивы не были понятны мне, лишь один вопрос кружился у меня в голове зачем, она так сделала, но после этого, как я все-таки сделал это и легонько улыбнулся, грустные мыслишки, заполнившие мой разум, пропали, я перестал об этом думать. Неужто это помогло? Может, Рикки по-настоящему понимает, что такое радость?

К несчастью, ее действия способствовали на изменение моих эмоций, раскрыв безызвестную улыбку, только… которая была не настоящей. Мне не было сложно совершить несложную просьбу, улыбнувшись, но это чувство было совсем другим, более поглощенным горем. Увы, я не мог тогда улыбнуться искренне, понимая, что она может стать последней в моей жизни после того, как действительно умру.

…

Успокоившись, на нас больше никто не обращал внимание, все перестали пялиться на нас, и мы пошли дальше, как и они. Рассматривая всех, я больше понимал, насколько они безжалостные и беспомощные, каждый из них. Здесь гораздо больше находящихся детей, сдавшихся, чем побеждённых, удивительно будет, если их будут, тех, кто сможет реально победить. Самооценка у меня не была высокой, но вера, что шансы есть, больше давали веру в себя.

Перед всеми детьми, продолжавшими идти, в мои красные глаза, как будто чистые светлой крови, попал один одинокий и обычный мальчик, ничем не выделялся со всеми детьми, рассмотренными мной. Сложно было назвать его обычным: перед ним, когда мы шли около меня, не зная, как Рикки, но я чувствовал от него темную ауру, сильнее, чем у меня. Горе или что-то сильнее?

Мое оставшееся любопытство было только на него, однако, подробно с ним не хотел разбираться, причиной был тот самый голод. Ничего удивительного, что. сразу забил на него, но помню лишь то, что у него были короткие черные волосы. Запомнил я его, чтобы позже разобраться с ним и понять, что с ним и кто он.

…

Эти длинные минуты шли долго, однако я дождался того, и мы пришли к тому месту, где издалека я увидел еще больше детей и… маленькую столовую? Вдалеке виднелось какая-то конструкция, внутри ее виднелись два скрытых персонажа, полностью одетые во все черное, даже лицо, которое не было никак раскрыто. Они не готовили еду, они давали каждому по какой-то небольшой коробке, где лежала сама долгожданная еда. Коробки были одного и того же цвета: белой, не видя, что там может находиться, и синего цвета крышка.

Здесь не было никакой очереди: приди и забери. Сначала первой подошла уверенная Рикки, без различных слов или самого страха. Ничего не делая, не говоря или двигаясь, подали ей коробку. Рикки, не зная зачем, даже в этом месте, и в эту секунду улыбнулась им, что это сильно выглядело очень странным. Спустя несколько минут ожидания пришла моя очередь. Сделав все, как Рикки, подойдя к ним, я в первую очередь попытался разглядеть их лицо, но так и не смог ничего не увидеть. Они были закрыты черными масками. Они поднесли мне коробку, стоя на своем месте, держа ее правой рукой, глядя на меня, как я ничего не делал, кроме как смотрел на них. Было похоже на то, что за той стороны маски в его лице не было ни сожаления к нам, ни жалости, ничего. Он точно знает, какую работу он делает, кому он раздает еду, зная, что мы без единого умрем. Мораль давно исчезла у них, сложно представить, что она была у них раньше, если они продолжают это делать: смотреть в глаза тому, кто умрет, не имея никаких шансов на само спасение. Их реакции никакой не было.

— Ну что, Кайоши, идешь? — спросила мне Рикки.

Я не собирался так долго стоять, поэтому все же взял эту коробку и подошел к Рикки, которая все это время ждала меня.

…

Получив наконец еду, ждавшую с самого утра, когда каждый из нас проснулся и задумался, как нам придется в дальнейшем есть, однако с этим остается вопрос: как и где нам кушать? Пройдя дальше, мы заметили обычные деревянные лавочки с небольшими столами, которых я вчера не видел, где сидели остальные дети. Не долго думая, мы сели туда, где было свободно. Нас покрывал шум ввиду самих детей, но это нам не мешало, чтобы насладиться тем, что может нас спасти от истощения.

Странно, они вновь радовались, и ни в чем не бывало ели. В их лицах я не увидел ни страха, ни чего-то еще, чтобы они боялись этого места и того, кто может им навредить. Вспоминая слова Рикки, может быть, они здесь действительно долго находятся и привыкли к этому, поэтому они так себя ведут спокойно. Все может быть, остается только догадываться.

В голове проскакала одна мысль. Неужели, что они могли забыть про то, что они пережили? Вдруг им просто память стерли, но как? Может, из-за этого Рикки так себя ведет? Может, я тут единственный, кто все помнит? Было много вопросов, но было мало ответов на них.

Открыв по коробке, и на удивление увидев обычный утренний для детей завтрак: рис, несколько полезных овощей и деревянные палочки, с которыми мы будем есть.

— Приятного аппетита! — первая сказала мне Рикки.

— И тебе тоже.

Я не долго удивлялся тому, что здесь нас могут кормить нормальной едой, представляя совсем иное, что могло быть похоже с этим, пока Рикки, ничего не думая, сразу начала есть, чтобы она не смогла остыть быстрее, чем она съесть. За ней подключился и я, и мы начали есть.

…

Не могу сказать, что еда была отвратительной, напротив, хорошо приготовлена,  скорее всего повара хорошо постарались для нас, чтобы мы здесь с голоду не умерли или не отравились. В голове я думал насчет этого, что они могли что-то сделать с едой, но, однако, смирительно продолжал употреблять ее. Посмотрев на Рикки, она была восхищена ею, ей сильно понравился рис, ведь кроме него она больше не ела. Ее можно понять, не каждый ребенок в детстве любил сами овощи, когда сам я так не особо любил их.

— Хмм… вкуснятина! — с удовольствием наслаждалась Рикки. — Как тебе, Кайоши?

— Сойдет.

Рикки недолго посмотрела на меня и, повернув свой взгляд обратно к еде, продолжила кушать. Порция была не такой большой, чтобы так сильно объесться, и поэтому спустя примерно десять минут мы поели и были уже сыты. Небольшой вопрос вдруг я себе задал: «Куда было все это выкидывать?» Не хочется, чтобы это место стало помойкой для мусора, нам здесь придется жить неизвестное время. Считаю, что оставить дома. Зачем? И для чего? К сожалению, не знаю.

— Ахх… как же хорошо покушала. — гордо продолжала говорить Рикки.

— Соглашусь с тобой.

Если завтрак был таким сытным, то можно не волноваться про сам будущий обед и ужин. Сколько денег и продуктов придется потратить для нас, заключенных взаперти детей, чтобы прокормить. Если так продолжится, то боюсь представить, что когда-то это все прекратится, не останется ни еды, ни нас.

…

Что ж, поели, можно сказать, на славу, но… что будем делать дальше? Расходиться по нашим новым домам и ждать, когда наступит час для обеда, а позже и для ужина? За этот завтрак я так и ни о чем не подумал о важном, просто наслаждался тем, что нам дают. Следующие дни, а может и не следующие, нам придется с Рикки сесть вместе, чтобы посерьезнее и подробнее понять, есть ли шансы на спасение.

Наш цикл был идентичный: просыпаться, есть завтрак, домой, есть обед, домой, есть ужин, домой и спать. Домой, конечно, никто из нас не собирался, однако, кроме как прогуливаться или смотреть телевизор, находящиеся в каждом доме, здесь не было никаких занятий или увлечений. Может быть, они подумали насчет еды и продуктов, но не как про скуку и развлечения. У нас с Рикки не было выбора, как углубленно осмотреть территорию этого куба и, возможно, познать чего-то нового или познать лучше друг друга, общаться в это время.

Так мы и сделали, только общались не о самом плане спасения, а про самих себя. Кто-то рассказывал свои интересы, кто-то смешные детские шутки, смеясь над ними, и так далее. Однако сколько бы так не ходили, не рассматривали все уголки запертого железными стенами куба, настанет момент, когда все эти прогулки быстро надоест каждому и придется разойтись по нашим домам и там продолжать умирать от скуки. Недолго думая, пройдя все, что могло пройти, мы все-таки попрощались, продолжая надеяться, что каждый сможет выжить до обеда или же самого ужина, до которого еще много времени.

…

Это сбылось. Телевизор был включен, был открыт непонятно какой именно канал из всех, которых было, но его я так и не смотрел. Создавая второстепенный шум, я лежал у себя на кровати, полностью раскинув все свои конечности по разным сторонам, и смотрел на потолок, в котором были показаны все мои мысли и все всевозможные идеи того, как бы спастись и остаться живым. Идея с идеями шли также провал с провалом. Каждая идея проходила как мгновенная секунда, пока на самом деле она была одним сплошным большим часом.

Ничего не делая, настал момент обеда. Было все так же, как и на завтраке: оповещение и ждущая наша еда. Но даже это не дало остановить моим раздумьям. Сидя около Рикки, пока она с тем же удовольствием говорила мне и ела еду, которая находилась в новой контейнере: тот самый рис, преследующий меня, но с новым ингредиентом в виде хорошо сделанного куска мяса, те самые овощи и, на удивление, суп, который был закрыт крышкой и который как-то смог расположиться в небольшом месте. Между обедом Рикки плотно говорила, как же ей хочется каждый раз прогуливаться ночью, веря этим часам, только со мной, наедине, не слыша моего ответа, думая, что я согласен. Однако все это было неважно; я не охотно ел обед, который нам дали, не потому, что не был голоден, мне было не до этого, продолжая думать над идеей с идеей, получая новые провалы с провалами. Может, на лице тогда ничего и не показывалось, только в душе виднелось, как вера, что у нас все получится, гасла. В один миг, в мое осознание пришло, что не осталось ни единого шанса, все всевозможные идеи, все всевозможные решения, чтобы остаться живыми, быстро закончились. Я осознал. По-видимому, это последние деньки, когда я ем, когда еще могу дышать, когда вижу Рикки, станут для меня последними. Я потерял всех, мне больше нечего терять. Я смирился с тем, что умру, и просто ждал, когда это настанет. Настанет час прощания.

…

— Ну что? Что будем дальше делать?

Мой туман в голове ушел благодаря вопросу Рикки, доевшая полностью свою еду, готовая чем-то заняться, кроме как умирать от самой скуки.

— Не знаю.

Услышав в моем ответе небольшую унылость и то чувство отчаяния, которое было в начале дня, Рикки начинала всячески исправлять это.

— Ну что ты опять унылый? Давай-ка, как прошлый раз!

— Это уже безразлично.

Я не закончил, когда после ее веселых словечек в лице изменился образ: от счастья к удивлению, похоже больше всего на скорбь.

— Я долго думал, как нам сбежать отсюда. Все безуспешно. Прости, я никогда не смогу так легко улыбаться, зная нашу судьбу.

Тогда я не смог более понятливее ей нормально объяснить, каково мне было, осознав поистине правдивую истину. Мне было плохо, плохо именно в душе и, глядя на стол, я понимал, что уже все потерял, и мне осталось жить точно не долго. Уже не было никаких целей в жизни, больше нет радости. Даже то, что я нашел себе первого друга, не давало ни капли радости, также зная, что он с тобой ненадолго. Мне просто хотелось побыть наедине с собой. Счастье не может быть лживым, только смирительным.

Не думал, что что-нибудь изменится, но Рикки увидела, в каком состоянии я нахожусь и о чем говорил, и, к удивлению, без каких-то проблем сказала спокойно, поднимая все равно свою улыбку. Ее голос не был таким веселым, как прежде.

— Я… я тебя понимаю. Ты не знаешь меня, здесь… ничего нет страшного.

…

— Спасибо.

Я встал из, наверное, уже нашей лавочки, где мы за целый день сидели, и сделал пару шагов, когда непременно почувствовал, что кто-то за меня держится, за мою белую, длинную футболку. Повернувшись, я увидел Рикки, которая также встала, как и я, и, смотря на пол, никак на мои глаза, хотела мне что-то сказать. Спустя нескольких секунд она все-таки это сделала.

— Пожалуйста, главное... приди сегодня ночью.

Я смотрел на нее, хотел ответить ей, помня свое обещание, однако она легонько отцепилась и стала стоять на месте, не двигаясь ни на миллиметр. Кроме всего, что тут есть, для нее важно, приду ли я или нет. Продолжая смотреть на нее, ее глаза блестели также, как и в первый раз. Яркие. Прекрасные. Как бы не было это странно, как бы это не звучало, только перед ними, перед этими глазами и самим очаровательным лицом, я чувствую совсем что-то иное: оно сильнее, чем смущенность, что-то вздрогнуло меня, увидев это.

— Хорошо.

Посмотрев на меня, после моих слов она больше ничего мне не сказала. Не дождавшись никакого больше ответа, я пошел, пошел к себе, пока Рикки стояла и продолжала смотреть на меня, уходящего. Не хотелось ее бросать одну, очень сильно, но придется, если я полон горем и провалами. Пройдя тропинку, я больше не видел Рикки, она пропала с моего поля зрения. Можно считать, что она осталась там или же тоже пошла домой, не ведая, что будет дальше.

…

Я пришел домой, в свой новый дом, ничего не делал, кроме как лег на кровать. Возможно, из-за всех моих мыслей, всех моих идей и траты времени, где в результате придет провал, я устал. Если прошлый раз было все иначе, то сейчас меня клонило в сон. С такой думой я так ни на йоту не сдвинулся с места, закрыв глаза, почувствовав небольшое расслабление, начал ждать момента, когда я засну без мыслей, с чистой головой. Не думал, что это случится так быстро. Последнее, чего мне хотелось, это лишь сон, хороший сон, который вернет на время краски мира, потерянные где-то вдали.

…

Что ж… судьба меня услышала. Я увидел сон. Тот, о котором так сильно хотел. Я здесь взаперти недолго, почти что день, но стал скучать по тому, что мне казалось обыденным. Никогда не думал об этом, и, к счастью, настала минутка вспомнить все.

Этот сон был заурядным: я гулял по свободе, повсюду земля, трава, красивое голубое небо, быстрые идущие облака, где также сверкала солнце. Все это я видел совсем недавно, я радовался каждой секунде, не задумываясь о будущем, забыв, где сейчас я нахожусь, как будто всего этого не было. Это невозможно назвать обычным сном, это мечта, которую каждый из нас видит каждый день.

Побежав, чувствуя шелушащую траву своими ногами, совсем босиком, я оказался на краю какого-то обрыва, откуда был виден мой город, где я проживал, где находилась та самая тропинка в парке, по которой я, может быть, последний раз ходил с родителями. Я видел все, только в наилучших красках. Видя все это, мне не хотелось грустить, на моем лице было только счастье. В это время, в этот сон, я совсем подзабыл о трагедии.

Это все могло идти вечно, я не хотел не уходить от этого сна. Мою радость прервал милый и поистине и в самом деле приятный голосочек, словно был мне знаком совсем недавно.

— Ну и ты глупенький, Кайоши.

Я повернулся. На нас дул сильный ветер, который плескал наши волосы в разные стороны. В этом сне я был не один. Со мной находилась Рикки. Она была одета в белое длинное платье, как я ее запомнил тогда. Дотронувшись своих обеих маленьких ручек между собой, смотря все это время на меня, она легонько произнесла:

— Дурак ты, дурак)..

Она улыбалась. Я не понял ее слова, не понял ее мотив, о чем она тогда говорила? Ее улыбка была прекрасна, когда я увидел ее в первый раз. Рикки представилось совсем иной: более красивой, нежной. Даже во сне я почувствовал того, чего нельзя назвать нормальным. неужто это то, о чем я раннем говорил…? Теперь это неважно. Все это закончилось. Я проснулся.

…

Открыв глаза, которые как будто вообще не закрывались, они смотрели на потолок. Все очарованные краски пропали. Не буду спорить, что это был для меня самый лучший сон, я никогда не чувствовал что-то во сне или от него. Поняв, что это все выдумка, мне только оставалось, как прослезить слезу и понять, что этого я больше не увижу. Не убирая взгляд, я ничего не делал, как мечтал о хорошей и прекрасной жизни.

— Я… хочу… жить.

Этот сон запомнится мне надолго. Это точно. Для меня было удивлением встретить там того, кого вообще не знал, с кем мне суждено дружить, что судьба сделала так, чтобы это произошло. Эту девочку, ее имя Рикки, я знаю день, этого хватило, чтобы почувствовать ее не как ребенка, а как человека, который хочет жить и продолжать познавать этот большой и скрыт от тайн мир.  Этого хватило, чтобы влюбиться, как дитя.

…

Бесконечно так лежать, размышляя свою безнадежность, я не собирался. Посмотрев на часы, находящиеся не так далеко от меня, время было позднее. До той самой запланированной встречи, что можно назвать обычной прогулкой, оставалось меньше получаса. В конечном счете я встал, во мне все это время была именно та белая футболка, у меня не было другой одежды, как у всех здесь оставшихся детей. Нескольких минут, примерно пять или семь, мне хватило, чтобы проснуться полностью и открыть дверь.

Выйдя из моего дома, на улице было совершенно тихо, ни одной живой души, только глубокая тишина, слыша кроме нее звук работающих каждый день фонарей. Недолго думая, я пошел по той тропинке, по которой все началось. Интересно, где будет Рикки? Спрашивая самого себя об этом, я все же считал, что иду на правильном направлении.

Шаг за шагом я вновь оглядывался по сторонам, смотрел на дома, словно копирующие друг друга, и понимал, насколько же они постарались для нас, что так реалистично сделали все это: деревья, тропинка и даже настоящая зеленая трава, что сложно было назвать. Ради чего все это, может быть, мы скоро узнаем.

Вдалеке я увидел то самое место, где тогда впервые ее встретил. Вместе с ним я увидел и саму Рикки, которая пришла раньше меня и которая сидела на деревянной скамейке. Я помахал ей рукой, но ответа так и не ожидал. Подходя все ближе, я увидел длинные черно-синие волосы, только они были у одной девочки здесь. Сразу понял, что это точно она. Я подошел к ней напрямую, вместе с ним и сам ответ, почему не ответила. Она спит.

Странно, но это было правдой. Рикки, ничего не слыша вокруг, спала и сидела с закрытыми глазами. Не удивительно, почему она мне не отвечала. Я не знал, сколько она здесь находится, что после заснула, поэтому присев к ней, я попытался тихо разбудить ее, без какого-либо шума, но вместо этого она упала на мое плечо и никак не хотела просыпаться. Она не может быть мертвой, я слышал ее легкое дыхание. Никак не отреагировав, я, держа за плечи, начал трясти ее, дабы окончательно проснулась.

— Эй, соня, проснись.

Наконец Рикки начала проявлять признаки жизни, начала просыпаться. Убрав руки из ее плеч, я начал ждать, когда она очнется. Рикки подняла свою голову, которая упала на мое плечо, открыла слегка глаза и сразу взглянула на меня, на мое лицо, но никак не отреагировала на это.

— А… это ты, Кайоши.

Не успев проснуться, да и сама Рикки не хотела этого, ведь наслаждалась сном, она снова отключилась, положив свою голову вновь на мое плечо.

— Я сказал просыпайся! — начал трясти ее сильнее, чтобы она точно пришла в чувство.

— Отстань. — более неохотно и соно сказал мне. — Дай насладится еще немножко сном.

— Могла наслаждаться у себя дома, на кровати, а не здесь.

— Я ждала тебя, но сон был сильнее меня, так что уснула.

— Ты сколько здесь находишься?

— Не помню, а сколько сейчас времени? — спросила меня Рикки, не открывая глаза.

— Одиннадцать часов ночи.

Услышав ответ, Рикки тут же опомнилась, открыла глаза и убрала свою мягкую голову из моего плеча.

— Ладно-ладно, встаю.

Зевнув, подняв свои ручки наверх, я ее спросил:

— Почему ты так рано пришла сюда?

— Говорю ждала тебя!

— Не так рано же.

Рикки, можно сказать, полностью очнулась и пришла в себя, что стала такой бодрой. Встав, она спросила меня:

— Ну что, пойдем прогуляемся?

— Может, ты пойдешь домой? С твоим желанием поспать мало ли что-то случится.

— Дурак! Тогда ради чего я ждала тебя? Вот чуть-чуть прогуляемся, и тогда можно и по домам!

— Уверена?

— Всегда!

Можно сказать, я поверил ей, увидев ее сильную бодрость и адреналин, будто вообще не спала. Небольшой прогулке быть, в связи этого я повторно спросил ее:

— И куда пойдем тогда?

— Туда, куда глаза глядят! — подшучивая ответила Рикки.

От того, как она так ответила, я слегка улыбнулся, ибо никак не мог этого скрыть. Все же во мне осталась частичка счастья, когда говорил тогда обратное.

Вместе с ней я встал, и мы пошли по уже обыденной тропинке. Рикки и сейчас продолжала улыбаться, радоваться жизни, которой осталось не так много. Прогуливаясь с ней, я вспомнил про свой сон… счастливый сон. Я посмотрел на Рикки… та улыбка, которую я увидел тогда… была как две капли воды. Была идентичной.

Не буду скрывать, что мне было приятно его вспоминать. Сколько бы не говорил про себя, я хотел улыбаться вместе с ней, радоваться тому, что у меня временно есть, но… хотелось то, чтобы этот сон был реальностью, чтобы все было также… свобода, счастье. Я не хочу быть мечтателем, я хочу стать тем, кем называют реалистом. Дабы осуществить это, надо выбраться из этого места, однако просто так нас никто не собирается выпускать. Все идеи истрачены, как это реализовать, теперь я не знаю. Все оставалось на одном человеке, которого я единственного знаю.

— Слушай, Рикки.

— А? Что такое?

— Ты не думала, что здесь есть какой-то выход? Почему-то мы сразу смирились с этим и не пытались что-то сделать?

— Я тоже думала об этом…

Услышав от меня то, что я уже разрабатывал план побега, она частично тоже присоединилась.

«— Я долго думал, как нам сбежать отсюда. Все безуспешно…»

— Но успехов нет. Мы не знаем, кто они, чего добиваются и что хотят от нас.

…

— Ты… хочешь здесь остаться и прожить короткую жизнь?

Ответа я не так услышал, она опустила свой пронизывающий взгляд на пол и ничего не говорила.

— Ты не хочешь еще раз попробовать? — спросил я ее снова.

Вдруг вместо ответа Рикки остановилась. От недоумения я повернулся и посмотрел на нее, пока она не произнесла слово, пока она не спросила меня:

— Тебе здесь нравится, Кайоши? Не знаю, как тебе, но мне здесь хорошо.

— Нравиться…? — я начал не понимать ее стимула.

«…Прости, я никогда не смогу так легко улыбаться, зная наша судьбу.»

— Я тебе же не говорила, кто я такая.

Я продолжал на нее смотреть с непониманием, только не так сильно, как ее от ее слов, что ей тут нравится. Почему? Зная, что это может быть концом, почему?

— Может, это будет глупо звучать, но здесь… спустя время… я вновь увидела свободу)…

Рикки вновь улыбнулась, только она была не такой жизнерадостной, как всегда. Обрела свободу? О чем она говорит?

— Я… была умной, однако все считали меня другой. Все мои попытки обрести дружбу не давали ничего. Все меня избегали. Даже мои родители… которые со мной редко общались. Они…

Рикки неожиданно для меня остановилась, она хотела продолжить, только начал говорить о другом, совсем о другом.

— С самого детства у меня никогда не было друзей или близкого человека, чтобы рассказать, как я страдала от одиночества. Родители… они лишь лгали мне. Я им никогда не прощу. … Ты прав. Нам осталось недолго, только… мне хватило дня, чтобы понять, что я счастлива. Я почувствовала свободу, которую я так всю жизнь хотела, но я не хочу так умирать… страх не уходил от меня… Тогда… в эту минуту я встретила тебя. Кайоши.

«— Я знаю, каково тебе сейчас. Потерять близких и всех, которые сильно дорожили тобой.»

— Тогда ты преобразился. Тогда… передо мной стоял ангел, который пришел защитить меня… нет… пришел спасти меня. Ты больше, чем он… чем обычный друг…

Рикки подняла голову, чтобы сказать три простых, но в глубине души важных и непредсказуемых слова:

— Я люблю тебя.

…

По лицу у нее начали течь слезы. Не так сильно, как могло быть. Я не знал, как в этой ситуации делать, поэтому… стоп… любит? Это признание в любви? По ее словам, можно понять, что это не детские фантазии, это были реальные слова. Неужели это реально судьба?

Рикки продолжила говорить, пока было видно, как она сдерживала себя, пока ее слезы продолжали течь.

— Д-да... это глупо звучит, ведь я тебя знаю лишь несколько дней, как ты и меня, я сама не могу поверить, что это возможно…

Мои чувства не были такими сильными, как у Рикки, когда у нее было сильнее обычных любовных чувств, как будто действительно увидела меня другим, настоящим ангелом. Ее можно понять, почему она сразу так повела себя. Из-за одиночества.

Звучит очень сильно глупо, что два ребенка могут любить, зная друг друга всего лишь день. Да, такое бывает, это называется обычной детской фантазией. Но… сколько бы не говорили, это сильно отличалось у нас. Мои знания и мой разум были велики от моего настоящего возраста, мне было всего шесть, однако ум как у двенадцатилетнего парня. Даже в так я не познал, что такое любовь. Мы были вундеркиндами, мы жили в непонятном измерении, где таит много загадок. Все возможно.

…

Событие повторилось. Тогда я смог ее успокоил, сейчас… все было по-другому. Я подошел к ней и стал обнимать ее. Большего я ничего не лучшего не мог сделать, как обнять ее, мягкую, совсем беззащитную девочку.

Она начала реветь. Теперь она не пыталась сдерживать себя полностью. В эту минуту я осознал, что она хочет сбежать со мной, что в этом мире появился человек, который считает ангелом спасителем, нет… который любит. Все мои попытки, все догадки и идеи спасения были истрачены. … Однако только мной. Когда-то я сказал, что придет время, чтобы мы сели с Рикки и обо всем обдумали. Теперь у нас нет права на ошибку, теперь у меня есть цель в жизни, я не могу упустить свои руки. Конечно, шанс один к миллиону, но, поняв, где мы находимся, все недочеты, создав план побега, у нас были все надежды на обретение свободы.

…

Прошло несколько минут, Рикки успокоилась, перестав плакать, начала вытирать слезы. Каждый ребенок эмоционален, она тоже не исключение, как и я сам. Пока она стояла, я не мог убрать взгляд от нее, от ее прекрасных глаз, где все же остались блестеть капельки слез. Я понял, будучи ребенком, какая же она красивая.

На ней не было той улыбки, которая она всегда мне показывала. Эта улыбка была у нее всегда, чтобы я не страдал, чтобы я не умер в одиночестве, хотела меня радовать ею, но сейчас наши мысли идут об одном — сбежать, а самое главное — выжить.

— Слушай… — произнесла Рикки. — Если наш план сработает и… мы выберемся живыми, я… хочу сделать одно…

— Что именно?

— Я… хочу быть с тобой, хочу пойти вместе в одну и ту же школу, хочу жить вместе с тобой, чтобы никогда не бросал и…

Подняв свои глаза, свой опущенный сколько раз взгляд, Рикки наконец договорила то, что так сильно хотела сказать.

— Жениться на тебе.

…

Такого от нее услышать я не точно ожидал. Может, ее призвание было искренним, но это мне стало казаться детской фантазией.

— Пфф, не надо в таком возрасте сразу все планировать)

— Позже будет уже поздно, либо сейчас, либо никогда.

Ее улыбка пропала и больше за сегодня не показывалась. Она сказала все это всерьез. Тогда я просто молчал, ничего не сказав ей в ответ. Кто бы знал, что обычная детская фантазия станет целью ее недолгой жизни.

Глава 3 - Дружба ли это, или любовь?