Как же хорошо, можно сказать, сильно повезло, что в ужасной и непонятной мне ситуации, с безжалостным результатом, я нашел себе подругу… и надолго она со мной, я не могу знать, и, может быть, никто этого не может знать. Мне страшно представлять, что с нами, с невинными и беспомощными детьми, смогут сделать, мой страх никуда не уходил, он становился все больше и больше, я любыми способами пытался смириться с тем, что со мной смогут сделать, сделать также, что сделали с собственными родителями, смириться со своей смертью, но, к сожалению, сколько бы я не старался, сколько пытался не думать об этом, я не могу. Я не мог.

Никому не известно, чего хотят эти люди, те, кто пришли неоткуда и начали беспощадно забирать чужие души и надежды. Я хотел понять, кто они такие, чего они хотят, как они выглядят, однако все безуспешно. Они редко появлялись на наших глазах, за этот день они никак не появлялись в нашем окружающем поле зрения, в этом большом месте, непонятном, окружая нас железными и бронированными стенами, потолком и таким же полом. Я… и все остальные дети, находящиеся внутри этого куба, ничего не могли поделать, чтобы догадаться, что по-настоящему происходит и с нами, и с нашим будущим. И что по-настоящему может еще с нами происходить.

…

Прошло достаточно времени, не больше часа, чтобы я смог подробнее представить в своей голове, с кем я попал сюда и кто может мне помочь. Увы, я не знаю всех детей, не знаю, на что они способны, и кто важен для меня, чтобы всеми силами спастись от дальнейших мучений, а кто нет, я не могу признать, что мы, все мы, все шестилетние дети, которым место в развитии, оказались тут под словом «избранные».

Передо мной стояла лишь одна одинокая девочка, та самая, чье имя было Рикки. Это имя, поначалу я не был в состоянии вникать, имя так имя, однако кто бы знал, что оно будет множество раз повторяться мной, и в один момент, возможно, оно перестанет произносится. Эту маленькую искреннюю улыбку, которую она мне показала, я никогда не забуду. Такой улыбки я никогда не видел за все эти годы жизни, за все эти детские годы, которые шли для меня как мгновение, но я не могу так легко бросить последнее, что я мог увидеть перед тем, как моя мать умрет на моих глазах. Эти прекрасные синие глаза, похожие на блестящий и сверкающий минерал всех драгоценностей, эти приятные и гладкие ручки, которые в миг начали держаться за меня, как я за ними. Это же не любовь с первого взгляда для такого ребенка, кто никогда не знаком с разделением настоящей дружбы и тем, что не может быть у детей? Глубоко ошибаетесь.

…

Что ни говори, расстояние времени никак не поменялось, за это время мы успели сильнее и более менее узнать друг о друге — один факт находился здесь, в котором в первые секунды пришел — мы были обычными детьми, пережившими такую сильную трагедию. Нас всего лишь отличала наша временная незнакомая неведомость, с которой побороться будет гораздо легче, чем ее ожидать.

Мы никуда не уходили, по-прежнему стояли на том месте, где впервые увидели друг друга, за этим, к удивлению, старинным большим деревом, раскинувшим повсюду свои ветви с листьями, откуда становится интересно, как оно здесь оказалось, как смогла поместиться, несмотря на то, что все ее древесные детали были сохранены и никак не повредили ее. К сожалению, не это меня сейчас интересовало, когда ты находишься в неизвестном месте с человеком, лучше назвать ребенком, который также, как я, знать не знать, к чему это все, если вместе с этим еще не повторить нашу судьбу, из-за которой мы и оказались в таком мини-городке. Меня не покидала мысль, как нам продолжать жить, когда ты знаешь, что скоро можешь умереть, и когда этот «может» вовсе не идет в контекст, чтобы сказать, что мы умрем, что я умру совсем один, в такую рань моей жизни, без знакомых, близких и всех тех, кого видел, любил, переживал. Потому я спросил ее:

— И… что мы будем делать?

— Что мы будем делать? — Рикки повторила вопрос, задумчиво посмотрев наверх. — Я никогда не думала, что вот так я подумаю об этом. А что ты хотел сделать до смерти?

…

— До… смерти…? — ее слова показались мне спокойными, когда она имела точно неспокойное значение.

— Нас окружают железные стены, повсюду такие же невинные дети. Такие, как и мы с тобой. Не хочу это говорить, но… у нас есть какие-то шансы на спасение?

…

— Не знаю…

…

— Не знаю.

…

Сколько ни говори, мне и в правду было страшно представлять это, что я не мог так с легкостью смириться с этим. Тогда я задумался, что я смогу сделать, точнее… что мы сможем сделать, чтобы обдумать, что от нас хотят, насколько мы тут, что с нами будут делать и что будут дальше делать, ведь оставлять нас здесь навсегда они точно не собираются, и значит… через время… наш последний час придет во взлет. Сейчас, в такой ужасной ситуации, когда из всех сущностей меня окружают только больше количество разных детей примерно моего возраста, и с этим ты никак не справишься. Могу только сказать, что мы хорошо узнали друг о друге, что мы с Рикки вот так неожиданно встретились и больше не сможем разойтись, будто не знаем друг друга, когда мы заперты в этом месте, чтобы, как обычные детишки, смогли подружиться. Все когда-нибудь начинается с обычного знакомства, хоть с самого раннего детства, или хоть сейчас, когда это ранее детство может пройти.

Покрытым мраком неизвестности, никто не знал, где мы находимся, повсюду нас окружают железные стены, и только большие центральные двери давали нам шанс на спасение, но, увы, они были заперты, и неизвестно, что или кто может находиться за ними. Я начал размышлять, представлять наилучшие варианты, все мои мысли, что за этими дверями, может быть, быстро отвлеклись из-за находящейся рядом стоявшей около меня девочки под именем Рикки, мгновенно поменяв тему, от которой невозможно отказаться.

— А знаешь, не знаю, как ты, но считаю, что мы здесь надолго. Я сама плохо ориентируюсь местностью, очень часто путаю места. Может… прогуляемся?

— Прогуляться? — это был спонтанный для меня вопрос, что я не смог нормально на него ответить. — Даже не знаю.

Мы находились не так далеко от центрального места, где находились как те самые большие дверные ворота, так и сами часы, находящиеся над воротами, где каждый видел точное время, однако еще не поняв, зачем нам знать точное время. Посмотрев на них, веря, что все так, они показывали, что настал ночной час, чтобы начать задумываться о том, чтобы здесь впервые переночевать, и понять, что переночевать мы будем не единожды. Недавно было как будто начало вечера, а сейчас на часах было одиннадцать часов ночи.

Я всегда ложился очень рано, и, вероятно, так делали и все остальные в мире дети. Полезный сон — действительно непонятная вещь, она была совершенно непредсказуемой, когда твой организм хотел больше находиться в сонном ритме работы. К удивлению, меня слегка клонило в сон, мои детские глаза не особо закрывались, чтобы уже начать думать о том, насколько мой сон может быть не тревожным, где я посплю и смогу ли я потом открыть снова, в какой уже раз, собственные глаза.

— Сейчас уже поздно, не думаю, что это лучшее решение. — в такое время ни один ребенок не думал о прогулке, только когда правила не были для нас указаны, я еще не предполагал, что мы можем иметь.

…

— Жалко… что уже поделаешь.

…

— Жалко? — я удивился. — Почему?

— Ты не думай, что я вот чудачка. Для меня ночь — это лучшее время, чтобы хорошо прогуляться или просто расслабиться. Конечно, здесь ты не сможешь увидеть небо, чтобы посмотреть на звезды, и, как обычный ребенок, просто помечтать, но когда наступает ночь, когда все спят, и только ты один здесь… и перед тобой тишина и спокойствие. Не представляю, как это может выглядеть. Будет прекрасно, если мы сможем это повторить. Вдвоем. И больше никого.

— Выглядит как-то романтически.

Рикки, будучи еще ребенком, засмущалась.

— Ну не говори такого! Мне п-просто… просто так нравиться…!

Я не был знаком с ее интересами и желанием сейчас сделать, мы узнали точно другое, но никак не интересуясь этим. Я никогда не понимал, что такое на самом деле ночь, она приходила и так же уходила, когда она была, я всегда ложился спать, как мне велели мои родные родители, и, наверное, каждый родитель так делал. Может быть, гулять по ночам не так уж и ужасно, как можно представлять, что может скрываться под темной мрачностью, приходящая каждый раз, когда появляется ночь. Но… этой темноты не было, нам никто на данный момент не указывал ложиться спать, и свет от уличных фонарей не прекращал светить, словно ощущается, что они долго еще будут светить. Здесь не было никого, кроме находящихся только детей и посторонних людей, которые, на первый взгляд, может, и нет вообще тут, пока я сам их больше за это время не видел. Это означало — по ночам мы с Рикки одни. Выбора у меня такого существенного нет, деваться мне некуда, мне еще предстоит найти свое место жительства, так что не было сложно согласился.

— Так уж и быть, останусь с тобой.

— Вот и славно! — Рикки радостно ответила мне, увидев на ее лице ту самую радостную улыбку.

…

Я понимал одну вещь, когда соглашался на ее простую просьбу. Прогуляться — это было обыденным явлением, если было бы с кем, с кем, не страшно продолжать делать шаг за шагом, чтобы просто идти вперед. Для меня открылось страшное новое, много чего не было мной рассмотрено, и то, куда я все же попал, и в какое место я жутко оказался. Мне некуда уже отрицать что-либо, это был небольшим поводом подробнее разузнать как свое нынешнее местоположение, куда я попал и кто со мной еще может находиться, так и про девочку, стоящую рядом, не убирая свою улыбку от меня, кто она, простая девочка или же неосознанный объект похожего возраста?

Сложно начать с ней какое-либо общение, не зная, с чего можно начать. Мне впервые ее видеть, мне ничего не оставалось, как обратить свое на нее внимание и признать ее первым детским другом и не пытаться его бросить, если быть точнее — ее, если называть ее подругой. Мои мысли становились все углубленнее и углубленнее, что мне ничего не потребовалось сделать, не сказать ни слова, чтобы Рикки все сделала за меня, и неожиданно все еще для меня спросила один короткий вопрос:

— Кстати, а где ты живешь?

…

— Живу? — оглянувшись по дальним сторонам, я никак не мог ответить ей.

— Значит, ты новенький здесь. — она быстро поняла, что я ни каким образом не ориентировался тем, что имею.

Вся трудность заключалась в том, что мне неизвестно, где я и куда пошел. Я далеко отдалился от тех самых ворот, что только одна дорожка, по которой я шел, возвращало меня туда, откуда происходило все больше дорог. Не нужно вспоминать, каков был мой номер ключа, первоначально бродив, я попал в длинную петлю, где в каждом окружении меня окружали различные деревянные места жительства, где либо в них никто не жил, либо они были предназначены для особых новых жертв. Мой номер означал лишь одно — не то, что я был пятнадцатым, а то, что здесь больше пятнадцати других детей, с которыми мне придется жить и встречаться каждый день, не зная конечного дня.

— Я… я даже не знаю, где мой дом… я даже не знаю, где мы.

— Никто не знает, где мы. Мы далеко от своих домов, мы находимся полностью в новом месте, откуда… откуда не знаешь, какой будет его конец. Хоть я сама недавно здесь и уже смогла понять, что и где, я могу тебе помочь с домом!

— Помочь? Правда? — ее прошлые слова про ориентир не показались мне другими.

— Угу!

— И… и как же?

— Сама не знаю. Наверное, тогда, когда судьба даст нам знак. Все средства будут для нас хороши.

Рикки действительно находилась здесь дольше меня и, скорее всего, дольше некоторых, и, может, даже дальше остальных, еще не пытаясь спросить или узнать, каков ее порядковый номер, как и у всех других детей. Нет никакого любопытства понять, кто первый окажется жертвой неосторожного убийства, а кто станет везунчиком, и у него будет достаточно времени, чтобы много раз смириться обо всем. Рикки сама все поняла, если смогла привыкнуть к этому месту, в том, в каком ей придется умереть, как и всем нам. Больно говорить, но это может быть настоящей и горькой правдой, когда он сумеет настать.

…

Я не могу отказывать ей в чем-то, у меня нет такой возможности, я находился в непонятном для всех месте, черт знает где, совсем один, только настоящее чудо помогло мне, встретив в первые же день или даже в первые часы нового осмысления новой жизни человека, конкретнее, если быть, ребенка, такого же, как сам я, примерно такого же возраста, роста и многих еще других факторов, которые никак не помогали нам с вопросом, сможем ли мы выжить или станем на всю жизнь рабами определенных людей. От помощи Рикки я не мог отказаться, первое, что я сделал, поблагодарив ее, как ни было бы странно, мы вдвоем начали прогуливаться, продолжая ходить по длинной, еще не понятной, когда она закончится, тропинки, где сможем перейти на другую, появляясь в новых для меня местах, которые не были для меня знакомы и никогда бы не могли.

Мы не ходили молча, Рикки рассказывала мне разные мелкие истории, что она здесь рассмотрела, и рассказывала про те самые деревья, как она, как и я, были удивлены их нахождения здесь.

— Ты успел увидеть, насколько здесь высокие деревья? Я сама не поверила, что они могут быть настоящими, только прикоснувшись к ним, я убедилась, что одна из них настоящая!

— Остальные, значит, нет?

— Я больше не проверяла. Поверила по одному образцу. Я уже смогла покарабкаться в них, было тяжело.

— Как у тебя это вышло?

— Крепкие ручки и сила! — она протянула свои руки, показывая свои детские девчачьи бицепсы.

— Меня больше смутило, как они здесь оказались.

…

— Кстати… И в правду… А как? Я сама не думала об этом. — задумчиво, она начала размышлять и говорить свои варианты ответов без особой формулировки. — Может, они много лет тут росли?

— Много… это сколько вообще? — я не верил, что это место располагалось без присмотра столько лет.

— Не. Слишком не логично. Хм… а может их перетащили?

— Кому это надо было? Не думаю, что они на такое бы пошли.

— Тогда у меня нет догадок. А тебе есть что сказать?

Рикки не могла остановиться, чтобы посмотреть на любую вещь, и также спросить, что я думаю об этом. При общении с ней я первые минуты ходьбы не принимал такой любопытный интерес, что-то рассказывая мне, считая это экскурсией, что и где находится и располагалось, но прошло короткое время, чтобы осознать, что это не являлось. Я осознал, насколько простое общение двух незнакомых детей могут быстро превратить их совсем другими, может поменять мнение друг о друге. Не знаю, что она сейчас думала обо мне, с Рикки было приятно общаться, не удивительно, ведь мы были обычными детьми, у которого не было другого выбора, как начать взаимодействовать друг с другом.

За все эти детские годы у меня не было ни единого друга, родители всеми способами пытались как-то подружить меня с иными, но у них этого не получилось — после нескольких минут общения с ними мне уже не нравилось ихнего присутствия. Каждый из них был похож друг на друга, в каждом из них была частичка, которая не давала мне с ними подружиться, они не были похожи мной, их дружба являлась для них чем-то пустышкой, что не может так казаться. И такой невиданной частички не было у Рикки, у которой все было гораздо наоборот. Не думаю, что это место повлияло на наши взгляды и принципы, если бы не это, не думается, что судьба могла бы дать встретиться с ней. С тем, у кого суждено не быть той частички, и понимать, что такое настоящая детская дружба, которая не завершится за мгновение взросления.

…

Мы продолжали идти, встречая никого, кто мог смотреть на нас, а если были те, кто не спит в такое время, как мы, мы ничего не слышали или не замечали. Кроме этого, настал неспокойный момент, когда идей на разговор прекратилось и их вовсе не было, и в это время мы просто молчали и ничего не говорили. Рикки не особо разочарована этим, она пела какую-то тихую и уму непостижимую мелодию, которую я отчетливо не знал. Она некоторое время продолжала ее без слов произносить, не пытаясь оглянуться вокруг, в какое место она попала — тогда я ее не спрашивал, что за мелодию она пела.

Вдруг моих слов не потребовалось, чтобы Рикки прекратила петь, ее внутренний голос перестал издавать прекрасную мелодию, которая частично понравилась мне, не поняв ее смысла. Она сделала это не просто так, слегка посмотрев по сторонам, где нас окружало тихое молчание мелкого городка, где многих детей, будто готовые орать и не останавливаться, не было слышно, она спросила меня:

— Слушай, тебе не кажется, что здесь так хорошо и красиво? И домики есть, и живая растительность — все как обычно.

— Ничего не могу сказать. Когда меня увозили, я считал, что мы окажемся совсем в страшном месте, как в тюрьме.

— К счастью, этого не случилось. — спокойно и облегченно ответила она мне.

Я молча согласился, посмотрев на широкий даль, вспоминая пару секунд назад ее слова.

— И домики есть… и живая растительность… Не это я представлял, когда моих родителей пристрелили передо мной. — ко мне снова пришла оставшаяся навсегда тоска.

…

Рикки без промедления увидела мой тянущий вниз взгляд.

— Все это ужасно, только что еще сможешь поделать. Нам еще предстоит понять, почему мы оказались здесь, ведь если бы все было по-другому, тогда я бы не смогла встретить тебя.

Я приподнял глаза, которые первое, что могли увидеть, это впереди смотрящую на меня Рикки, которая улыбалась мне спокойно и мирной улыбкой, понимая всю боль и горе. От ее слов я слегка улыбнулся, не думаю, что это можно назвать каким-то комплиментом, она пыталась помочь мне не думать об этом, давая намеки на то, что я такой не один. Удивительно то, как она спокойно, сквозь то, что с нами произошло, что сделали с нашими родителями и что могут с нами сделать, отвечала и продолжала говорить мне с умиротворенным признаком подчинения своих печалей. Бывало, что вот так, как сейчас, она раскрывала свою великолепную улыбку, может, не для кого-то другого, как для того, кто вот так встретил ее. Позитив нужно искать в любом месте, еще не было  разгадано, что это было всего лишь простым для нас началом.

…

— Знаешь… мы ведь никогда не были знакомы?

— Может, ты мог меня видеть, но я тебя никогда не знал. А сейчас знаю.

— Я тоже впервые тебя вижу, только… только мы знакомы лишь день, нет… меньше часа, а общаемся, как будто долгое время знаем друг друга.

— Это называется глубокий интерес к человеку. Ну… можно назвать к ребенку. Мы настолько заинтересованы друг в друге, что у нас нет выбора что-либо сделать, кроме как узнать лучше друг друга… Но… это не то, что я могла почувствовать. У меня такого не было, я никак не могу с тобой не согласиться. Будто мы с тобой реально давно знакомы, хоть знаю тебя также малое время. Вот видишь, это может быть настоящей судьбой!

…

— Судьбой?

— Кто знает. Вместе с этим я еще произнесла — «может быть».

После моих слов и ее последних Рикки не переставала дальше прогуливаться с улыбкой, которая смотрела на меня, как ее сверкающие глаза. Я представил ее слова, сложно сказать, что осознал, что нам сильно повезло, что мы смогли вот так непредсказуемо встретиться и за пару секунд подружиться, судьбой это нельзя назвать, ибо в скором времени я смогу поверить в нее. Мне было страшно представлять, если бы этого не было, теперь я не могу представить других детей, которые могли встать на моем безысходном пути и которые могли быть такими искренними, как Рикки. Хорошо, что этого не произошло, и этот небольшой разговор с ней дал мне понять, что первые секунды заточения ушли от меня не так с грустью, как с знакомством единственного человека, которого может не стать. Может… не стать. Кто помог мне временно забыть о недавней и жуткой трагедии и сделать в моей душе на небольшой срок дружелюбный антураж и сделать незамеченный выдох. Выдох, что я тут не один.

…

Я не верил в эту судьбу, мы шли, забыв, для чего, но вскоре она дала мне особый знак, когда прошло много времени, то ли больше двадцати или получаса, когда мы прошли до одной точки, перейдя в другую, пройдя через многие некрупных размеров большое количество домов, не понимая, мой ли он или нет. Наше путешествие шло недолго, когда я увидел впереди обыкновенный дом, похожий на все остальные, который не был особо далек от первоначального основного места, бродя наискосок по различным тропинкам, не шедшие по одной прямой.

В какой-то момент я думал, что пропустил свое место жительства — на часах скоро придет полночь, малый объем здесь детских нахождений почему-то все еще находились на улице, если можно ее так называть. И все же они скоро разбегутся кому куда, которые смогли найти свои дома, и, к облегчению, я тоже смогу присоединиться к ним, увидев обычный деревянный домик, такой, как все остальные, и только одно отличало их от всех. Небольшой табличкой и номером. Ноль. Ноль. Пятнадцать.

— Вот он. — узнав знакомый номер, я незамедлительно посмотрел на него. — Наконец-то нашел.

— Нашел? … Ой, а я все это время думала, что мы просто прогуливались. Совсем устала, что уже забыла. — скромно, почесав свою голову, она хихикнула.

Для нее это была обычная прогулка посреди ночи, где не было никого, кроме многих малых, которые словно остались незамеченными. Приняв то, о чем в этот промежуток времени думала Рикки, прогуливаясь, я в большой мере не только смог всерьез осознать, в каком огромном для детей месте я попал, но еще и то, что окружение казалось для меня одинаковой, дублируясь одни за другим, как дома, и не особые заросли и деревья. Каждый имел одинаковый размер жилья, одинаковый цвет и материал, они ничем не отличались, если повторно не говорить, из-за чего я все-таки нашел место, в котором мне придется поселиться. Я сам не мог назвать нашу прогулку тем, что так охотно хотела от меня сама Рикки, не мог это представить, когда моей целью было согласиться на ее представленную идеи и поиском местожительства.

— Ну… вроде обычный, как все другие. — стояв возле дома, Рикки смотрела на входящую дверь.

— А могло быть что-то другое? — я удивленно посмотрел на нее.

— Не знаю. — она посмотрела на меня. — А как ты узнаешь, что это твой дом?

Убрав свой взгляд от ее глаз, я повернул его в правую руку, которая ни на одно мгновение не открывалась, держа в ней тот самый ключ, давший мне тот самый неизвестный. Я раскрыл его, и увидел ключ с тем же номером, который находился перед моим лицом и дверью.

— У тебя все это время были ключи?! Я даже не заметила этого.

— А тебе его не давали?

— Давали. Где-то дома оставила. Хе-хе.

Подходя все ближе к двери, пройдя через короткое ступеньки, я подошел к ней, взяв ключ в нормальный ракурс, воткнул его в замок.

— Ты точно уверен, что это твой дом? — не успев что-либо сделать, Рикки повторно спросила меня об этом.

Ко мне за секунду до открытия двери пришла мысль, что я мог ошибаться, когда ключ продолжил вращаться, и открыла замок. Я повернул ручку двери на себя, и сама дверь была ниже того, что находилось во всех домах мира, и она открылась. Я нашел свой новый дом.

— Уверен. Все-таки он.

…

— Ну тогда с новосельем тебя! — Рикки вновь хихикнула.

Час был совсем поздний, чтобы продолжить с ней неначинавшуюся прогулку, найдя свой дом, я уже хотел попрощаться с ней, ибо все сводило к тому, что нашей ходьбе пришел временный конец, и я хотел войти в новое, уже сколько раз сказанный, убежище, которое даст тепло, если его там, за его дверью, не будет, как посмотрел на нее, кому нужно возвращаться, непонятно куда. Меня первый раз окружало все тайное и не разгаданное, на улицах сумасшедшая тишина, и сможет ли Рикки сама одна пойти домой?

Переживал за нее? Мы находились в кругу орбитального света, никто нам не гарантирует, что с нами все будет хорошо — мы простые дети, мы беспомощные дети, черт знает что может здесь произойти и кто может прийти, пока она совсем одна, без меня, который уже находится в месте небольшой безопасности. Я понимал, почему мы здесь, но не до конца понимал, как наша особенность имеет для них жуткую цель, чтобы вот так все сделать, с такой дикостью не то что опасно находится, у нас нет выбора, как находится в месте, где ничего неясно, кто тут поистине может оказаться. Поэтому мои переживания были не напрасны. С нами все может случиться, с нами все может быть. Именно этого я сильнее всего боялся, когда оказался здесь.

Теперь, находясь тут, откуда нет выхода к миру, находясь в месте уединения в виде небольшого беспризорного домика, я боялся за свою новую подругу, где было столько лет, как и мне, и как всем нам. А мы, хочу напомнить, те дети, которых часто хотят ликвидировать.

— Ты сможешь обратно вернуться домой? — волнительно спросил я ее.

— Прогуляюсь и как-то вернусь. — более глупо она ответила, не понимая, насколько мои слова обеспокоены ею.

— Точно?

— Да не бойся за меня. — уверенно ответила Рикки. — Что со мной может случиться?

Мое волнение имело суть смерти. Большое количество бесприютных детей публикуют как пропавшие без вести, откуда нам не потребуется наших иллюзий фантазий, какая расчеленка бывает на свете. Тогда я уже не смогу справиться с ним. С тем самым неповторимым волнением. Здесь не заиграл фактор, где спустя годы я все-таки с кем-то смог подружиться, чтобы это была настоящая дружба, чтобы много раз не хотеть, чтобы в первый же день потерять ее, меня пугала пустота, особенно, если она таинственнее всего знающего и родного. Я до последнего боялся. Подойдя к ней поближе, я слегка обнял ее своим крохотным телом.

— Всякое может случиться, сама понимаешь.

…

Рикки никак не смогла пошевелиться, была в небольшом недопонимании, однако не была так смущена, как могло и что может еще быть. Обняв, когда мои руки легонько прикоснулись к ней, она обняла меня в ответ, внезапно спросив.

— Ты меня ведь не бросишь…?

Она произнесла это неуверенно, будто не хотела его вообще говорить.

— Странные у тебя могут быть вопросы. — пока еще не отпуская друг друга, я произнес. — Куда я могу деться?

Рикки поняла мои не имевшие плохого характера, а только доброго раскаяния намерения и слегка хихикнула. Спустя меньше времени мы перестали обниматься, каждый стоял друг напротив друга, чтобы напоследок попрощаться и уйти по разным направлениям, когда я стоял перед открытой дверью, которая не была еще повторно закрыта. Я собирался сказать последние слова, но она так не считала, спросив меня снова о том, что по-настоящему может ее тревожить, однако она задалась совсем для нее обеспокоенным вопросом.

— Может, мне ни к чему такое волнение,  но… когда мы сможем снова увидеться?

— Мы заперты, куда я смогу деться? — я повторил свои недавно сказанные слова.

Она вновь хихикнула.

— Ты прав. А… а что насчет завтра?

— Завтра… завтра ничего нет. По крайней мере, никто нам не предскажет. Теперь ты знаешь, где я могу находиться и жить, тебе и давать мне послание.

…

— Эм… а ты где живешь?

Рикки находилась в недоумении, почесав свое лицо — ни я, ни она не запоминали дорогу, по которой мы шли из первоначального места, потому как никто даже не задумывался что-либо запоминать, весело шагая туда, куда глядел наш взор, а он в то же время менялся, пока все наше внимание было сконцентрировано в общении и понимания друг друга. Итог — никто из нас не знал, куда мы пошли и где сейчас оказались. Наверное, Рикки, как и я, будет также бродить по этому месту, чего меньше верилось, вспоминая ее уверенные словечки.

— Здесь не так сложно дойти до тех больших ворот, — сказал я ей. — Надеюсь, что мы не особо заблудились.

— Значит, с нетерпением ждать тебя там?

— Без нетерпения. Не нужно там сидеть всю вечность ради меня.

— А… а если…

— А если что, ты все знаешь.

…

Рикки больше не задала лишних, никак не они, вопросов, радостно улыбнувшись мне.

— Оки!

Как бы ни было это странно, из всего, что я смог запомнить, была только та длинная тропинка, где я встретил ее, с которой я здесь нахожусь не один. Я отчетливо помню минуты, как я тут оказался, как, ничего не понимая, я ходил, пытаясь найти настоящую и спрятанную истину, как нечто, не хочу называть судьбой, вот так обычно и антуражно дало нам встретиться друг с другом, а для меня повидать своего первого друга.

Рикки хорошо поняла мои слова, нам ничего не оставалось, как закончить этот маленький диалог, попрощаться и надеяться, что каждый из нас сможет проснуться и выйти на следующий день на улицу.

— Ну тогда я пошла.

— Будь аккуратна.

— Я не маленькая, чтобы такое говорить! — Рикки сама не поняла, что произнесла. — Но все же… доброй ночи, К… К… К-Ка…

— Кайоши.

— Вот! Кайоши! Умудрилась как-то забыть твое имя. Прости. — она слегка стукнула себя по голове.

— Можешь называть по фамилии, если будет удобнее.

— Нетушки! Я должна знать своего друга. Следующий раз точно не забуду! Кай… К-К… Кайо…

…

— Опять забыла… — у детей не могла быть такая плохая память, как у Рикки.

— Лучше все-таки зови Танака.

— Таких Танака могут быть здесь много, а вот Кайоши…! Ой. Вспомнила. Кайоши!

— Эх… зови уже так, как ты хочешь.

— Кайоши. Буду звать Кайоши!

Рикки не убирала свою улыбку, сейчас она только и делала, что сделала ее счастливой, которая перебила ее непостижимую глупость. Хоть она смогла успеть забыть, как меня зовут, ее имени я отчетливо запомнил и, может быть, никогда не забуду, как звали тогда моего первого друга. Рикки… в нем что-то имелось, однако рано было думать об этом.

— Хорошо, тогда тебе тоже доброго.

Она посмотрела на меня последний раз, и сегодня наши пути все же смогли разойтись, и, чуть помахав ей, в скором времени она начала отходить от дома, как и от меня, неизвестно куда, в неизвестном направлении. А я тем временем смотрел на все это, забыв, что мы попрощались.

Все, что могу сказать про мои ощущения, где не назовешь супер счастливыми или радостными, — это были эмоции, которые не были такими сильными, но не были такими слабыми с тем, с кем я сумел познакомиться столь в таком возрасте, подружившись с первым ребенком, ставший для меня единственным, с кем я могу еще заговорить. Мне было приятно с ней пообниматься, кроме родителей, я больше никого и не обнимал… это было совсем другое чувство, чем с ними, когда перед тобой такой же ребенок, девочка, всегда улыбчивая при любых раскладах страшного и плохого, как и я, и как ты ее обнимаешь. Как я ее обнимал. Теперь наша с ней дружба пришла, чтобы назвать дружбой, и сколько она будет идти… скажет только мое здесь существование. Или ее продолжительная жизнь.

…

Не долго думая, не дожидаясь, чтобы она что-либо еще смогла сделать или что-либо сказать мне, я повернулся к открытой двери, откуда меня ждала темнота, и только небольшой свет от улицы освещал мне вход в коридор. Я сделал пару шагов и оказался внутри дома, повернув глаза направо, я увидел включатель и включил свет. Пару секунд ничего не происходило, как мгновенно по всей темной местности стало светло. И я увидел все, с чем мне придется жить. Я увидел все, что было будто мне знакомо.

Этот дом, как и остальные дома, являлся однокомнатным местечком: впереди коридора меня встречала гостиная, а поблизости сама кухня и множество других малых комнат. Вру, их было всего лишь три, которые, если открыть их двери, в первой меня встретит уборная, в другой собственная спальня, а третья не имела известности для моих догадок. Я закрыл дверь, не зная, нужно ли пользоваться ключом и каков его смысл, кроме как с помощью его закрыть единственную входную дверь, но нужно ли этого? Никто не знает, как дети, у которых нет запретов и ограничений, будут делать здесь, не только никто, однако и я сам. Умнейшие бывают безжалостными и жестокими. Поэтому я закрыл дверь под ключ, а сам ключ взял в правую руку.

Подкрадываясь ближе к гостиной, ведь только она была открыта, меня окружила тишина, отчего волнения того, что в этой тишине может кто-то быть, не увеличивался, но и не уходил, а придя туда, я осмотрелся. Это совсем новое для меня место, и мне придется с этим фактом еще как-то жить. Я оказался в месте, где находился маленький деревянный в круглой форме стол, посреди него диван, больше всего в болотном цвете, а впереди в нормальных размерах телевизор. Телевизор? Зачем? Можно понять, для каждого шестилетнего ребенка важен он, если бы не он, что бы делал каждый ребенок, особенно в этом случае? В противном случае, без него мы просто бы умерли из-за скуки. Умрем? Без тишины или ее долгого действия и спокойная жизнь захочет сама себя прикончить, не дав другим этого сделать.

Что я имел, я должен был тщательно осмотреть и понять, что оно может на самом деле казаться. В том маленьком столе располагался пульт, взяв его и включив телевизор, на экране показалось несколько каналов, и все они были детского характера — мультики и больше ничего. В этой пустой гостиной, словно она не была такой, также находились маленькие круглые часы, которые стояли на нерассказанной тумбочке.

— Зачем они все это сделали?

Я тогда задумался об этом очень серьезно. Столько всего обычному одинокому ребенку — не слишком ли затратно выходит для них, или для них это всего лишь мелочь для того, чтобы мы находились в комфорте, чтобы мы поистине для них были ценным артефактом? Не уж это все ради отвлекающего маневра, чтобы мы забыли про то, что с нами случилось? Не знаю, как другие смогут на это повестись, однако со мной такого не провернется. Я никогда не буду этого и то, почему я здесь.

Все было бы хорошо, я бы продолжал осматривать дом, только… повернув глаза в совсем другое место, которое соединялось с гостиной, если ко мне бы не пришел главный вопрос. Что нам есть? Я не ожидал, что я сумею получить личный малый очаг, только кто сможет сказать мне, как нам выжить, если они, те, не забудут обо всем, кроме еды? Ко мне не приходила мысль, пока сам не проголодался, очень сильно проголодался, ведь, встретив, к моему большому удивлению, холодильник, стоящий в видном месте, где никак не сможешь его потерять или не заметить, была большая вероятность, что именно там внутри будет находится ответ… но… там его не было. Мы здесь надолго, открыв его… там было пусто. Не было ни ответа. Там не было ничего. Ни еды. Ни каких-то съедобных запасов.

— Н… н-ничего…? Поч… п-почему…?

Не имея при себе ответ, я не имел почтения с точностью сказать себе, почему так все происходит, и продолжал оглядываться на все, что около меня располагалось. Уборная была обычной уборной, только такого нельзя было сказать про следующую комнату обычного размера для того, чтобы называться комнатой. Открыв ее дверь и включив также тут свет, передо мной появилась собственная комната, или же назвать ее спальной. Войдя в него, первое, что я посмотрел, не включая саму кровать и новую тумбочку, находящуюся слева от меня. Она была пуста, кроме ее верхушки, где лежало что-то неизвестное, напоминавшее на телефон. Подойдя к нему, я убедился. Это был мобильный телефон.

Задумавшись, с какой целью они его оставили нам, необычным детям, и позже, включив его, я увидел совсем пустой экран, там находились только детские игры. А в остальном он был бесполезен. Или что-то в нем было небесполезного? Досмотрев до конца, что в нем находится, все системные иконки были скрыты, но разблокировав его, самое важное, я увидел звонки, и я открыл его. Было очевидно, что никаких контактов там не было, там, как во всем телефоне, все было хорошо очищено, но… не этого мне было надо. Я тогда не понимал, зачем родители меня готовили в самом раннем возрасте к самообороне, к вещам, которые смогут мне помочь, и, наверное, не зря. Я отчетливо знал номер экстренного вызова, надеясь, очень сильно надеясь, настолько, что это может быть реально, что я смогу дозвониться до тех, кто сможет мне помочь, и я, не только я, я возьму с собой и Рикки, и мы оба сможем остаться в живых. Я тогда считал, что нашел самую легкую лазейку…

И я был прав.

…

К сожалению… не в том смысле… Вместо гудков я услышал автоответчик.

— Данный номер заблокирован. Для продолжения назовите активацию.

…

Не имея никакой информации, сколько цифр имела та активация, имели ли она буквы и подобных символов, у меня не было надежд на то, что я смогу отгадать его. Была одна из тысячи, но и она тоже пропала, когда я все же разглядел, что тут не было ни сим-карты, ни интернета, ни какой-либо связи для помощи.

Я стоял, держа телефон, вокруг меня продолжала находиться абсолютная тишина, я ничего не делал, как смотрел на него, находясь в отчаянии. Это мог быть шанс… единый шанс на то, что кто-то нам мог помочь. В моих глазах пришла печаль, пришло то чувство, как будто это была последняя попытка, и как будто ее больше не будет. Увы… они серьезно позаботились о нас, чтобы нас не нашли, и никто бы нам не помог сбежать из этого места. Можно сказать, мы были обречены…

…

Время было уже позднее, в моих мыслях было ничего, как выключить телефон и больше его не брать в руки, как в пустоте лечь на кровать, в которую я тут же лег, имея в планах любыми способами заснуть, надеясь, что завтра новый день будет лучше, чем сегодня. Так легко начать спать у меня так и не получилось, в моей голове начали проявляться грусть, то сегодняшнее чувство, как начался день, как я проснулся, а меня ждали родители с приготовленным завтраком, как мы захотели пойти прогуляться по парку, как мы купили мороженое, не думая о том, что оно может быть последним, когда я смогу так легко и свободно есть его, как в ожидании конца дня... он стал для меня проклятым. Жаль, что я не ценил это время, как тогда хорошо… нет… как тогда прекрасно мне жилось, по моим щекам начали течь слезы. Я всеми силами пытался сдержаться, но нет в жизни сложного, как с легкостью смириться с тем, чего потерял.

Я вспомнил не только о грустном, но еще о хорошем. Оно не могло быть больше и сильнее моей детской тоски, однако оно не пыталось быть им. Оно просто существовало, когда до того, как я мог умереть в себе полностью, не настал истинный час, как сейчас, я все же находился здесь не в огромном одиночестве, я так остался в нем, в том одиночестве, только не один. Как же печально, что ни моя мама, ни мой папа не увидят, как я счастлив, что я нашел своего первого друга, который также являлся моей копией всего происходящего. Наверное, они сами рады, что я еще жив, наверное, они счастливы и, может, гордятся мной, только не здесь, не в нашем мире, а в раю, в прекрасной и тихом месте раю.

Я сам до конца не понимал, почему так сильно, нет… безумно рад тому, что нашел себе первого друга, как и в жизни, как и в этом непонятном месте, в непонятном кубе, где нас здесь держат.

…

«— Нас окружают железные стены, повсюду такие же невинные дети. Такие, как и мы с тобой. Не хочу это говорить, но… у нас есть какие-то шансы на спасение?»

Мы — дети. Жалкие создания, неспособные ничего сделать во благо себе. Нам конец. Наши страдания смогут быть оконченными. И тогда, лежа на кровати, глядя на потолок, я спросил себя:

— И в правду… Есть ли у нас шансы на спасение…?

Мы и в правду беспомощные дети, если так просто смирились. Я этим вопросом задался на весь мой оставшиеся смысл жизни. Мы не знали, я не знал, сколько здесь будем находиться, что с нами будут делать и… кто мы такие, чтобы так ужасно с нами поступили… убить родителей и, возможно, скоро и нас. Нет времени на раздумье, надо уже действовать. Чем быстрее, тем лучше. Чем больше нас, тем высоки наши шансы. Чем надежнее наша надежда, тем ярче будет сиять закрытая от нас звезда судьбы и надежд.

…

Эх… такие слова и уверенность, я был прямо сейчас начать думать о том, как бы нам выбраться отсюда, однако, сколько бы мне не хотелось этого и того, чтобы выжить, сон был сильнее меня. Сам не увидев этого, как голодная боль потихоньку уходила, что я перестал ее чувствовать, мои глаза плавно закрывались, будто ничего уже не видя, и я уснул, не сделав ничего, продолжая лежать на кровати. В этом глубоком сне мне так ничего и не приснилось, кроме поглощенной черноты, где сны не имели для меня никакого значения.

К счастью, скоро я буду не прав. Единожды.

…

…

Что ж… эта ночь прошла быстрее всех, я никогда не считал, что мне очень сильно захочется встать и понять, что ты еще живой, что ты еще продолжаешь дышать этим прекрасным воздухом и спокойно ходить по любому полу, чувствуя его и все, что меня могло окружать. Я находился в том состоянии, что каждый шорох, каждое слово может меня разбудить, словно я вовсе не спал, а ждал что-то. Это можно назвать сонным параличом, которого не было. Такого состояния в моей жизни не было никогда, только здесь я получил это, ведь все потому, что, лежа на кровати, продолжая видеть ничего, я ясно смог услышать то, что никогда бы не ожидал. Это было оповещение.

— 12 часов утра — подъем и кушать.

Это было громко, оно шло так во все горло, что каждый ребенок, находящийся здесь, должен был услышать его и без всякого исключения. Открыв глаза, я не почувствовал той первоначальной усталости, которая приходила каждый раз, когда просыпаешься. Включенный свет остался гореть всю ночь, только я увидел совсем другой свет.

Оповещение повторилось, я снова услышал его и понял, что это точно не показалось, и я понял, откуда оно прозвучало. Я быстро встал, только не так незамедлительно, начать подходить сначала к гостиной, а потом к коридору, чтобы встать возле входной двери, которую я закрыл. Ключи, все это время державшие в моей правой руке, не всегда в ней находились, когда они валялись на кровати, взяв их с собой, были готовы открыть впереди закрытую дверь, чтобы увидеть, как начнется мой новый живой день. Открыв ее, я увидел несколько детей, идущие по одному направлению, шли туда, где мы должны были встретиться с Рикки. Мой живот начал журчать, он дал вспомнить мой ночной голод, где мне ничего не оставалось, как пойти за всеми, полагая встретить то, что было сказано в оповещении, так и свою подругу, которая тоже должна идти по направлению звука.

В моей голове были, конечно, мысли, что это может быть очередной приманкой, но я был сильно уверен в том, что ничего так и не произойдет. Мой голод все еще оставался голодным и больным, был существенно голоден и думать совсем не мог из-за того, что недавно смог проснуться и вот так быстро оказаться вне своей личной зоны. Подходя к месту, я хотел побыстрее встретиться с Рикки, чтобы в дальнейшем вместе разобраться обо всем. Мне было только сказать это, как я услышал сзади чьи-то шаги, что кто-то ко мне подошел. Они ускорялись, будто идущие именно ко мне. Не успев повернуться, кто-то стал держаться за меня, кто-то положил на мои плечи свои руки, сказав ласковую фразу:

— Доброе утречко, Кайоши!

Мне не потребовалось посмотреть на того, кто это сделал, чтобы по голосу я тут же понять, чей он был. Приобняв, никак поначалу видя ее не такой сонной, Рикки посмотрела на меня, видя ее радость и того же ценности улыбку, как я от удивления посмотрел на нее, повернув взгляд назад.

— Все-таки решила меня звать по имени.

— Ну конечно! Сказала же, что больше не забуду!

Я улыбнулся, не оставаясь для нее без ответа.

— И тебе доброго. — я вернул взгляд назад к тропинке. — Удивительно то, что нас могут накормить. Я то думал, что мы от голода помрем.

— Ну не говори этого! Радуйся любым вещам, которые имеешь.

— Хорошо, тогда пойдем уже, Рикки.

— А я как тоже погляжу, кто-то не забыл, как меня зовут?)

— Тут лучше добавить — в отличие от некоторых.

— Это что за намек?!

— Давай все же пойдем, нежели слушать от тебя глупости.

…

— Оки!

Быстро успокоив свое глупое смятение, она также без особых проблем или затруднения времени согласилась со мной, и без других лишних слов мы начали идти, лучше сказать — продолжили идти, только теперь я не был один, идя вместе с ней, с другим ребенком, который являлся моей новой и бессрочной подругой. Идти туда, где нас смогут накормить, не боясь, что это может казаться подставой, надеясь, что еда будет для нас вкусной, чтобы наш совместный голод пропал, и очень сильно надеясь, что надолго. И я тоже на это надеюсь. Очень сильно.

…

— В смысле слушать от меня глупости?! — Рикки все же смогла додуматься, о чем тогда говорил.

Глава 2 - Все начинается с знакомства.