Это не продолжение. Всего лишь маленькое отступление. Тут уже не будет обширных разговоров, не будет прочих дополнений, заполняющих прочими подробностями, и ничего еще другого или большего. Здесь будет только памятка. Небольшая памятка о том, что за этим есть еще более счастливый конец.

Мне кажется, что останавливаться в самом середине будет неуместно. Это как-то неправильно, понимая, что за что-то всегда есть какой-либо остаток. И он есть. Закат вот шел, мы лежали, теперь осознавая, что он стал каким-то не таким, каким мы привыкли видеть, и будто ничего в такую минуту невозможно поменять… — так и случилось. Случилось то, что никто из нас не знает, что если мы и оборвем последовательность идущих событий… что же будет за ним? И придется вновь спросить один и тот же вопрос, повторяющий одно и то же значение. О чем это я? Будто недавно, а будто и вовсе прошло не так много и не так мало времени, как тот закат, говорящий о нем очень и очень-очень много, недолго проявлял себя, не проявлял все красивые краски… — мне уже не придется это повторять. Он был, он был прекрасен, а теперь его нет.

Наступила ночь. Если не она, то тогда просто стемнело. Кто бы мог подумать, мы еще лежали, никак не сдвинувшись за все время окончания тех ее слов с места, временами не поворачивались, не думая, мало ли. Говоря, что стало темно, я и имел в виду, что это и есть то понимание, что может иметь значение к слову «темнота». Небо полностью превратилось в ночной зрелище, а вдали, очень и очень далеко от нас, на вершине, стали виднеться звезды. Все-превсе. Солнца уже не было, оно до конца опустилось, а полнолунием все это никак тоже и не назовешь. И я первый обратил на них внимание, видя больше десятков первоначально их, но ничего не произнося про них ранее. Может, стоило, но раз мы ни слова не произнесли о тех маленьких белых точечках, тогда, продолжая не убирать взгляд от них, кого-то напоминая — и я знаю кого, не будет сложно с улыбкой произнести вместе со всем, что сейчас шло, одно всего лишь слово.

— Красивые.

— Ага. И я сама не знаю, но готова лежать тут и смотреть на них.

— До конца?

…

— Все-таки нет.

Как тогда, за просмотром чего-то необычного и прощального, перед нами не было никакого света. Тот факт, что нам было давно как домой, — он в наших мозгах не существовал. Мы сами не знали, почему же мы продолжали лежать, продолжали не замечать, как давно стемнело, при этом казалось, что это сплошная иллюзия… будто если совершить одно действие… за ним пройдется еще несколько и то значительнее, как могло бы казаться. Мы не могли уже так легко встать, что-то разок в шутку произнести, услышать от нее возмущение и смущения… и попрощаться, сказав друг другу, что сегодня был и в правду хороший денек. Тот период начался, хоть и ответив тогда с взаимностью на ее признание в любви… все уже не стало таким простым, дружеским или прежним.

Мы оба как-то перестали чувствовать разницу, что как будто что-то и изменилось. Странно. Неописуемо будет понять, что наши чувства раскрылись, а мы еще ничего не осознали после этого. Странно, и даже непонятно, что нужно делать в том моменте, когда ты не знаешь, как же правильнее поступить. Либо подыграть. Либо продолжать не понимать. Может, и сейчас не осознаем, что те слова были не просто теми словами, которые могут прийти, но больше не уйти. Мы сами не знаем, что это такое, потому лучше будет забросить ненужные мысли и вспомнить, какой именно день перед нами начался с дождя, а закончился не от наших счастливых улыбок. А улыбкой уходящего солнца. Только тут есть одна несостыковка. Оно давно ушло. И больше не улыбалось. Только темнота, вместе с этим другой второстепенный холодный свет и его, той темноты, прибрежные звезды. Кучу звезд, если говорить проще. Такая характеристика точно не была когда-то, как в том вчера или когда-то тогда.

— Этого и в правду не хватало сегодня. В такой день.

— Именно этого… или уже сделанного?

— Не знаю. Возможно, ночь на то такое событие, чтобы в темноте об этом говорить… только не хочется об этом думать. Снова. Только та ночь не останется уже для нас прежней.

— Если это так, то и стараться сохранить его будет бессмысленным.

— А ты хотела этого?

— Я, наверное, тоже отвечу, как ты. Не знаю. Хотела ли этого или нет… но я точно знаю, что мне сильно повезло, что могу, не отвлекаясь, ни о чем больше не думать посреди поля.

— И смотреть на звезды?

…

— И смотреть на них.

…

— Сразу вспоминаю свои слова.

Слова, о которых я говорил, имели такой же смысл, как и о том, куда же наши глаза были долгое время и даже сейчас направлены. Не сказать бы, что окажется совпадением, как те сверкающие яркие точки на небе имели сходство с тем, с кем я сейчас нахожусь, кто также вместе со мной смотрел на них и припоминал… точнее сказать, припоминала, как те слова давали ей засмущаться… теперь стали для нее, как конкретно для Рикки, совсем другими, какими не были тогда и как бы не суметь сказать, что они смогли каким-то образом измениться. До всего этого. Я всегда давал ей глупо подумать над тем, что отныне уже нельзя назвать таким. Слова, о которых было тону комплиментов, уже никакого не смущали, а слегка вдохновляли, давая только подумать, что я будто что-то знал, когда перед нами это. Созвездие. И я, и она, и они, те звезды, — на что теперь готовы, чтобы представить о таком? На что именно уже не потребуется. Только представить, как мы, не понимая все же, почему, лежали и радовались, когда вспоминали все ужасное и признавали. Это было давно. Полдня тому назад.

Никто бы не сказал, что за проливающим дождем придет радужный рассвет. Никто бы не подумал, что после него ничего уже не произойдет. Но я понимал. Если так получилось, определенно можно сказать, что судьба не осталась в стороне, сделав день смерти живым.

— Да уж. Мы точно победили худшее. Кто бы мог подумать, что все может дойти до…

…

До чего? До того, как в настоящее время безлюдно проходил ветерок, или все же до того, что мы лежали и уже не чувствовали никакие ограничения друг около друга? Да. Без особых исключений, до этого. До того, чтобы понять, почему мы оказались тут… точнее, кто же осмелился на это и кто проделал колоссальную работу, чтобы с последних секунд еще не понимать, что все значило до того, как я услышу четыре слова. И сразу сумею понять их смысл и силу разрушения всего усеченного. Назвать их бы тремя, мое имя в них не самое главное, что я хотел бы услышать.

Я все понял. Понял, ради чего она произнесла первые слова, после которых нас ждала обоих дружеская встреча, уже успев поменяться. Глядя на нее, я просто хихикнул. И просто снова повернулся обратно к небу. К тому темному процветанию, показывающему малую первостихию.

— А знаешь, я не хочу догадываться.

…

— Ты молодчина, Рикки)

…

— Серьезно?… Не привычно это слышать. Так спокойно… и без подколов.

— Ты прости, что ты запомнила меня таким. Надо начать меняться.

— Что ты сразу про себя. Не нужно кого-либо изменять. Это не так… потому что это все от меня.

— Раз никто не хочет признавать вину, то тогда, значит, будем мы оба виноваты.

— Если оба… пусть будет тогда так) Я еще не готова в такое позднее время тратить силы на разъяснения. Они уже утрачены.

…

— Ты еще помнишь… как… как мы все начали? — вдруг Рикки вместо молчания продолжила разговор с вопроса.

…

— Полагаю, ты про наш сегодняшний день?

— Я… я про нашу прогулку.

…

Она началась с того, что мы не усвоили урок, что нужно сначала поприветствовать друг друга, а затем приступим к тому, что случилось тогда вовсе наоборот. Это я так — говорю не про самое начало и точно прямо сейчас не говорил про что-то еще. А про то, что мы начали делать… точнее будет сказать, что я захотел сделать, и будет лучше произнести — доделать, а если лучше — то доесть. Столько стыда за один день мы натворили, да только и сейчас не понимаю, почему это так называется и почему такое может вообще быть. Мы могли, как нормальные люди, начать с простого, но получилось так, как получается всегда. С нежданным случаем.

Я быстро осознал, что она сейчас имела в виду, только вместо осознающий принципов… я вспомнил именно то, как, поедая перед ней кусок вкуснейшего тортика, она казалась растерянной и грустной. Каким бы я не был, я бы не мог в жизни до этого додуматься, что это было так в действительности.

— Ты из-за этого расстроилась?

— Ну не начинай… Хотя… зачем снова что-то скрывать… Так и было на самом деле.

— Вот теперь все складывается. Невинная принцесса хотела любви, а получила такого дурака. А я же ведь мог все испортить.

— Мог, но те сомнения всегда убираются прочь, когда знаю, что ты такого никогда не сделаешь. Как ты сказал тогда… судьбу уже не изменишь)

…

— Разве я говорил такого?

Таких слов несомненно я не произносил. Может, однажды, хотя и такого я не припоминаю, а может из-за этого Рикки, понимая, что я с ней был не прав, прямо сейчас начала возмущаться от этого и определенно хотела в настоящее время доказать мне обратное, что она не выдумывала, сам не понимая, что она во всем этом искала или пыталась найти. Та дуреха осталась такой, какой я привык видеть: хоть в любви передо мной готова быть открытой, ничего все равно не изменится. Несмотря на то, что это уже не имеет смысла. Не имеет смысла рассказывать об этом.

Это не было долго видеть, слышать и от этого частично тихо перед ней смеяться и воспроизводить короткий смех, не было долго также и то, как время становилось все позднее и позднее. Не сказать, что скоро начнется новый день, но через час или полтора все может быть. А может, и вообще через два часа. Мы много и точно долгое время провели на то, чтобы не перестать оглядываться, однако не перестать смотреть лишь в вершину всего сущего. Как-то быстро получилось пересечь одну секунду в новую, только все-таки пришло время, чтобы стоит все-таки признаться, что прошло его весьма много, чем не так, как может быть, и мы стали все ближе и ближе к полночному мгновению, чтобы еще через пару часов увидеть, как солнце вернется к нам.

Мы перестали лежать, встали друг против друга и ту инициативу, по которой все это произошло, начала именно она. Рикки. Даже так, стоя на том самом прекрасном поле, глядя друг на друга, как все семена одуванчиком наконец коснулись поля, как это давно произошло, но мы просто не замечали этого, где, вероятно, не сразу вырастут новые, только, увы, ненадолго желтые, каждый из нас понимал, к чему все шло. Первый и точно уже никогда прежнее расставание. Уже не такое просто прощание, какое могло быть ранее. Ничего уже нет для нас прежнего. Даже сами мы. И даже сам я.

— Как понимаю… время тикает, и мы вместе с ним? — понимая, что нужно хоть что-то сказать, я это сделал.

— Тебе все-таки стоит перестать приукрашивать то, что не нужно)

— Правда? Сказать бы честно, я не старался.

— Ты так каждый раз говоришь, но все равно делаешь. Я это точно знаю)…

…

Она не могла быть все время улыбчивой. Рикки быстро убрала ее, что было радостное на лице, посмотрела вниз, и все это было связано лишь с тем… что ничего не было понятно. Она точно не загрустила, для этого и повода никакого не было — просто одна правда в ее раздумьях, где не было ответа, позволила ей убрать из себя такое и задать всего лишь один вопрос… который пришел, чтобы о нем подумать и чтобы поверить, что он сможет убрать в ней тревожные мысли. Пришел, чтобы его в ту секунду спросить.

— Что… что будет дальше? Я… я не могу представить, что все сможет остаться так… как… как есть. Это же нереально… я… я не знаю.

…

— Что будет дальше… я… я сам не могу тебе на это ответить. Я никогда не представлял свою жизнь, когда она сможет в один миг измениться. Прости. Я сам виноват, что не был готов, чтобы узнать это.

— И я вместе с тобой, кто это вовсе начал… или начала?

Рикки не осталась в таком положении, чтобы иметь очертание грусти, замкнуто продолжая считать тот вопрос самым волнующимся в ее жизни. И не только ее. В ее словах сохранилась наша привычная определенность, которая дала в ту секунду еще раз самому хихикнул и ответить ей, не давая ей самой остаться в стороне, чтобы понять, что все по-настоящему не может больше называться предыдущим или тогдашним.

— Это уже не важно)

Мы оба не верили в сказку, что даже это не изменит продолжение нашей истории с другого начального листа, где там будет написано новое начало с новой подписью: «Новая глава». Это не было нелепо от моего лица, когда я произнес, что не готов к тому, что будет дальше, здесь не моя причина критиковать за неумение… а за то, что я никогда не знал, как наша жизнь, как я тогда признался, продолжится. И жизнь уже не безличного, никогда не проявляющегося перед счастьем, но не утверждая, что не перед остальными, бессмертного. И жизнь того, кто любит такого сказочного человека. А тот ее.

— Тебя снова проводить? — мы дошли до этого вопроса, недолго молчав про тот факт, что нам было пора идти обратно по домам.

— Хотелось бы… но знаешь…

Я удивился.

— Все же это будет правильным, чем нет. Не беспокойся за меня. Мне не далеко возвращаться. Завтра наступит новый день… и все будет уже по-новому… Я… й… я…

— Тебе сложно так легко понимать. — я был близок к ее непроизнесенным словам. — Никто не хочет врать и говорить, что это не так.

— Угу. Никто не хочет этого. — Рикки скромно мне ответила, когда я сам это быстро понял.

— Но все равно ты готова одной пойти в ночь? Уверена?

— Вот когда все поменялось, теперь твое беспокойство не выглядит больше нормальным! Н… не привычно.

— Что уже поделаешь. Я тоже тот, кто переживает за немногих. Хоть стану для тебя мужем… но бес…

— М… м… м-м-мужем…? — это было ужасным примером и точно зря сказано.

— Ты еще не готова это слышать. Извиняюсь.

— С каких пор такое значение перешло к обсуждению…?

К удивлению, ее сил оказалось недостаточно, чтобы снова об этом в своей торжестве привычно для меня и для всех негодовать, что ж мой язык безнаказанно произносит, но это не дало ей не изменить тон к ближе подходящему и тому самому сказанному ранее привычному. Такого было в ней мало, в малом количестве пролилось, чтобы вернуться к старой себе. Хотя так ее сложно уже назвать.

Рикки не могла знать, что же со мной будет, не думая о чем-то, она хотела вместе со мной выйти из поля, чтобы вот там чуть-чуть поговорить о нем, вновь дать каждому из нас вспомнить все то, что в нем и с нашим участием произошло… и с ним, как с живым приятелем, попрощаться. Это место взяло на себя большую ответственность — и она легка в осмыслении, почему же большую, а не самую важную в жизни двух подростков. Но вместо всего этого — и то и другое не может быть разным… но вместо всего этого она лишь заметила, как я снова сел на ту травку, именно снова туда, где остался от нас небольшой след, не собираясь, как уже было наглядно видно, самому возвращаться обратно вместе с ней, только в разные стороны, как на самом деле было.

— Ты не пойдешь? — она спросила меня.

— Я не особо этого хотел, но если ты хочешь все-таки вернуться к себе домой, и окажется, что одной, сквозь все темное, неожиданное и…

— Не пугай меня этим! — такие слова определенно бы дали ей возвращение всех знакомой фобии.

— Хорошо. Если так, то мне рано уходить отсюда. Хочется самому еще малую каплю полюбоваться звездами.

Я посмотрел на небо.

— И найти из всех самую красивую. Найти тебя.

…

Не лучшая, как по первому взгляду, попытка вновь дать ей понять, о чем же я. И, как бы не рассчитывал на это, Рикки быстро поняла, о я имел в виду. Я снова про это, что тогда выделялось в моих словах, имея приблизительную схожесть с тех вчерашних последних слов… и с теми, которые я повторяю. Она все же слегка засмущалась, ей не привыкнуть к вспоминанию предыдущих комплиментов и нынешних, особенно когда понимание, кто мы друг для друга, превратилось в нечто новое и в нечто большее, чем нечто просто, но не дала того возмущения.

— Что ни делай, ты никак не меняешься. Дурак.

…

Но это быстро из нее ушло. И Рикки сама быстро хихикнула. То, что она ласково это сделала, дало мне удивленно посмотреть вновь на нее, дав при этом себе возможность отвлечься от наблюдения за небом, взяв в схожесть ее и того, что было лучше из всех находящихся звезд. Не нужно уже говорить об этом, насколько глупо может это звучать. Она сама приняла это так, как глупо можно от этого придать улыбку… только вот она не сказала ничего больше, кроме как с тем хихиканьем улыбнуться не так, как не нуждалось, а так, как просто могла, и произнести:

— Удачи тебе тогда с этим)

Ее улыбка продолжала смотреть на меня и лишь прекратилась, когда Рикки повернулась к тому входу, в котором все началось и который уже считался не только для нее, но и для тоже выходом. Она сделала пару шагов вперед, отходя от меня, только то прощание передо мной явно говорило мне, что это не все.

— Наверное… это будет самые неподготовленные слова…

И я был прав. И одновременно с этим нет. Она напоследок остановилась, делала это всегда, когда хотела сделать что-то, а позже ничего не совершить, — мы это делали всегда. Всегда делали одно и то же, и даже это не заставило ее сделать что-то другого, как она повернулась ко мне лицом и не могла не улыбнуться дважды, видя, как я смотрел на нее, где и казалось, что будто она ее убирала, но и казалось, что не зря.

— Я люблю тебя.

…

…

Те слова повторились. Так просто и так неописуемо открыто. Будто так же, как и тогда. И я несомненно засмущался. Также открыто, но не так же привычно и не так же безнадежно. А она еще сильнее и прозорливее от этого улыбнулась, зная, хоть не веря, что такое может и случиться. Зная, вместе с этим понимая, каким я был внутри себя безличным. В том и дело, что перед ней я уже не был таким. Вот и ответ, в котором она рада видеть результат, как мое лицо слегка покраснело.

— Теперь точно убедилась, что не забыла это сказать. Так и знала, что не скроешь от меня это дважды)

Хихикнув еще чуть-чуть, это было последним, что она хотела сделать. Воспроизводя то малое хихиканье… вместе тех слов она хотела просто-напросто произнести мне пожелания о добрых снов. Такое было для нее хорошим решением попрощаться со мной, не представляя в то проходящее мгновение, каково это произносить, не имея понятия, почему она готова сделать это перед тем, кого знает, но сейчас не до конца, кем же я стал поистине после раскрытия заката. Нет ничего лучшего, как просто такое произнести передо мной, — только теперь думать, почему же она на это не согласилась, нет таких весомых причин. Это было как гроша перед тем, чем она это заменила.

Больше ничего не ожидая от меня, тот взгляд, увы, как будто слишком рано оторвался и прямо сейчас от меня уходил. Рикки пошла домой одна, теперь уже не боясь за себя и не боясь, что что-то может произойти, когда для нее страх темноты никуда не пропадал, но, удивительно, не приходил. Она сама уже не знает, чего она может забояться, когда для нее шанс оказаться в таком положении мал, как пал. Сам дом от того распущенного одуванчиками поля не был далек. Никому не придется волноваться за нее. И тому ушедшему свету, который не имеет чувств.

И Рикки продолжала все уходить и уходить, сама в те секунды чувствуя… — она ничего не предвкушала, к тому же ничего не чувствовала. Она дошла до того момента, когда все пришедшее стало не замечаться, как произошло столько всего, что ее осознание не дает основную функцию осознать это. Но вскоре все измениться. Не потому, что знаю. А потому, что это будет ясным. Как и для нее. Так и для меня. Она продолжала все уходить и уходить, а вместе с ней уходить и то значение, зачем это повторять.

Вот так как-то. Мы снова с ней начали что-то обычное, но порой ожидающее. А закончили так быстро, что позабыли обо всем. И о том самом значении, когда мы вышли просто-напросто погулять вдвоем.

…

…

…

В моих глазах, как очертаниях зла, как бы это не было противоположным, одно незаметное мгновение ранило во мне большую боль, сама почувствовав при этом, каково получать это. Оно ранило вновь безличие, которое не приходило с самого вечера, однако получало столько же, как ничто другое, будто он был виновником всего происходящего. Словно оно было нейтральным, но было близко связано с совестью, не дающее покоя, говоря, какой же жалкий, и ранило настолько сильно, что сама находящаяся во мне нечесть смогла в этом поучаствовать. О ком я говорю? Она умеет говорить. И имеет свое же имя. Так что свое слово она произнесет. И сумеет явиться ко мне ради этого, сможет вновь представиться в своем облике и никак за то знакомство не измениться, когда сейчас пришел тот час.

Как час истины.

— Девять матери божье лет и лишь ради этого. Когда ты стоял передо мной, весь окровавленный не своей кровью, и говорил, что сделаешь это во что бы то тебе ни стало… хах. Твое знакомство с той еще шестилетней девочкой длилось недели… и ты уже был готов ради нее, черт тебя подери, девять лет потратить на то, чтобы встретить ее снова. Что-то не считаю, что это могло быть тогда какой-либо вообще дружбенкой. Ну и паршивка я к тому же сама. Даже не подготовилась к этому, чтобы как-то поздравить, а ты уже услышал, как она призналась, что любит тебя. Ты уж прости меня, я тут главная персона и такая подонка.

— Ничего страшного. У меня нет другого выбора.

…

— Тогда у тебя его не было.

…

— И что это значит?

— Это значит, что ты оказался намного безумнее, чем просто безумец. Глупые вы конечно, простолюдины. Не понимаю вас, как вы готовы пойти на все, чтобы в конце концов… — всего лишь на слово полюбить друг друга? И ради этого каждый готов, кому не лень, стремиться? Эх… в мире таких, как вы, раньше главное была борьба за выживание, а сейчас совсем другое понимание. Понять бы мне на примере тебя, как Божечок сможет полюбить простого человека.

…

— Не ради этого ты и оставила меня в живых?

…

Ю усмехнулась.

— Ради того, чтобы поверить, что Бог на самом деле есть) И все же знаешь… раз сегодня особый для тебя день… я все-таки не останусь без рассказанной своей затычки и знаю, что тебе сказать.

…

— Ты реально сделал это, спустя столько лет… спустя стольких стараний… Ты не дурак, ты гребаный дурень, что не можешь взять из себя все силы и показать, что ты по-настоящему готов чувствовать. Эх, если тебя так изменила жизнь, то тут ничего не изменить. Это действительно для тебя не сон. Ты сделал это. Так, как и готов по сей день обещать)

Ей не было безразлично. У таких демонов, как Ю, не было собственных эмоций или чувств, они никогда не имели харизмы, всего лишь сатиру, доставшееся от темнейшей преисподнии, откуда они и зародились. Они были тварями, но никто им не запрещал понимать все от нас, в кого засели и с кем им придется провести милейший остаток жизни, будто они смогут умереть через пару десятков тысяч лет. Все то, что ее удивляло, удивляет и сейчас, все значение тех эмоций и чувств приходило вместе с пониманием, что это такое и почему это может нас грохнуть. Сквозь все годы ей все реже и реже хочется спрашивать меня, как мы можем остаться кусками своих костей и органов, но получать больше, чем они. Она никак не менялась, Ю оставалась моей второй совестью, а если что-то и менялось, то менялось лишь время.

С первых секунд слов Рикки, как она призналась мне в любви, в нее ни с того ни с сего прилетел большущий осколок и пронзил ее тело за пару секунд насквозь. Она сама не поняла, что это было, понимая, что я был замешан, как она была во мне и все видела и чувствовала… — ведь поэтому это произошло, и та рана в ней так быстро не зажила по сей час. Она почувствовала все, потому что мое безличие — было наполовину и ее. Созданное собственными руками, которое продолжало зарождаться не от ее действий. Нельзя сказать, что именно создала. Она просто поглотила вместе с моей смертью остатки счастья, которое было предназначалось для моей оставшейся жизни.

И сейчас, не имея никаких чувств истинного постоянства, ей оставалось меня одинокого поздравлять, не давай мне солгать, что она сделала это понарошку.

— Ты и в правду сумел этого достичь… а теперь, может, вернешься в прежние времена? Хоть на чуть-чуть. Чтобы Бог забыл, что такое жажда крови? Ты можешь это вообще представить, чтобы такое было спустя столько лет? Я вот никогда.

…

— Его никогда не было.

…

— Н… не было?

Ю впервые заикнулась. Такие слова дали ей самой вздрогнуть, как я готов был это сказать.

— Я все еще тот ребенок, а тот Бога нет. Он есть, но не здесь. Ты же сама знаешь, кто он в личности.

Я улыбнулся.

— Разве такое он может? Он просто забыл, что такое счастье. А я… я…

Я был тем, кого она тогда назвала. Не дураком, а гребаным дуренью, что не могу взять из себя все силы и показать, что я по-настоящему готов чувствовать. Тогда я говорил, что я старался… только сейчас… когда передо мной лишь она… я уже не был тем, для кого попытка стать счастливым окажется проваленной. Уже не был тем, для кого всяческие старания приведут лишь к изменениям внутреннего меня, а не меня самого. Я всегда казался сущностью, не имеющей после всего, через что я прошел, придать улыбки или уметь смеяться. Столько лет таким я был… должно что-то выйти наружу и наконец, сквозь все попытки, показать, что я стал счастлив. Спустя столько времени, спустя столько лет, повторяя это раз за разом, я никогда не остановлюсь вспоминать, ради чего я живу и ради чего я готов продолжать жить…

Я все-таки смог выжать из себя все силы… когда их будет мало… но все же, как и полгода не прошло, дадут мне невольно осознать, в чем мой смысл жизни, вспомнить все, что давало мне жить, и дать через все почувствовать, как одна капля в конечном итоге не по моей упертой воле потекла по моему лицу. Это была та самая слезинка, которую я ощутил так быстро… и так счастливо, что все это никакой уже не сон. Моя жизнь уже не станет такой, чтобы тратить ее на поиски истины и кропотливого успеха. Теперь она будет искать только время, чтобы снова увидеться с тем, с кем всегда хотел, и начать всегда улыбаться, не скрывая, что очень и очень сильно ее люблю. Это дало мне сделать то, что сделалось тогда в первых конечных словах моей новой жизни, и не только ее. Но и всей истории, и нового, как попросту не заканчивающегося предисловия. Я ошибся. Это и был конец старого и долгого предисловия, о которой я перестану когда-то произносить.

— Давно не чувствовал его. Этого достаточно…) Если тот Бог остался во мне… ему больше ничего не нужно. Кроме… кроме как понять… Боже мой… я… я этого хотел девять лет… Я хотел это так давно, что вся жизнь передо мной прошла… Я… я не могу в это поверить, что я… наконец сделал… это…

…

— Десять. Тут уже никакие не девять. И знаешь, что это означает? С юбилеем тебя, Кайошик)

Я знал, что так все произойдет. Лишь знал, что тот день, который готов каждый год убивать меня, показывая при этом каждый раз привычного себя, легко при этом скрывая, как все внутри давно умерло и умирало с новой попыткой это исправить. Тот позапрошлый день, ее день рождения. Мы все знаем, как он прошел, и мы все знаем его конечный итог. И к чему все в конце концов привело. Мне пришлось так сделать. Чтобы все было так, как никто не предскажет и не поймет. Что из-за этого мне нужно будет дождаться двух дней. И закончить раз и навсегда свой план воссоединения. Он окончен. Ведь тогда я его и завершил. Сделать все так, чтобы мир не переставал вертеться. Чтобы он никак не изменился. Ему этого и не надо. Все потому, что его это не касалось. Пусть он будет существовать, но только мы будем способствовать себя к изменениям. Пусть я скажу себе, что мог поменять человека, и сказать вместе с этим, что теперь это было сделано точно не зря.

Вы не можете представить, что есть что-то, да даже есть кто-то, что не проходит сквозь все оттенки чувств и эмоций. Жизнь — это сплошное определение, но они сейчас не так важны, как важны понимания, что без живых воодушевлений… — это уже не жизнь. Это уже карма. Только вот никто не знает, чего. Такое не может быть возможным, как столько лет не поднимать попросту улыбку, как попросту перестать радоваться, смеяться, показывать хоть какие-то эмоции… — и в правду, как это вообще возможно?… И это будет так, как на такое может быть готов один безумец, что готов променять себя на чью-то жизнь, дабы встретить ее перед собой. Лишь оно дает живому счастье, а мертвому — украшение. Представлять того безличного по сей день безумца не придется. Это его история. И она названа в честь него.

Эта история, его начало и продолжение… она еще идет. История о том, кто все потерял, но кто вернул хоть что-то, чтобы жить. Долго. И без сомнений, счастливо. Это не конец. Далеко не он. Чтобы он настал, тех лет не будет для этого достаточным. Мне уже не придется произносить это число, которое я каждый раз, как непонимающий, что все в мире изменчиво, произносил. Знаете, почему? Потому что прошло больше, чем это осознание. Прошло ровно десять лет, как та история началась, но никак не завершилась. А сейчас всего лишь приобрела новые обороты. Все только начинается. И все так же быстро закончится, только кроме одного.

Моя настоящая жизнь только началась. Она и начнет новое повествование с новой точки перед той незабываемой главой на свете. Теперь ничто нельзя ее изменить.

Ничто и точно уже никогда.