Рикки недолго возвращалась к себе домой, ее путь длился чуть выше неопределенного ожидания. Это произошло не мимолетно, но, что уже не говори, она все-таки вернулась. Сквозь темные улицы, сквозь не светящиеся фонари, даже около их дома, она дошла до нужной точки и сделала лишь одно действие. Нажала на дверной замок. Время шло, и ее бабушка начинала потихоньку… и сильнее волноваться за нее, когда уже все подходило не к ночи, а к будущему рассвету будущего нового дня. Оно усилилось, когда услышала, что кто-то пришел. В один миг от неожиданности успела вздрогнуть. Никто не может прийти, кроме одного человека, кто вышел с радостной улыбкой… вот только сохраниться ли она у нее?

Все это время, находясь по всей возможности ближе к той самой двери, она резко встала и понимала, что в ту минуту все прекратиться. Ее волнение. И ожидания. Какой же Рикки даст ответ. Она стремительно подошла к ней, не успевая подумать, что же это на самом деле будет означать, когда она откроет ту дверь, ее бабушка больше не ждала ни секунды, ни чего-то еще, как резко повернула замок влево, быстро приоткрыла его… посмотрела на собственную внучку… и ничего. Ничего. Перед ней оказался взгляд, взгляд, который она ждала счастливее некуда, ждала, чтобы тот от счастья начал нетерпеливо радоваться. Она этого ждала, и так понятно, что никакое больше другое. Ждала, что не будет уже другого-либо, но тот истинный взгляд Рикки… он ничего не говорил за себя. Она сама не понимала, как тут можно, как будто риторично, непрекращаемо улыбаться… радоваться, хоть что-то делать, чтобы ее родная бабуля, ожидающая ее каждую секунду, как каждую минуту и каждое мгновение, при одном взгляде и с первого же все раза сумела до единого понять… но на ней не было ни лица. На ее лице не оказалось недоразумение. В нем было попросту ничего. Только опущенный взгляд вниз… который не мог посмотреть на нее.

Ей не показалось. Пытаясь из последних сил в это не верить… ее бабушка ничего не сказала, хоть сразу хотела спросить ее, как же все сложилось. Она всего лишь успела ахнуть. Сделать это от смирения. Такой веселой и прежней Рикки уже перед ней не было. Увы, а она ждала. Ждала, чтобы у нее был шанс от счастья побежать обратно, вернуться к своей бабушке, обнять и счастливо произнести те слова… о которых она сейчас не может вообразить. Такое не назовешь уже победой. Она проиграла… и проиграла все, что у нее было.

— Мне… мне так жаль…

Для нее реальность оказалась куда еще суровее, хоть не могла поверить в такой исход. Она не могла представить чего-то другого, как увидеть перед собой нового человека, который перестанет скрывать от себя все, который даст себе полностью раскрыть волю счастья и жить уже так счастливо, как Рикки мечтала. И будто те чувства, как она готова понимать, поглотят ее. Саму ее и само сердце. А затем и убьют ее. Не дав понять, в чем заключалось продолжение ее смысла жизни.

…

Странно, наверное, читается это, когда мы знаем исход, что такое на самом деле не было. Рикки не могла сделать это. Не могла улыбнуться или хоть что-то показать в себе, потому что просто устала. Она сделала то, что должна была сделать, и, истратив все из себя, те последние силы остались лишь на то, чтобы вернуться обратно… а дальше в ней, как уже было сказано, осталось ничего. Хотя нет. В ней всегда окажется то, что готово накопляться днями, неделями, месяцами и вовсе годами, если это потребуется. Сделав пару шагов вперед, она обняла свою бабушку. Она не сдвинулась с места, как Рикки медленно подошла к ней, не так крепко держа ее, как она почувствовала, как ее внучка начала плакать. Как те слезинки начали капать на того, кто обнимал ее в ответ. Чувствовала, как они начали литься, ведь для этого был повод. И точно не разочаровавший.

— Не жалей… прошу… не надо… Все получилось… Я… я справилась…)

…

Накано-сан еще сильнее ахнула. Начало, что дало ей его осознать, было трогательнее… но точно не таким, чтобы в тот же миг шокирующе услышать, что никто из всех и вся не проиграл. Эти слова, произнесенные еле-как, принадлежали тому, кто вовсе не оказался в поражении. Рикки стала победительницей. От того двойного шока она сквозь объятия посмотрела на нее. Ее шокирующие глаза посмотрели на свою внучку, которую она тут же увидела, как они также молниеносно смотрели на те рыдающие, которые с самого начала смотрели на нее… и заставляли ее улыбаться и больше ни о чем жалеть. Она вновь не ослышалась. Та улыбка, то сверкание, смотрящие прямо в ее душу, говорящие все за себя… Рикки не могла это подделать. Как бы она это не умела, ее глаза не врали себе. Ей никогда уже не будет нужным даже подумать над тем, чтобы об этом представить. Для этого не будет уже никакого повода. Для этого будет лишь один ответ. Он оказался чище, чем ее взгляд, он оказался виден сквозь все проливающие слезы, не дающие ей так быстро и так четко произнести это. У нее получилось сделать это. Она… она…

— Я это сделала… Мы… м-мы вместе с ним это сделали. Теперь… теперь мы оба знаем, что это все не просто совпадение. Теперь… мы не просто друзья…)

Спустя стольких часов, ее бабушка готова смириться, что люди порой не остановить в эмоциях, что не скажешь им, тем особенным, чтобы они перестали рыдать — рыдать так, как сплошные дети. Она готова видеть, как ее внучка готова распускать свои же слезы… понимая, для чего они вообще выходят из нее. Она готова видеть это много раз, видеть, как, обнимая все это время ее, те слезы по большой части будут литься не возле своей бабули, а возле того, кто не раз их видел, слышал, и чувствовал, насколько их много. И кому придется в будущем не раз их полюбить. Все же если что-то не остановить, то лучшее будет всегда лучше, чем нет. И сегодня они пролились настолько часто, что уже можно смириться и наконец до конца своей жизни осознать.

В ней находится уже не просто слезы.

Это больше не те капли, которые могут без значения литься. И ничего не значить.

…

…

Потеряв небольшое время, тех слез было мало, чтобы о них говорить. Рикки должна была показать, что они на самом деле могут иметь в себе предназначение, но для того, чтобы их выплескивать, нужна та самая энергия. Она может иметь множество свойств восстановления, только сейчас ни один из всех возможных не даст ей их усилить. Она измучилась, за целый день побывав главной героиней, о которой только говорили. Она истрепалась, я повторюсь снова и не так старо в произношении, представляя на одну и не больше секунду, какой был сегодня трудный денек, для всех, у кого тоже был трудным, самое время подумать о том, как возродиться. В такое ночное время лучше начать думать о сне.

— Я… устала… хочу… хочу всего лишь наконец выспаться.

— Х... хорошо. Как… как скажешь, внученька…) Д… добрых снов тебе, моя любимая.

Ее бабушка отпустила ее, когда та направлялась к себе, и сама видела, как она многое не сумела и не сумеет сегодня рассказать, ведь многое и впрямь много, о чем же все-таки был конец дня, когда время до заката еще было. Прошлый раз, совсем много часов тогда, будто все повторялось и повторилось вновь. Только вот вместо молчания и явного мрака… было всего лишь искренняя улыбка, увидев ее насквозь, где она не дала в ней внутри себя убраться. И помешать, как она просила и хотела выспаться. Тот же щелчок закрытия двери, как ранее тогда, произнеся без особых значений, вновь сделал ту комнату не одинокой, осознавая, что в ней явно есть человек. Как тогда, в прошлый раз, он много значил, сейчас уже не может быть такого, когда столько хочется от нее узнать… только уже поздно.

Ей оставалось только лечь спать, лечь на свою кровать, ожидающую ее… ни о чем в тот момент не думать… но сможет ли она это сделать? Рикки сама не знает, от такой усталости она ничего не поймет, как сможет запросто очнуться в новом свете, в новом начале чего-то нового… и в новом расцветании нового утра, в новом непостижимом дне. И она готова лечь с одним и тем же вопросом, который не даст ей снова загрустить. Он не даст снова оказаться ей в том мраке, пришедший тогда именно отсюда. Он прост. И не зависит от того, как ее судьба ненавидит ее.

«Я на самом деле сделала это?»

…

В той темноте она немногое увидела. Увидела, как сквозь окна те звезды все же слегка осветляли ее комнату и не делали ее мглой из темнейшей мглы. Увидела и то, что в действительности находилось здесь, когда ее не было. Ничего не поменялось. Все осталось на своих местах, когда никто их не тронул и не пытался дотронуться. Та кроватка осталась той самой кроваткой, мягкой, прохладненькой, но она не была такой, какой всегда была. Там был беспорядок — те самые оставленные тогда вещи, не успев их убрать, продолжали все это долгое время и сквозь все часы валяться там, небрежно их разбросав. Увидев их… она подошла к ним поближе. Вспомнив, почему они здесь… те воспоминания вернули ей малый процент сил… чтобы не просто разобраться с ними и убрать… а чтобы увидеть в них столько переживаний, которые сейчас сохранились и никогда больше не уйдут. Те вещи ничего не означали, валяясь там без значения, Рикки просто вспомнила, сколько тогда она была готова от безысходности и собственного страха не только бояться, но и остаться такой неудачницей, никогда не раскрывшая, что такое полюбить человека и каждый день знать, что он тоже любит тебя. Тех воспоминаний стало достаточным, чтобы больше не считать себя такой. И просто выпустить из себя слезу. Не просто каплю, которая сможет потечь по ее щеке и упасть… их окажется намного больше, как она сама не сумеет будет понимать, что же заставило ее вновь на это пойти. И даже не успеет тогда, когда тот плач усилится. Намного сильнее, что она даже так не успеет осознать, как это прерывистое усиление будет только лишь и невероятно усиливаться. И вновь усиливаться.

Рикки начала рыдать, она упала на пол, но, держась за кровать, уже не сдерживала себя. Не снова. И не вновь. А до конца. До конца больше не делала этого. Они сами выходили из нее, выходили из-за одного понимания, которое в конце концов пришло к ней… когда она поняла, что ее сподвигнуло на это. Не чувства, не эмоции, ближе к счастью — а те, черт возьми, время, сколько же она трепалась… сколько она готова была внутри себя скорбить, что она останется никому не нужной девушкой, если оставит все в себе и так не раскроет все это. Не раскроет, что хочет счастливой жизни. Не раскроет, что хочет лишь добра и никакого в себе зла, чтобы его никогда уже не было. И не раскроет, что любит меня и не хочет этого больше от кого-либо вовсе скрывать. От кого-либо она имела в виду лишь от меня. Все время, лежа на кровати и думая только обо мне, те мысли не давали ей сейчас успокоиться, ее жизнь перевернулась с ног на голову, и поэтому она, уже несмотря ни на что, вместе с тем непрекращанием… улыбалась… и радовалась. Радовалась, что наконец это все произошло не зря. Теперь она точно может являться тем, кем всегда хотела быть и про кого всегда говорила. Наконец быть счастливой, сколько бы не проливай слез. Это уже не будет иметь смысла. Теперь Рикки полностью осознала, как ее жизнь уже никогда не останется такой одинокой, неудачной и бессмысленной. Теперь она уже не станет для кого вещью, чтобы изуродовать. Теперь она уже не станет такой, чтобы понимать, что имеет то, что не у каждого в жизни сможет появиться, что бросить это уже никак возможно. Меня она больше никак и больше никогда не сможет бросить. Это не преувеличено. Это будет так всегда. Лишь вспоминая. Почему не может сделать этого.

Теперь наша жизнь стала совсем другой. Теперь ничто не позволит нам разлучиться, как бы нам этого не стоило. Мы никогда уже не останемся прежними, коль история захочет нас когда-нибудь изменить. Такого отныне и ни в коем разе уже не будет. И слава автору, который хочет рассказать простую жизнь двух поистине счастливых, но не таких, как все, людей, которая не сможет вот так оборваться. Мы… мы и есть те, кто создает друг для друга счастье, а не ищет его. Нельзя найти то, что никогда не окажется созданным именно для кого-то. И мы его создали.

Завтра уже не станет знающим завтрашним. Завтра уже не станет тем днем, в котором мы оба не будем знать, чего же нам стоит ожидать или чего же мы все-таки в нем хотим. Завтра окажется тем непростым значением, которое придет, затем снова. Снова. И снова. Так не работает ни один смысл существования, мир вокруг действительно перевернется, когда позволит себе услышать наши планы и все наши цели, теперь уже не просто запланированные как знакомые. Или же как друзья.

Завтра придет завтрашний день. Уже не таким, как вчера. И уже не таким, каким был полгода назад. Когда началась вторая часть продолжения жизни. И для меня он будет не таким, как вчера. И уже не таким, как не девять лет назад. Когда все началось. Он не будет таким, каким был десять лет тому назад.

Ни больше.

Ни меньше.

Вот и все. Тот день скоро придет. И он начнется с самыми приятными словами, которые можно только ожидать. И начнутся они так: «Жизнь не коротка, поэтому дала нам возмездие». И если все же так не окажется… то продолжение следует в новой части нового и не такого уж длинного для прочтения предисловия. Все лето превратится в одну счастливую сказку, и те слова когда-нибудь и произнесутся повторно.

В нужный для этого эпиграф.