Мир крутится вокруг нас. Мы никак этому не способствуем. Мы никто в этом мире.

Эти строчки ничего не значат, как просто начало чего-то, по какой уже части, обычного и не такого уж и для нас сверхъестественного. В них нельзя увидеть что-то необычное, в них такого не могло быть, имея при себе и при этом совсем другую последовательность передачи определенного смысла. Это как цепь повторений за повторением, которая будет повторять все это раз за разом и будет повторяться всегда, что мы бы не делали. А что входит туда? Немногое, но в нем гораздо больше, чем мы можем представлять. Одного нашего движения никак не хватит, чтобы не то что сделать это, а чтобы стать тем, кто сможет по щелчку пальца изменить общую для всех планету, и просто оказаться посмешищем, который вообще в это поверил и считал, что он сможет. О чем это я? В тех строчках все было и так ясно. Мы просто люди. А я, как и вы, простой человек, который сочиняет эти слова и предложения… но, может, здесь я — это не авторский я. Есть другой я. Все же это выдуманная история, которая пока что не стала счастливой, которая не нашла свой собственный конец, пришедший точно не скоро, и, наверное, тот самый последний из всех возможных концовок завершение придет совсем тоже не скоро, что бы я ни придумывал.

Эти строки значат лишь одно. Это не понятие, кто мы такие, это, по большей части, небольшая догадка нашего смысла жизни, ведь то значение всегда будет острым вопросом, в чем он заключался, — он всего лишь является неразгаданной загадкой в большом человечестве, и сколько бы еще лет не прошло, человек не будет иметь точный ответ, почему жить — это выгодная для нас и для всех людей в этом мире польза. А мы ведь однажды должны это свершить, однажды мы должны его разгадать, разгадать ту простую, на вид и по внутренним ощущениям, загадку, почему все так кажется трудным и сложным, что готовы тратить годы и, может, и тысячелетия, чтобы хоть на каплю дойти до одного процента ответа. Мы должны спустя необъяснимое число единиц в времени разгадать, и если не говорить о вас… Я это должен разгадать. И значит, если не я, то больше никто. И больше никогда. Не как тот, кто все это сочиняет, лучше об этом попросту перестать вспоминать и представлять лишь того, кто перестал казаться обычным ребенком девять лет тому назад.

И знаете, я готов бесконечно говорить об этом, говорить, кто мы такие, какова наша судьба, какой наш настоящий смысл жизни… но как это может повлиять все-таки именно на те первые строчки? Сложно рассказать, почему они могут быть важны конкретно тут, в том произведении, когда перед нами показывается доброта, слезы, печаль… забыл самое главное — счастье. Да, это почти нереально, кажется глупым сравнивать это с более недофилософскими идеями, но кто бы мог подумать, что я смогу сказать, что все это — одна общая мысль. Прочитайте те строчки снова, те самые первые слова, которые я не даю покоя, — если не смогли сказать себе ничего, то и не стоит повторять одно и то же действие почти как бесконечно. Ответ прост, чем кажется. Мы — простые существа, которым явно повезло на этой планете, что именно мы стали больше, чем простые животные, простые млекопитающие или насекомые. Мир устроен так, где никто не знает, откуда он взялся, как мы взялись… как все это взялось. Это все научная фантастика, кто-то верит в науку, а кто-то в Бога, — но не стоит забывать, что у нас тут совсем другая история, которая, удивительно, слегка задействована тем, что я говорю. Лучше сказать, что сама история никак не имеет никакого отношения, потому как общая связь находится только во мне. В том, кто не такой, как все. В том, кто имеет больше, чем все. В том, кто казался избранным, кто уже смирился с этим… но не как про вопрос, как ему жить дальше.

Множество лет тому назад, когда я рос в одиночестве, казались мне, что они шли в пустую, будто это была большая и сплошная пауза в моей жизни, которая шла, но никак не останавливалась, тратив мою жизнь, когда я взрослел. Это действительно было очень долгими, самыми ужасными годами, которые могли идти в моей жизни, где в них ты делаешь одно и то же — ищешь маленькую серебристую иголку в девятикилометровом стоге сена, и больше ничего. Моя жизнь попросту не имела никакого значения, я повторял одни и те же действия каждый днем… и они превращались в годы. Мне еще предстоит до каждой детали разобрать собственное прошлое, раскрыть его с каждого события, и их, для вашего понимания, не один десяток и, возможно, сотни, ведь там есть, что можно наглядно посмотреть и увидеть все, что никогда не было видно. Боль и тщательные попытки сделать невозможное, что так казалось день за днем… но стало не таким уж и невозможным. Раз на то пошло, то будет глупо звучать, что все тогда делалось лишь ради какой-то девушки, которую встретил единожды, с которой знаком всего только ровно неделю… которой больше нет в живых, но дала шанс встретиться снова. Я так сильно старался ради того, где у меня не было вовсе никакой подсказки, где она могла бы находиться, как я мог бы встретить ее, как она могла бы выглядеть спустя годы поиска… и самое главное — есть ли она вообще во всех существующих измерениях… или это простой обман, который и погубит меня, где именно ради нее я хотел истратить всю свою жизнь лишь на это, чтобы ее найти… и стать счастливым. Вернуть то, что тогда я смог потерять и обронить, к сожалению, не по моей воле.

В том оставшемся внутри меня чувстве скрывалось единственное, почему я не останавливался и девять лет старался достичь этого. Моих родителей больше не вернуть, они давно захоронены, и, как бы я не хотел это говорить, от них остались только единичные кости и простая фотография на могилке с их лицами, с их именами и фамилиями. Они находились в гробу, пока в том месте, которая стала заброшенной, когда та лаборатория все еще, возможно, лежит небольшой труп маленькой девочки, где ее душа стала свободной от всех мук, от всех страданий, которое, может быть, находится возле меня, не давая мне сказать, что это все напрасно. Для нее была приготовлена могила… только сложно сказать, что внутри кто-то находился. Я никогда не смогу этого узнать. Наверное, уже точно никогда.

Я хочу верить в лучшее, но лучшее давно пропало во мне. Ведь если тогда маленькая того же возраста и роста, как и я тогда, шестилетняя девочка, раненная в живот, где не было никаких шансов остановить свое быстрое и непрекращающееся кровотечение, не сказала бы тогда мне, слегка улыбаясь мне, ведь не хотела, чтобы я рыдал и оставался там, где меня смогут застрелить, что я смогу вновь встретить ее только в новом облике, в новом теле… и в новом и неизвестном измерении, как и в мире, встретить новую для себя счастливую судьбу, что будет для меня единственным смыслом жизни… всего этого бы не было. Ведь если бы участь, наполненная сверхъестественным образом, которая будет находиться во мне, которое останется со мной до последних живых лет, которое умеет разговаривать и появляться возле меня, которое имеет всего лишь одну букву в имени — Ю, тогда бы мне не помогла… та последняя глава стала бы по-настоящему последней. И никто бы не смог оттуда выбраться. Тогда обещание девочки, которую звали Накагава Рикки, попросту являлось простой сказкой, которую она хотела, чтобы она стала реальностью… тогда и я хотел в это верить… вместе с ней желать, что она сможет сбыться… И если у меня нет больше никого, кого бы мог еще спасти… я не мог бросить все, что еще не казалось брошенным, чтобы иметь хоть что-то, чтобы это что-то окажется тем, что останется для меня последним и самым любимым. Вот почему для меня Рикки — это не просто для меня подруга. Она и есть мой смысл жизни.

Тяжело… очень тяжело это понимать, что могло быть все по-другому, что тогда я мог попросту лежать с пулей во лбу и давно оказаться в раю… вместе со всеми… кто туда смог попасть… Тяжело вспоминать, как один день изменил все, что могло только изменить. И меня. И мое предназначение.

Буквально.

…

Не будем лишним придать к себе небольшую, к пониманию и долготы воспоминаниям, свежесть, если вы еще что-либо запомнили. Эта история не закончилась, она еще продолжается, сквозь все, что произошло, и сможет также произойти, что бы то это ни было. Тот день пришел, пришел тогда, девять лет тому назад, как начался новый день, поистине тайн и неизвестности. Сложно догадаться и вспомнить, когда такие слова смогли быть мною произнесены. А я скажу. В тот день, который стал для меня последним перед тем, как смогу полностью потерять все, что мог встретить. И Шану. И Рикки. И попросту всех, кто всегда был рядом со мной. И маму. И папу. Это был июль совсем далекого года, где прошло больше девяти лет, и как все дошло до того, что сейчас — был новый день, состоящий из настоящей реальности. Не стоит забывать, что это прошлое, а прошлое — это только старое, и, для любого человека, выбор: забыть ли его или нет. Сейчас — это не оно, это не то прошлое, чтобы думать о нем снова и снова. Довольно. Ведь сейчас… оно является настоящим. А настоящее — это и есть сейчас.

Это будет самым долгим началом, которое я хотел бы повествовать и рассказать, где мне придется не сдерживать себя в словах, в словосочетаниях, в предложениях, в абзацах и вовсе в тексте в целом. Все будет казаться утомительным и долгим, но это определенно стоило того, чтобы сказать пару важных слов… а за ними их важный и до жути интересный не для всех смысл. Если предыдущее повествование оказалось простым делом случаем непостижимого объема, где второстепенная роль сыграла свою второстепенную роль, то сейчас мне попросту плевать, что тогда было. Я готов послать все к черту те предыдущие предисловия, которые имели только развлекательный характер в виде простых повседневных дней, в виде простых прогулок или радости. Эта история дошла до того, чтобы ее ждать неделями и месяцы, и если не вам, если вам самому все равно на это, то точно не все равно тому, кто ее придумал и процвел до самых мелких событий, которые могли тут вовсе быть. Все так неожиданно изменилось… начиная что-то с одного, что казалось простым предисловием трагичного детства, где все так нежданно поменялось, чтобы сейчас всего этого не было видно и слышно, чтобы все было совсем не так, как казалось началом… зато все это перешло в еще какую лучшую сторону личного мнения. Каким бы я не был грозным, сейчас не то время, чтобы думать о ликвидации всего истраченного и злобного, что тогда я планировал сделать, что я собирался уничтожить, и какие у меня были планы манипуляций и создания нереальной имперской монополии по управлению людьми по собственной и учебной для ликвидационной школы выгоде. То время крови и расчленения прошло, мне нет смысла возвращаться к этому, когда я имею совсем другой смысл жизни. Не стоит забывать, кем я всегда хотел быть. Не безличным. Не страшным. А простым. И счастливым. Каким бы я не был продолжением своей личности, наполненной лишь безличием, сейчас идет совсем повседневное, а самое главное — то самое счастливое время. Та самая веселая и лучшая пора. Время, которое станет не только для меня, но и для того, кто всегда ждал, всегда желал вновь это почувствовать, станет намного солнечнее и прекраснее. Как и сам вечер этого безупречного дня.

Уж простит меня тот, кому стало интересно, о чем это все. Действительно, прости, что вот так все вышло и будет еще выходить, ведь изменить меня — в большинстве случае… неосуществимо. Прости, только я не могу другого, как рассказать все так, как мое авторское сердце подсказывает. И оно многое мне говорит, что не слышат другие. Пускай я не буду идеалом или каким-то идеалистом, свою работу я, бесспорно, сделаю, и если говорить о старом, то сделал… точнее сказать, вытворил. Это не работа. Это хобби. И я его люблю. Сильнее, что могло быть в моей жизни, как трата времени не зря. Наконец, я могу приступить к тому, что будет олицетворять то, что за событие такое, что готов тратить столько времени на простую безделушку в виде бессмыслицы. А это, простыми словами, просто возможная концовка незавершенной даже так до сих пор истории. Это никак не остановит ее, не остановит всю историю, как только ее часть — но даже этого не нужно делать. Она остановит только начало второй начальной истории, которая начала производиться после девяти лет окончания первой. Есть весомая разница между первой частью тома и вторым.

Пусть будет все так, как будет. Без сожаления. Только радость. И небольшие авторские слезы.

…

…

…

Стоит все-таки перед действительно начальным начать с одного малого и точно небольшого разъяснения. Оно будет кратким и точно не таким, как ответ то ли на те строчки, то ли уже ответ на совсем другое, что дошло до этого. Может, вы не смогли заметить, как напоминание, похожее на подсказку, говорила о том, что тут будет конец чего-то еще не завершенного. Стоит понять эти слова, какими они не были сложными или задумчивыми. Этот конец окажется лишь концом большущего предисловия, хотя в этом случае лучше назвать его историей, которая начала идти после девяти лет пустоты. И в правду, так будет на самом деле, мы привыкли видеть, как я становился простым повседневным человеком, а Рикки становилась простой и жизнерадостной девушкой, где все больше и больше стало показываться, что это не так. Увы. Все наши совместные дни, все наши месяцы и многое еще другое, что было сделано нами вдвоем, было действительно веселыми, позитивными: в них мы только и делали, как радовались, проводили как школьное, так и вне учебное время, где наши дружеские приключения собирали все выше и выше, создавая высшие обороты… и тут лучше начать говорить о том… к чему вообще в тех прекрасных словах слово «дружба»? Все это было, повторюсь, прекрасно… но… все-таки… к чему это? Это время, в каких-то значениях, может казаться малым, чтобы к этому привыкнуть, однако если посмотреть с другой стороны… мы настолько привыкли друг к другу, что я настолько привык к ней, как и она привыкла ко мне, что казалось… нет… не казалось… это было поистине видно, что быть друг для друга простыми или лучшими друзьями… мы не могли. Уже не могли ими казаться и попросту быть. И если я все это время так не считал, любя ее не как подругу, а как ищущую множество лет любовь, то Рикки… она не могла долго говорить себе и представлять, что я был простым для нее другом, затем стал лучшим и единственным, с кем она готова проводить все свое свободное время… но разве это может быть тем, что за ним потом ничего не будет? Где после него… будет просто потолок, который не даст оказаться выше прошлой степени? К чему клонить? — Конечно же, нет. Это не только было показано и сказано ей, но и с точки зрения понимания, что я готов на все, чтобы она всегда была счастливой, и так было ясно, что в тот праздничный день, являющийся ее днем рождения, сможет прийти, как, находясь одна за большим столом, в котором не было никого, кроме самой себя и ее бабушки, старавшаяся изо всех сил, чтобы сделать этот праздник лучше некуда… Рикки сможет в ту долгую минуту убить в себе последнее, что давало ей радоваться… и чтобы позже, через пролетевшее время, со мной рядом время, ту радость… и снова нет… это не было радостью… это было ее собственное и неповторимое счастье, которое я смог ей вернуть. Полностью. Великодушно. В целости и сохранности.

Оно было счастливее некуда — я говорил про ее счастье, которое не давало Рикке думать о том, что она никому не нужна в мире, которое дало ей осознать и не переставать представлять в своей безупречной голове портрет одного знакомого человека, который готов идти вместе с ней на все, на что она сама также готова. И потому стоит сказать, почему, прочитав тогда мое письмо, подаренное на ее день рождения вместе с не столь важным для одного первичного представления подарком, где в нем было все, чтобы она смогла все осознать, что не могла этого сделать сама, он стал лучше, чем простой салют, показанный тогда в том дне рождения, чем простые подаренные ей сережки, ведь именно оно, написанное на непростой бумаге от всего моего чистого сердца, хоть оно и билось, дало ей понять… кто я такой… и какой я человек. Может, не для всех, но точно смогла понять, кто я для нее и кем всегда буду. И, узнав ответ, в ту секунду осознав это, Рикки полюбила меня сильнее всех, кто мог бы попытаться познакомиться с ней за всю ее жизнь, которая еще не будет окончена. А таких не было — и это есть небольшое разъяснение, почему этот день окажется совсем другим, который станет концом чего-то… но… я так и не смог сказать… чего именно? Мне больше не будет нужным создавать новую для этого предисловию, тот конец сам сможет показать, что тогда было… что он завершит… и сможет создать новую историю внутри самой основной истории одного человека, кем я был. И все знают, как меня звали. Меня звали Танака Кайоши.

Как странно это сейчас говорить, когда прошел то ли кратковременный день, то ли уже два дня, когда ее жизнь, жизнь совсем взрослой девушки Рикки, не осталась больше никогда прежней, и что-то явно смогло измениться в ней, что она сама понимала это, однако не спешила к этому стремиться. Я готов это повторять вновь и вновь, если однажды это кому-то надоесть, то я тут никак не буду виноватым — она была влюблена и по-настоящему любила меня. Да и сейчас тоже любит. Любила не только меня, но и того, в кого я был похож. Я был настоящим ангелом-спасителем, который, несмотря ни на что, не отставал от нее, когда всегда был рядом с ней, не давал ей в любой момент загрустить или вовсе часами грустить, находясь всегда перед одинокой девушкой, не давал ей скучать, не давал ей еще многое, за что ее любовь, стремящаяся в силе пронзить собственное сердце, чтобы оно смогло наконец освободиться, вот так пришла, чтобы влюбиться в меня. Даже удивительно странно, что вот так быстро, но в каком-то моменте… вот так долго и внеочередно.

Этот день, который стал новым, когда вчерашний старый перестал казаться настоящим, перечислял множество за множеством, в котором предстоит еще представить для показа реальности и, маловероятно, еще чего-то. Нет лучшего момента, как сейчас вспомнить о тех прошлых днях, где, смотря на них, на первый день летних каникул, затем на второй, затем на день рождения счастливой Рикки… затем на вчерашний, где кроме простуды и того, что я вновь был рядом с ней, не было… а потом на сегодняшний, невозможно поверить, что все так слаженно подошло к тому, что я назвал особенным и скоро завершенным, что будто сложно поверить, что этот сценарий не был разработан другими лицами, вроде меня. Но я должен проповедовать то, что воистину должно равняться к тому, как день за днем все привело именно к этому. К тому дню, который имеет на одну следующую цифру в календаре больше, чем предыдущую. И оно точно должно стать грандиозным, чем просто календарное число. Оно должно стать границей между простым и собственным в своих раздумьях осознанием… и совсем другим... как в ее чувствах, в ее улыбке и в ее сердце, признанием.

…

…

…

Мне стоит лучше вновь извиниться, что мне еще осталось многое рассказать, чтобы наконец перейти к тому, как начался этот день. Я предупреждал, что для меня этот эпилог будет тем, что не даст мне никакие ограничения или возможности, если у меня есть шанс сделать это — я это сделаю. И много раз могу повторять это, но теперь это предисловие начала окажется последним. Я могу это уверять. Оно будет зависеть от нового дня, который уже пришел, в нем не будет ничего про меня, не будет ничего про мое прошлое — я уже его успел рассказать, как все еще было позади, и мне не будет предназначено его повторить. Может, когда-то еще, однако этот эпилог начала должен наконец закончиться. Я сам этого хочу, мне уже не нужно думать о другом, ведь то, что я хотел напомнить, я напомнил… частично… а может… даже не так. Я столько успел воспроизвести, столько сочинить тщетные наречные слова, состоящие из множества абзацев, как будто тут должны быть, потому что чтобы что-то понять, нужно сначала было вспомнить… и даже так я забыл о самом главном. О том, в чем заключается смысл, для чего я это все говорю и трачу вам время на прочтение. О том, для кого этот день может измениться, говоря это уже ни один или тысячу раз. Потому он и является концом чего-то старого, и началом чего-то нового. И это будет иметь дело не со мной… а с тем, для кого начавшийся день стал напоминанием собственного прошлого. Я же говорил, что его не будет… но я говорил о себе… только сейчас будет рассказан случай одного воспоминания совсем другой трагедии, говорящая не обо мне. А о Рикки. О ее прошлом. И оно не могло быть таким веселым, как и у меня. Этого не могло попросту быть. Как бы она этого не хотела.

Ее история прошлого была рассказана, понятно, что я ее повторю… только разве этого я хочу? Какой от этого смысл? А она есть. В ней осталась маленькая часть того, что я не смог рассказать, то, что оставалось нераскрытым, которое оставалось им… до сегодняшнего дня. И я это сделал не напрасно. И это точно будет связано с тем, почему это число повседневного дня и его календаря стало неотъемлемой причиной нашего общего мрака, наших чувств, которые тогда думали лишь об одном… как бы умереть. Это было давно, очень давно, но знаете в чем может скрываться отличие? Ни в чем. Его просто нет. Есть только судьба, которая дала мне шанс обо всем признаться… и я ею воспользуюсь. Без этого невозможно начать основное повествование, уж поймите меня. Без этого ничего не может начаться. А я, в конце концов, начну.

…

Хочется сказать, я ее представлял больше, чем казалось в моей голове, как одна самая главная мысль о печали другого человека… оказалось небольшой историей, как потерять смысл жизни, но все равно продолжать жить, ибо нет другого выхода, кроме собственного страха покончить с собой, оставив другого. Кто смог остаться с ним… и так понятно, про кого речь, поэтому Рикки не могла сделать это, ибо не могла оставить человека, кто остался с ней как единственный родной человек, одного до конца ее недолгой и старой жизни.

Давным-давно, когда на улице уже стемнело, как посреди неба и небольшого отчаяния, была лишь светлая, пока что по времени черная мгла, кроме деревьев и длинной дорожной дороги — ничего не было, и тот день был непредсказуем. Он не являлся особенным с самого его прихода или в каком-то роде начала, он смог стать им, когда одно стало запланированным, только оно не было таким трагичным, как веселое и то, что может сделать шестилетнюю девочку счастливую. Тогда еще маленькая Рикки вместе со своими родителями ехала в назначенный пункт и радовалась из последних своих детских сил, когда смогла понять, куда же ее любимая мама и любимый папа захотели ее отвести на своей машине, ехав по нужной скорости, никак не превышая ее, когда на дороге и так не было других автомобилей. Она никогда не была в развлекательных мероприятиях, они не особо ее интересовали, как раз в жизни оказаться на колесе обозрения, где не имела такой возможности, и могла только делать, как смотреть издалека, как каждая кабинка поднималась до предельных высот наверх, где казалось, что они видели все, что можно было увидеть, даже их, проходящих мимо того аттракциона. Рикки ждала каждую секунду, чтобы понять, что скоро она сможет там оказаться вместе с теми, кого она больше любит. Вместе с родителями. И лишь кипела своим детским восхищением, когда каждый раз понимала, что ее мечта может сбыться.

Первично ее прошлое, прошлое Накано Рикки, было изъяснено и не так весело рассказано. Рикки в тот заканчивающий для кого, но только не для нее, день была счастливее всех, как настоящий и счастливый ребенок. Это было правдой, в таком шестилетнем возрасте сложно было скрыть от кого свои настоящие эмоции, дети горят тем, чтобы никак не влиять на прекращение своих эмоций, ее родители точно знали, как можно было отпраздновать ее день… отпраздновать…? Что именно? Предпочтительнее понять, что в нашей жизни, особенно в летнее время, нечего праздновать… если это не особый день, приходящий раз в год. Каждый праздник приходит раз в год, только точно можно понять, что я говорю не о тех, о которых мы можем знать. Ее родители не просто так захотели ее отвезти туда, они сделали это не потому, что ее любимая от их двух взрослых сердец дочка не была там никогда, не потому, что понимали, что она всегда хотела быть там… — наверное, мне не стоит говорить, почему все-таки, ведь ответ я уже успел кратко сказать. Потому что он был сделан лишь для одного особого праздничного дня, который прошел тогда, два дня назад, который был еще счастливее, чем этот… и для этого есть простой ответ. Знаете… почему? Возможно, все и так раскрылось, все и так стало осознанным. Ведь двумя днями ранее… это был совсем другой день, в котором были праздничные конфетти и сам дожидающий без терпения праздичный торт. Нет больше ни одного праздника, в котором это будет все. Ведь тогда это был ее день рождения. День рождения шестилетней девочки Накано Рикки. Ведь из-за него ее родители захотели порадовать свою дочку тем, чтобы отправиться на колесо обозрения… и… не доехать. Это все случилось через два дня, когда Рикки не могла попросту думать, что все это сможет обернуться в самое худшее, что когда-либо она могла видеть… чувствовать… понимать… и осознавать… В тот день ее родителей не стало. Они мгновенно скончались на авиакатастрофе, произошедшая по пути на этот чертов парк аттракционов, где именно там находилась колесо обозрения, куда они направлялись, не понимая, что это являлся пункт назначения к судьбе, которая решилась на то, чтобы лишить жизнь нескольких людей. Ее родители приняли этот автомобильный удар… тем самым спасли свою дочь. Находясь в больнице, Рикки осталась живой… но после слов врача… она перестала быть живой внутри себя. Тот врач сказал испуганной ей, которая хотела видеть свою маму… хотела видеть своего папу… что они делали все возможное, не говоря о том, что все было давно поздно. Они были давно мертвы.

…

…

Забудьте, что тогда было. Забудьте о том, как я говорил об этом в первый раз, как та трагичная история впервые оказалась рассказанной. От этого ничего все равно не изменится. Та семейная поездка, в которой ничего не предвкушала... не предвкушала трагичной и смертной беды, не была без значения, и все могло быть иначе… если они не захотели туда поехать. Только виноваты тут не они… а тот, кто захотел этого. Это не был кто-то. Это было что-то. Они не были виноваты, ее родители взяли ее вместе с ними и направились туда не просто так. Ведь все это случилось после простого для каждого ребенка праздника… после ее дня рождения. Вместе с счастьем… оно было последним перед долгой и мучительной в ней депрессией, убившей внутри Рикки многое, что находилось в ней, но все-таки не смогла сделать это до конца. В первые дни она вонзилась внутри нее сильнее всех вонзающих вещей на земле, однако чем дальше шли дни, тем меньше эта боль становилась больнее. И причиной не было то, что Рикки стала все забывать… — как такое вообще может быть возможным, чтобы об этом подумать? Это просто глупость, она была готова сама себя прикончить, если бы посмела сказать себе: «Умерли они так умерли — что тут поделаешь?»... Та боль становилась менее больной, потому что она просто перестала сопротивляться и просто привыкла к ней, ожидая, что она сможет ее убить полностью. И она сможет перестать мучиться. И к сожалению, такого не произошло. Рикки все еще жива.

Тот день стал для нее кошмаром. Нельзя понять, что такое полноценный кошмар — это вид страха… но какой? Страх того, что это сможет произойти с ней? Или страх того, что это вовсе смогло произойти?… Для нее это было чувством, как соединить все это воедино, получить нож в свой же живот и с этим продолжать жить, точно не чувствуя себя, как ни в чем не бывало. И не вытаскивать его… когда в один миг это все же сумеет сделаться. Последующие года Рикки безостановочно плакала, ее никто не мог остановить, как бы не старалась она сама, когда только об этом думала, да и сейчас, как можно понять, ничего не поменялось… но все же могло в ней одно измениться. Прошедшие в одиночестве дни рождения становились не такими уж мрачными и плачевными, какими были тогда, все постепенно та боль забывалась… только она в миг снова появлялась и снова давала ей почувствовать ее. Появлялось именно в определенный для целостного страдания в самой себе день, который не может быть никогда для нее счастливым праздником, где тогда ее родители хотели отправиться на колесо обозрения. Спустя года... Рикки там еще так и не побывала. Она хотела все-таки исполнить мечту родителей… и она записала свое желание в отдаленный список, где она сама не знает, когда захочет его реализовать.

Грустно все это, сложно это вовсе оспорить, только сейчас, думая лишь о нем, также не сложно понять, как таким образом я хочу завершить скоро законченное заключение. Все это, безусловно, печально, но всем этим я хотел дать намек к тому, какой же сегодня пришел день. И так понятно, что начался новый день, и без того ясно, что начался именно тот, который будет иметь такие же строчки, как и день, в котором все закончилось, который будет поистине иметь в себе тайны и саму невысокую в мире неизвестность… но я не зря раскрыл то, что Рикки смогла не только раскрыть себе с первого дня гибели ее родителей, но и сейчас понять, сколько прошло лет. Прошло девять лет. Для нее прошло ровно девять лет, как она лишилась всего. Рикки потеряла всех, но смогла остаться не одной — ее удочерила, если можно так назвать, ее бабуля, которая являлась настоящей по родственной связи ее бабушкой. Ее жизнь продолжалась и дошла до этого дня, который пришел к ней снова.

Теперь я в конечном итоге могу сказать больше, чем просто тогда. Этот эпилог завершился и само его название, увидев его быстрее, чем увидели его начало, на данный момент ничего и никому не сможет сказать, почему именно так, но чем дальше мои слова будут прочтены, тем ближе вы дойдете до истине. Она, черт побери, еще какая немалая, и точно интересная. И тот эпилог рассказал, что сегодня стоит ожидать. Сегодня будет последний день. Конец чего-то старого. Конец чего-то долгожданного. Не только для меня. Этот день сам себя назовет. И то поставленное первее всего увиденного и не просто так оглавление скажет все за себя. Рано гадать, про кого это говорилось и кому поистине достанутся те завершающие слова в завершении старой повести. День, когда все изменилось. День, когда солнце, находящееся выше остального, могло что-то означать. Хватит уже томить. Этот день был двадцать четвертым июля. И его значение начнет эту предисловную историю раз и навсегда, без другого... и без иного... в свое же заточение собственного завершения.

24 июля — День, когда все началось уже не девять лет тому назад.

…

< … >

Шел маленький дождь. Он был заметным, увы, дожди будут слишком много тут, где я никак не был содействован, что он появляется. Он капал с небольшой скоростью вниз, те маленькие капли никто не видел, которые никого не тревожил, тот дождь казался простым и безобидным явлением, которое может только приходить. Он шел, но никак не мешал никому. Небо полностью пропало, его не было видно, на него без всего нельзя было посмотреть и разглядеть, оно скрылось в густых облаках, невидящих ничего сквозь них, столь непрозрачные и пропитанные влагой облачность. Это были тучи. Мрачные, наполненные серым обликом небесного покрова, скрывающий большой поток солнечных лучей, тем самым не давая нам свет. Они были здесь не одни, не только те тучи затемнили все, что стало казаться ночным вечером, пока был только день, выполняя эту мрачную работу пустой темноты. Перед всем окружением лицом к лицу встретился туман. Он был смутным, тусклее простых природных явлений, был темнее много, где в нем и во всем расстоянии ничего не было видно. Определенно можно понять, что такую погодку точно не назовешь лучшей из лучших, которые могли бы появиться на небе, сейчас было неподходящее время, только оно отчетливо сумело показать, в какой период время стало не для многих чем-то непривычным.

Та погода встретила двух человек, которые не оказались у себя дома, не находились там, когда что-то чувствовалось, что все это не может быть легким дождиком, ведь в этот день они не могли этого сделать. Они временно покинули его, имея с собой важность этой весомой причины. Те два человека находились совсем в другом месте, там, где не будет слышно крики людей, по возможности только их плач и горе, где не будет распространяться радость или повседневность. Такое не могло быть именно там, где больше всего каркают вороны, глядя на тех, кто оплакивал своих родных. В кладбище, какое бы оно ни было, имелась лишь одна черта — смертный покой разочарования. Ведь те два человека оказались именно там, далеко от своего родного дома, дойдя всеми силами сюда, чтобы понять, что это было сделано не просто так, чтобы не желать, что они захотели это сделать, и теми людьми… были простые смертные, кто может плачевно похвастаться, что у них жизнь не была такой, какой у всех. Она была похожа, но, несомненно, была не той, какой мы привыкли видеть. Счастливую или полностью волшебную жизнь. Это была Рикки и ее бабушка Накано-сан Хитока.

Они, в какой-то части, были одни там, в такую, как говорил, незначительную и едва заметную от насыщенных красок погодку, не имела вероятность, что кто-то захочет оказаться в месте, где дождь — он окажется чем-то напоминанием, где захочется стоять возле него до последней минуты, когда он не прекратится или тебе попросту не надоест. Никто бы не захотел в такой слегка дождевой день оказаться в памяти своих то ли умерших близких, то ли других родных, которые сейчас не волновали ни Рикки, ни ее бабушку, ни само произведение. На них не была одежда для просторного дня — она была точно не для какого-либо праздника, надев на себя мрачные оттенки черного и белого, когда на Рикки была надета лишь белая рубашка и совсем другая юбка — она была черного цвета с подтяжками, похожая на подаренный ее бабушкой синий сарафан, но в каком-то отдельном понимании это было совсем другим, даже похоже на платье. Не стоит обращать большое внимание на это, здесь расположилось лишь единственное послание, почему они тут, почему тот день позволил им здесь оказаться, но как будто тот повод должен быть значительным, нежели прийти сюда, потому что им делать было нечего. Они здесь оказались не зря. И по началу и так ясно, что сегодня было двадцать четвертое июля, простой день, как день простого лета, идущее все ближе и ближе к последнему месяцу лета, чтобы он также быстро пролетел, как то, что придет осень… тот день и был таким… но не до конца. Это был день, который перестал быть ярким и солнечным, перестал быть таким, каким был вчера, хоть вчера было совсем для нас двоих другим, где каждый это видел, однако не знал, что будет завтра. А это завтра превратилось в настоящее. То есть — сейчас.

Они подошли к нужной могилке и никак не могли ее спутать с другой, зная путь к ней, какая именно была нужная для них дорожка, чтобы позже начать по ней идти, которая вела им к тому, куда они хотели пойти. Рикки никогда не сможет ее, никогда не сможет забыть, когда ей нужно остановиться, повернуть в другую сторону… и оказаться около почвы, пропитанной ее умершими девять лет тому назад родителями. А в той почве сама могилка. Сегодня пришел ровный день, когда ее мама… и ее папа… как те, кто всегда был рядом с ней… кто никогда не бросал ее в детстве и делал ее счастливой… отправились на тот Божий свет и навсегда остались закопанными под землей. Та просторная в размере могилка была одна, их похоронили в разных гробах, но только вместе. Как говорил — навсегда. В той просторной в старости ее нахождения здесь могилке были написаны всего лишь имена двух людей, их фамилии и оставленная в далеком прошлом фотография, а на ней их семейная фотография, где все улыбались, где никто еще не подозревал, что она окажется последней сделанной ими и вовсе с ними, чтобы позже она находилась над их телами. Может, я сумел сказать это одним словом, а может, и нет, и мне просто показалось, то кладбище было далеким от их дома, та самая могилка ее родителей, приехав ради нее, оказалась не таким уж и близким для них нахождении, чтобы каждый раз их навещать. Увы, так сложилось, что похороны оказались совсем другими, не такими, как мы можем представлять, похоронив их далеко от наилучшей возможности всегда чувствовать, что они, те, кто больше не сможет вернуться в смертную жизнь, могут быть всегда рядом с теми, кому это было нужным и важным. Потому, выйдя в начало дня, когда солнце не так сильно могло еще сверкать, на часах пробило второй час дня.

Они уже стояли возле нее, глядя на нее, где первое, что могло бы сказаться тут, произнесла ее бабушка.

— Эх, как тут грязно. Всего лишь годик прошел, а уже такой беспорядок. Вот не убираются тут, приходится самой все делать. Не оставлять же так, верно говорю? Бедненький мой сынок, ничего страшного, сейчас твоя мамочка все исправит, очистит и будет как новенькая.

Такое спокойное поведение было лишь примером для собственной внучки, чтобы понимать, как шел год за годом, пока ее бабушка уже не могла столь сильно горевать от того, что тогда случилось. Ее горе тоже было, этого не могло не быть в ней, когда-то было сказано одно, но лучше повторить, кем был отец для Накано-сан Хитоки. Любящим материнской любовью сыном. Ей тоже было больно понимать, что он, кого она родила и любила, кто получил замечательное тогда детство, кто каждый раз радовал своих родителей, кто смог построить счастливую семью… в одно мгновение… смог потерпеть смертельную волю больше не живой жизни. Она сама скучала по нему, как каждый день после его смерти ее редкие слезы становились поводом сидеть часами за столом и смотреть на фотографию, на которой изображен только он... Еще радостным. Улыбчивым. Еще молодым и энергичным на будущее, которое его ждало. Только его он, к огорчению, не дождался. Как и оно его тоже. Спустя год после прошлого посещения в кладбище, спустя множество посещений к той уже для них родной могиле, для нее больше не было того, чтобы каждый раз вспоминать это с сильным горем, чтобы оно давало ей распустить свои же слезы. Горе в ней осталось, только уже не такое, какое могло быть. И оно точно не сможет сделать то, что давалось сделать в первое время после начала той несчастной трагедии.

Та могила и в правду была слегка загрязнена мусором и прочими грязными вещами, вплоть до засохших листьев, которые, несмотря ни на какой ветер, не улетали, будто прилипшие к ней, когда от любого слегка сильного прикосновения готовы улететь, опавшие из многих деревьев, находящихся тут как издалека, так и вблизи немногих могилок, как и до того, что со временем сама могила становилась тухлой и пропитанной всей пылью людей. Оставить все так никто бы не мог, даже ее бабушка — она так и сказала, потому быстро начала приводить порядок, убирая руками те самые листья, протирая промытой водой тряпку, где она была изначально сухой, пока здесь всегда был расположен кран для таких случаев, и не только саму фотографию, как и все остальное, ставшее загрязненной. Ей не потребовалось больших и долгих по времени сил, чтобы сделать это быстрее, как посмотреть на то, как могила смогла преобразиться в чистую форму мрамора, соединенный в составе гранита и прочего еще всего. Она точно стала уже не такой, какой была до их прихода. В ней изменилась насыщенность.

— Так-то лучше. Чистенький и проведенный в порядок. Замечательно. Прям как новенькая, как и говорила.

Сделав это, она легонько смогла улыбнуться, когда увидела результат такой простой и недолгой работы, занявшая меньше трех и даже двух минут. Ее бабушка не могла каждый раз грустить, когда находилась перед теми закопанными гробами, которые она, как и Рикки, не видела, но давно помнила, как они раньше на один плачущий взгляд выглядели. Я не зря говорил про то, как Накано-сан спустя года смогла встречать этот день, для нее гибель сына и ее жены, как мать и отец ее еще живой внучки, а для них всегда любимой дочки, было больным фактором, как это чувство не могло не быть в ней, когда стоишь перед трупом своего родного человека, а для кого-то это стоять перед теми людьми, кто тебя родил. Многие говорят, что время делает свое временное дело, где ничто уже нельзя будет вернуть — и в каком-то значении это было правдой, к которой лучше всячески прислушаться. В взрослом возрасте человек перестает чувствовать частый плач в себе, порой становится так, что это происходит благодаря тому, что он сам понимает, что прошло столько лет, и все осталось таким безысходным, что бы он только не делал, — по таким краскам взрослой жизни Накано-сан продолжала жить, она не пыталась хранить в себе всю свою оставшуюся жизнь тот мрак, который смог прийти к ней, как и Рикки, и всегда искала хорошее, когда казалось, что ее не было. Тот мрак все равно уйдет. Для этого нужно время. Все в мире ограничено. Даже мы. И наша жизнь.

Ее можно было понять, жизнь не может полностью измениться, когда происходит такое, чтобы мы словно смогли от этого переформироваться и оказаться не таким, какими раньше были, чувствуется, что это не может быть так, но будем ли мы честны, если скажем, что если то горе может прийти… оно не может быть вечным? Не каждый может это понять, мы все разные люди, иметь в себе схожие чувства — это как понимать, что даже в какой-то схожести есть отличие. Каждый понимает так, как он смог понять, и даже гибель кого-либо также действует на нас… так было и на самом деле… только здесь было небольшое и безличное различие. Не во всех людях, а тех, о ком идет главная мысль. Ее бабушка не была Рикки, они были по-настоящему совсем другими чувствами, которые не оказались сходством двух понимающих друг друга людей. И если Накано-сан смогла легко принять то, что сейчас — это то, что уже невозможно вернуть или изменить… Рикки этого никак не могла сделать. В ней не было этого, что могло помочь, давно стало явным, что в ней таилось отнюдь странное, что не было похожим у других. Все это время, когда минуты продолжали тихо тикать, где никто не слушал, как часовой круг времени становился новым и новым, она не отводила взгляд от могилы, редко убирая его на то, чтобы снова посмотреть на фотографию ее родителей, расположенная слегка выше земли, но явственно ниже многого, что и называлось могилой. Рикки стояла вместе с бабушкой, не отходя друг от друга далеко, где расстояние было всего лишь меньше полуметра, ничего ей не говорила и ничего в своих действиях или намерениях не делала, как разглядывала то, что не отводила, как только могла. Это было худшим для нее решением, не понимая, как каждую секунду ее глаз становилось новым возбудителем, чтобы одна слезинка сделала цепную реакцию, повторяющуюся раз за разом. Ее слез пока что не стоит ждать, в ней не было повода подумать о них или о том, что сможет их запустить. Те глаза просто смотрели, и было не понятно, летели ли ее мысли в облаках, или все же что-то было в ней замкнутым, что никаким образом не останавливалось.

Вчера Рикки радовалась, хоть и вчера был день не такой уж и пушистым, чтобы так его начать обозначать, но, что ни говори, улыбка на ней все же была, и не только она, однако еще и многое, что может быть характеризующим в сходстве, не успев тогда вспомнить… да какой уже вспомнить… она попросту могла успеть до конца подумать и все осознать, какой завтра настанет день, проводя его сначала много времени в своей кровати, не выходя из нее, где ее голова не могла вовсе подумать об этом, как она была забита ее днем рождением… точнее сказать... забито мной, где позже ее посетил я, где будет также лучше сказать, что я оказался у нее по ее же значительной тогда и очень важной в каком-то смысле причине, где более Рикки думала лишь о том, что происходит сейчас… точно не думая о том, что будет происходить завтра. Вчера она смогла вспомнить о них… но смогла ли она вспомнить и то, как завтрашний день будет с ними связан? Нет. Такого, к ее огорчению, не произошло. И если тогда она вчера была той, какую я всегда знал, всегда видел счастливую, хоть и не в начале времени, то точно в середине или в конце, всегда видел ее смущенную и возмущенную от всех моих словарных проделок… сейчас такой она не могла попросту быть. Это было два различающихся осмысления, что было тогда… а что было сейчас. Соотношения тут никогда не могло идти и речи. Что бы она не делала в этот день, все кошмары того, что могло ей присниться, приснились не по ее воле или ненужному и печальному желанию. Да и она, ее воля, не имела обязанности что-либо предупреждать ее, такую хрупкую девицу, которая еле жила той жизнью, которой она могла вовсе слегка не жаловаться. Это было ненадолго. Как и смирение, так и потеря много еще чего, что придает нашей жизни смысл существования.

…

Они пришли сюда не с пустыми руками, в такое место трудно будет прийти с пустой значимостью в себе и в своей держащей иронии — это себя нужно ненавидеть, чтобы спустя время разлуки между мертвыми и живыми, пришедшие к ним как раз ради того, чтобы повидаться, иметь при себе голые руки. Рикки ничего не могла сделать, она с самого начала дня на такое не могла быть мрачно способна — и если все же не она, то точно ее бабушка сможет позаботиться о том, чтобы, держа в своих руках цветы, которые она успела отложить и снова взять в руки, иметь при себе их и спустя некоторое время положить их рядом к самой могиле, положив их на землю. Это были простые разновидности роз, астр и тюльпанов — и все они были красными, но не менее алыми.

— Столько лет прошло, будто все было вчера… когда никто из нас еще не догадывался, что нам предстоит увидеть и почувствовать в будущем. Страшное тогда было это ощущение… даже не могу вспомнить, сколько лет уже прошло, то ли семь, то ли восемь…

— Девять.

— Девять?… И в правду, столько лет… это действительно большая цифра. Девять… лет. Я то думала, что время не может так быстро идти… не могу представить, как мы смогли пройти сквозь все трудности, и, сколько бы не прошло, мы никогда не сможем их бросить. Они никогда не останутся одни. Эх… кто бы знал, что именно этот день… станет для нас совсем другим. Всего тебе наилучшего продолжения, сынок, как и твоей жене. Царство вам продолжительное небесное.

Многие произнесенные слова дали отправителю почувствовать побольше грусти, когда, бесспорно, она не хотела говорить тому, кого она желала видеть по сей день живым, и чтобы этого всего не было. Но это есть. С этим надо смириться. И она это сделала.

Ничего им не мешало, чтобы тут оставаться: число человек в кладбище не увеличилось, да и не уменьшилось тоже, прошло не мало времени, как десять или даже меньше минут оказались тяжелыми и медленными, не считая каждую секунду, ставшая что-то больше самого первоначального смысла, дождь оставался таким, но именно он не давал старушке, стоящей возле Рикки, кем была ее бабушка, обычного или бесчувственного покоя, чтобы, отвлекаясь на него, на те сотни пролетающих вниз невидимые и нечувствительные им капель, начать бояться, что даже он, совсем слабый и не такой значимый, может сделать хуже тому, кому и так было всегда хуже всего, что сможет сильнее простудить и так простудившую вчера собственную внучку Рикки. Странным будет, наверное, сказать, что они не были готовы к тому, какая погода сможет настать, они не брали зонты, они попросту не знали, что он сможет прийти, когда они из дома с пока что открытым солнцем, будто говоря им, что все будет хорошо, вышли без последствий того, что оказались после того, как они смогли сюда добраться. Солнце больше ничего не говорило им, она больше не распространяла свои лучи и другим, и остальным, ей этого не давали сделать огромные тучи, чтобы что-либо намекнуть им, что дождь — никогда не может быть равномерным к устойчивости постоянства.

И бабушкины переживания все росли и росли, что так сможет случиться. Она видела, как голова ее внучки постепенно собирала большие дождливые капли, как одежда становилась чутка, как не больше промокшей. Потому, не пытаясь уже долго здесь находиться, она хотела быстро вернуться домой, хоть и понимала, что мера заставила ее на это решиться.

— Мне жаль, Рикки, что нам не повезло с погодой… но… может, мы пойдем? Он еще будет долгим, и кажется, что скоро усилится. Вновь и вновь. Ради тебя можно еще чуть-чуть тут остаться, только кажется, что вот-вот все изменится, и нам пора возвращаться.

…

Ожидая ответ… хоть какой-то намек к тому, что будет им казаться… все это время перед ней была тишина. Рикки будто не услышала ее, никак не реагировав на ее слова, которые были сказаны чуть тише, чем прошлые, никак не отведя свое пасмурное озирание в другую сторону, различна лишь к тому, чтобы не той, в которой она не отводила свой взгляд, где может находиться ее бабушка. Она будто вовсе не моргала, смотрела на одну точку и словно зациклилась на ней, где даже не думала о том, что нужно сделать в себе маленькое действие, как просто моргнуть, но те глаза, смотрящие вниз, ведь именно там находилась зацикленная точка, были совсем другим. Они точно не были счастливыми и точно не казавшиеся в своей доброте и отзывчивости прекрасным чудом, которое всегда находилось внутри них. И бабушка это видела. И она все понимала. Давно понимала, для кого горе смерти близких людей — это не кусок смирения, которое может когда-нибудь прийти.

— Девять лет… я понимаю тебя, как прожить столько лет без своих родных и близких, но тебе сейчас не стоит снова так сильно грустить. Я не хочу тебе говорить, что все это было в прошлом, а сейчас настоящее, что нужно это принимать и продолжать жить... — нет… этого не стоит, внученька. Ты всегда была веселой, позитивной девочкой, ты была всегда самой радостной внучкой, которая есть со мной, ведь именно этого твои родители и желали, чтобы ты была всегда такой… была самой лучшей. Всегда… всегда была поистине счастливой. Они точно рады, там наверху… что у тебя в жизни есть тот, кто может позаботиться о тебе и не оставить одного. Тебе не стоит крайне беспокойно вспоминать это, как можешь, давай-ка тихо и спокойненько вернемся обратно, я обязательно сделаю тебе что-нибудь вкусненькое, что ты очень сильно любишь. Мне не сложно сходить в магазин за нужными продуктами, ты только скажи, что хочешь, и я не скажу ни слова!

…

…

— Не нужно этого, бабуль. Я ничего не хочу, кроме как побыть с ними еще. Мне не будет суждено снова оказаться рядом с ними. К сожалению. — Рикки все же нашла в себе силы, чтобы отвлечься от собственного и мучительного дела, никак не отводя все равно при тщательных попытках свой взгляд, только открыла рот и ничего большего.

— Почему? Ты не думай, что ты можешь их посещать раз в год, ты можешь сделать это завтра, в лучшем случае послезавтра, когда вместо дождика будет яркое солнышко, ты можешь вместе со мной вернуться сюда вновь, когда ты захочешь этого. Я никогда не буду против, если это даст тебе спокойствие, то тогда…

— Тогда это не будет иметь никакого смысла. Это просто будет лишней частью моей жизни. Если не сейчас… то я больше… больше не смогу повидать этот день, который знает, почему я вообще должна тут стоять, несмотря ни на что. Он больше вернется ко мне в этом году… он единственный… он… он последний, чтобы я могла оказаться здесь по-настоящему. Я… я… я не могу столько ждать, чтобы прошел снова год… ради чего…?

…

Я сразу скажу: что она сказала — это не было никакой глупостью. В тех произнесенных значениях таилась одна мысль внутри нее, что и подчеркнуло ее слова более понятнее и понимающе. Не нужно говорить, что бабушка даже так легко смогла понять свою внучку, и для этого не нужно глубоко или трудно самому понять, о чем она имела в виду, в этом случае не будет ничего сложного или непонятного. День в нашей жизни, как и во всем мире, еще как не велик, но для него временами дается возможность воплотиться в свою особую черту появления. И те второстепенные дни были тем, что они были не велики для таких стараний оказаться тут и сделать немногое, как побыть тут, понимая, что это не даст никакого смысла и даже тех чувств, которые должны были что-то означать, но тут такого не может быть. Никак.

Сложно, но с точностью объяснимо, что имела в виду Рикки своей бабушке.

— Хорошо-хорошо. Если хочешь еще чуть-чуть остаться, тогда не буду тебя торопить. Все для тебя, Рикки.

…

— Не это я имела в виду.

…

Зная ее, эти слова насторожили ее в одну сторону секунды, как другая сторона позволила себе услышать то, о чем она говорила и что хотела этим сказать. В ней не было ничего, чтобы сказать то, что точно не была готова услышать.

— Я хочу остаться с ними наедине. Оставь, пожалуйста, меня одну. Я многого не прошу и никогда не просила. Ты можешь ничего не делать… там же дождь, как говоришь, усиливался… поэтому можешь ехать домой, чтобы не промокнуть.

— Чтобы я оставила тебя одну? Да ни за что! А вдруг с тобой что-то случится? Путь отсюда до дома еще какой долгий, к тому же я не могу оставить, когда ты…

— Пожалуйста.

…

Рикки сказала это слишком умоляюще, хоть говори это множество раз… сейчас они будут звучать не так, как всегда могли бы произноситься и при этом слышаться. Казалось, будто еще одна капля… и капля чего-то другого выйдет из нее от жалости к тому, чтобы снова попросить этого, только уже не так, как в первый раз сделала. Ее трясущийся голосок уже стал казаться более приближающим к следующим действиям, где после них все перечисленное — слезы, придут также вместе с этим.

— Я обречена на свое несчастье. Ты сама это понимаешь. До сих пор. Мне ничего не нужно, кроме как побыть со своими родителями, побыть наедине с ними, с кем я больше никогда не смогу увидеться или когда-то обнять. Если не сейчас… такой возможности у меня больше не будет.

…

— Мне не сложно подождать тебя, внучка, ты оставайся сколько хочешь, главное…

— Нет.

…

— Н… нет…? Поч… почему же?

— Это неправильно.

— Почему? — она повторила это. — Не глупи, пожалуйста, с тобой всегда что-либо случается, как бы я не хотела в это верить, ты просто…

— Если это так, то тогда все уже предопределено. Если моя жизнь хочет делать мне все несчастное… скажи… как ты сможешь это остановить…? Как ты скажешь Богу… что все это должно прекратиться, что он не останавливался целых девять лет…? Ни я, ни ты… мы оба и уже никто и никак не может ничем поделать. Нужно смириться… что я когда-то стану не такой… и сейчас мне уже все равно на все остальное. Путь будет так, как мы этому не способствуем.

…

Бабушка не могла понять свою внучку, которая не выглядела ею, не понять, почему она вдруг для своего существующего понятия захотела этого, что казалось простой вещью, но в легкой форме имела при себе точку непонятности и чего-то противоречивого, где Рикки можно было в какой-то степени понять. Она была той, кто в такие тяжелые моменты готова на все, чтобы остаться одной, какой бы родной человек не находился с ней. Она хотела быть наедине с собой… и с тем, кого мы больше никогда не назовем живыми. Небольшая вещь, ставшая больше для желания, мечталось ей сделаться, когда есть такая возможность. Ведь другой возможности в ближайшее время уже не будет. Максимум через год.

— Пожалуйста, не волнуйся за меня. Если это может быть моим последним желанием… то я прошу тебя, сделай это. Ты можешь идти домой. Я скоро вернусь.

— Но… это же неп…

— Пожалуйста… п… прошу тебя… бабуль… пожалуйста…

…

Она хотела сказать, что это попросту неправильно, что всегда есть другой способ не то что договорить, а просто понять друг друга, что не стоит вовсе так говорить… только Накано-сан не смогла условлено досказать. Она сама остановила свою речь, Рикки никак не была виновата, что те слова прекратились без какого-либо ведома, когда смогла все-таки увидеть, что она видела и что ее внучка представляла. Как бы я хотел это назвать не так, как есть, кроме пустоты,... там была другая и отличающая пустота, когда в ней была хоть какая-то краска жизни… только его оттенок еще как отличался от тех, которые мы привыкли видеть в невинном и хрупком счастье. Тень черного полумрака сильнее всего ассоциируется с этим, чем что-либо еще другое.

Поймите ее, ту печальную девушку, Рикки с самого утра было все равно, что может сегодня произойти — и под слово все равно не говориться, что в одно мгновение все стало безличным или равнодушным. Она не хотела, чтобы кто-то ей смог помешать, та встреча… та разлука… она должна быть наедине между Рикки… и теми, кто являются самыми родными для нее людьми. Ее же родители. Ее же матерью. Ее же отцом. Потому она хотела быть одной, настолько быть одной, чтобы быть посреди того оттенка черного полумрака, чтобы он становился все темнее и темнее, убирая все из своего поля зрения, за исключением того, что она хотела видеть. Она хотела быть там, где не будет никого, даже тех, кто ее понимал, Рикки не хотела сейчас такое или схожее видеть. Даже собственную бабушку, которая точно бы не потревожила ее, но в ее душе… в ее пронзенном внутреннем теле... все будто забылось, как значит могут казаться живые для нее люди. Сама Накано-сан не могла сделать это, но не могла не осмелиться сказать что-то своей внучке, где и так было видно, почему и что ей не дало это все же сделать, где по голосу было четко видно, что ей было больно, где если это окажется в какой-то момент плохо видным, то оно уже станет не таким, каким раньше было, несмотря на то, сколько еще может пройти лет. То чувство, оказавшееся в ней, было как рак — надолго жить счастливо ни при каких счастливых случаях не получится, сколько бы я сам ни старался. Назвать бы это приговором судьбы — лучше скажу: «Не в этот раз».

Не имея другого выбора, не имея никаких возможностей ей помочь, она все-таки оставляет ее одной. Рикки будет одна.

— Это твой выбор, внучка. Я никак не могу встать против тебя и его. Мне жаль, что ты его выбрала.

…

Ответа не было. Она так его и не получила, ожидая, что то произношение произойдет без дрожания и печали. Ничего она не услышала. Ни одного последнего слова.

— Хорошо. Как пожелаешь, Рикки.

…

В ту минуту она была не одна, но когда та минута ушла, такого «не» больше не было. В ту минуту Рикки стала намного одиночнее предыдущих не таких одиноких чувств, как не приходящая до конца в ее сердце поддержка от того, кто хочет сделать лишь добро своей внучке. Она была одна. Тут больше никого не было, кроме этого пока что, которое успеет еще через пару минут уйти. Ее бабушка шаг за шагом направлялась в дорожке, по которой они шли сюда, но теперь шла наоборот — против нее, специально поначалу делая маленькие шаги вперед, поворачивала голову назад, чтобы дождаться момента, когда Рикки сможет одуматься, когда она сможет понять, что можно все изменить в лучшую для нее сторону, чтобы быть рядом с тем, кто точно готов и точно сможет помочь… но ее бабушка ничего так и не услышала за это время и ничего не увидела в далеком от расстояния знаке, где стояла Рикки. Она больше не могла догадываться, что ее внучка может там быть долго, думая, что она там будет на пару мгновений такого случая, — никто еще из нас не представлял, сколько минут потребуется понять самому, что пройдет больше, чем просто минуты. Чем просто час или два. Накано-сан покинула кладбище и, стояв возле нее несколько минут, те минуты прошли. Ее больше не было рядом. Она пошла домой... одна... и скажу сразу — с ней все будет хорошо, и она благополучно сможет вернуться обратно к себе в жилье, где будет ожидать свою внучку снова, волнуясь за нее сильнее всех… больше, чем она могла волноваться за себя. И Рикки спустя это время так и не сделала важный шаг, когда для этого потребовалось еще время. А оно для нее пролетало, увы, никак не ожидающе и, к несчастью, никак не мимолетно и не скоро.

…

…

…

Рикки самой было жаль, чуточку винила себя, что она так смогла поступить, не подумав, как может казаться, о том, что могло быть другое решение, что в какой-то неправильной форме послала свою родную бабулю домой, каждую секунду понимая, что любит ее, что могла сделать не то, что должна… только ничего, по ее мнению, нельзя было уже исправить. Она так думала и продолжать считать, для нее сейчас не тот случай обращаться со всеми так, как всегда с ними обращалась, кем они ни были, в тот момент не было никакого различия между простым смертным… и простым человеком, которого она сильнее всех знала. Сама бабушка знала, как она обращается к ней, знала все, что она может чувствовать, как эти чувства сильно влияли на саму ее внучку и как они могут управлять ею… однако сейчас она никак не могла даже представить, как ее предположения были ошибочны. Рикки не могла в ту же секунду одуматься, как она хотела, и побежать к ней, она сама успела отдалиться от нее, что никакая скорость бы не догнала ее к ней, как и за короткое время. Все уже было сделано, теперь осталось дело за ней. За Рикки. Теперь у нее осталось лишь одно действие. Сделать то, что хотела сделать.

Прошла первая минута. Она быстро ушла. Я собирался сказать, что быстрее всех прошлых или остальных минут, но нет. Не стоит. Когда она прошла, кто бы мог сомневаться, пришла и вторая. Рикки все еще стояла на том месте, откуда даже не дернулась, когда оказалась одна, и не могла осмелиться на шаг, чтобы быть ближе к своим родителям, веря, что они рядом с ней, что они понимают, что это она… и смогут ее слышать. В такое не сложно поверить, в таком состоянии нам будет все казаться, что все неживое — на самом деле не казалось им, что даже оно может стать тем, что сможет пошевелиться или издать звук, не делая при этом много лет их собственной гибели. Она этого не ждала, для нее все это было ужасно, по меньшей мере, смирительно, что оно определенно отличалось от всех смирений, как бы человек смог бы с этим смириться. Жаль это говорить, не каждый верующий будет верить в Божьи небылицы.

Рикки недолго ждала, когда все утихнет, когда перед ней и так все было тихим, но что-то дало ей понять, что что-то смогло измениться в этой безликой тишине. Она была в какой-то степени не мутной, как попросту безличной. Она смогла уединиться со своими родителями. Спустя время, которое уже остановилось, спустя свой пропитанный горем и мраком взгляд… она все же сделала короткий шаг, приблизившись к ним. К той самой могилке еще ближе, стояв притык к ней. Глядя только на нее.

…

— Давно не виделись. Мама и папа. Сколько лет прошло… сколько зим. Год за годом ничего не меняется, а я все равно сильно скучаю по вам. Очень сильно. Год за годом ваши лица не меняются, и ваши улыбки остаются такими прекрасными улыбками)

Она подошла ближе по многим причинам, но вместе с ними была еще одна, которая не входила в планы своего раздумья — подойти еще ближе, чтобы начать гладить каменную и холодную могилу, будто это было тем, что являлось частичкой их запечатанной тут души родительских и семейных воспоминаний. Она не могла не улыбнуться им, той улыбки на повседневной основе никто не сможет увидеть, да и той улыбки она точно не будет или не сможет разбрасываться, особенно при мне и особенно при единственном человеке, кем была ее бабушка. Те глаза казались пустыми, черноты было больше, чем самого прелестного и самого яркого оттенка голубого света, который мог бы находиться в ней, и если смотреть вместе с этим на ее улыбку… это было страшно… страшно видеть, что это могло казаться фальшивым… но настоящим, чтобы этого не скрывать.

— Прошло девять лет… я… я хотела бы сказать, что десять… но это никак. Мир продолжает вращаться, наши жизни продолжают жить, и все это продолжается определенно без вас. Мои родные и любимые. Без вас сложно дальше жить, без вашего утреннего голоска, который будил меня, без вашего завтрака, который вы делали каждый раз мне. Спустя столько лет… я не могу забыть, как вы делали вкуснейшую яичницу, я еще помню ее вкус, я никогда не смогу его забыть, сколько бы лет еще сможет пройти с последнего момента. Я пыталась его повторить, но не дано каждому что-либо делать… а хотя… нет… я не права. Я смогу ее повторить. Теперь… теперь я меня есть шанс сделать это. Точь-в-точь, сколько бы не прошло времени, я постараюсь сделать это. Обещаю.

Ее слова начались спокойно, она сама будто не представляла, о чем она хотела поговорить с ними, несомненно, не начиная с того, что не каждый сможет сказать без слез. Тот разговор являлся семейным, он должен был идти между тем, кто остался один в пустом и одиночном кладбище, и теми, кто находился под тем самым человеком, к несчастью, в закопанных много лет тому назад гробах, где тот человек был значим для таких людей больше, чем просто знакомых или ровесник, больше, чем могла быть простая бабушка или еще что-то другое. Это была их дочь. Родная, которую родили, которую воспитали… сказал бы, что ее любили, только я раз за разом говорю это. Ведь именно этого Рикки хотела — хотела, чтобы тот их личный и самый важный для нее разговор никто не смог помешать, чтобы никто не смог их потревожить, даже ее собственная бабушка. Тот разговор, который накопился у нее спустя год прошедшего проживания, ничего не говоря им столько времени, как больше трёхсот шестидесяти пяти дней или вовсе сотни тысяч часов, как она продолжала жить, как она была живой и сейчас осталась той, кто свободно дышит и все чувствует. Первые полгода этого года никак не были значимы, они прошли без всего, чего можно их ожидать, — с Рикки все было так, как было всегда до начала первого дня учебы… — мы не сможем это узнать, ведь это совсем другое недалекое прошлое… только следующие… следующие полгода, где последний день являлся именно сейчас… это стало для нее новым этапом жизни, которую она хочет проповедовать своим родителям, чтобы они тоже знали, что их дочь росла и становилась лучше. Те полгода начались именно с того утра, как она стала старшеклассницей в школе имени Дайсукэ.

— Полгода назад я поступила в приличную школу и наконец я стала той, где всегда мечтала, чтобы вы на меня взглянули. Я стала старшеклассницей. Вы сами этого так с нетерпением ждали, хотели увидеть меня в школьной форме, когда я буду улыбаться и говорить вам, что буду учиться именно в лучшей школе, чтобы вы всегда гордились мной, чтобы вы хвалили меня и видели, какие у меня будут безупречные оценки и знания, как я стану отличницей, заведу множество друзей… и буду проводить все свободное время с ними. С первого дня мне далось не просто, было сложно обустроиться с новыми людьми и подружиться, но и есть свои плюсы… — это…

…

…

Рикки быстро остановилась. Как тогда, когда ее бабушка смогла при разговоре замкнуться с продолжением слов, сейчас, в Рикки… в ней было все, что можно было еще сказать, чтобы она смогла продолжить… только все было однозначно не так, как она говорила. Ни про гордость, ни про оценки, ни про легкую дружбу… в реальности не шло и речи, зная свою жизнь как одну дорожку в виде собственных бед, печали, а в них еще и свои слезы, переживания… да и ей самой будет не просто перечислить то, что еще осталось не сказанным. Рикки не хотела им врать, преподнося все это как идеальную жизнь, с которой ей повезло... без них… будто судьба пожалела ее и не давала ей больше почувствовать то самое, что тогда смогла почувствовать перед еще не закопанными трупами ее родителей. Мы же все знаем, как ей противоположно повезло. Ее сердце не имело смысла лгать, она не могла позволить себе хоть на долю значимого мгновения попробовать сделать это, чтобы не то что приукрасить свою «счастливую жизнь», но и поставить себя выше их ожиданиями, думая, что это будет хорошим выбором. Это был плохой выбор, еще какой плохой, чтобы вовсе захотеть как-то сделать его. То, что она чувствовала… она должна была сказать все так, как должно быть в правде.

Рикки хватило пару секунд, чтобы внутри себя почувствовать, как была разочарована в себе, что захотела намеренно такое сделать. Ей стало еще больнее, как игла собственного правосудия кончиком попало в ее сердце, угрожая, что сможет полностью оказаться внутри ее.

…

— Вы простите меня. Вы воспитали меня как счастливую шестилетнюю девочку… ваше воспитание… дав… давно подошло к концу. Этот день, чтобы побыть с вами, приходит раз в год… и я не могу вам каждый раз врать. Не могло быть все идеальным без вас. Никак. Я тогда сразу никому там не понравилась, даже своим одноклассникам, которые, как я думала, смогут прийти ко мне со своим дружелюбием… а оказалось, что им было еще как плевать на меня. Они считали меня простой ненужной одиночкой, с первого дня я мгновенно отдалилась от всех… я… я не хотела этого… правда… пыталась все исправить… только они видели меня как того, с кем можно в будущем поиздеваться, как с беззащитной куклой для унижения. Так и было, куда бы я не поступила, все одно и то же… меня как будто за что-то ненавидят, что готовы растерзать и испортить мне собственную жизнь, которая… которая… которая никому не вредила. Я каждый раз слышала, когда говорила за моей спиной обо мне, говорили о нехороших вещах… как меня гнобили… потому чт… потому что мне повезло чуть больше… чем... чем им… Да и какая я отличница… я еле-как могла получить удовлетворительный балл за экзамен, когда у всех было намного больше, чем у меня… я всегда была на грани унижения от такого, однако меня спасало то, что все было не до меня. Меня… меня попросту могли исключить из школы, в которой я намеревалась показать всем, какая же я буду важной здесь, если бы я тогда не сдала итоговый триместровых экзамен… я… я… я могла просто остаться никем и по сей день… Разве вы этого хотели видеть…? Я так старалась, чтобы стать лучше… я… я действительно старалась… изо всех собственных сил… старалась из последних шансов доказать вам, что вам есть, чем гордиться мной… только все это делалось напрасно. Ничего не так и не вышло… ни того… и того, чего я добивалась, чтобы однажды вернуться к вам с улыбкой.

В ее жизни ничего не было идеальным. Те слова действительного огорчения в себе, что вот так жизнь захотела обойтись с ней не в лучшем решении, сколько бы она не разочаровалась… это все равно ни к чему для нее не приведет. Это было жуткой правдой, которая пришла к ней вместе с тем, что она только сейчас сказала, она никогда не думала об этом слишком сильно… а в то мгновение собственных слов она смогла в такой силе своего разочарования о них подумать. И быть еще намного хуже, чем простая неудачница. Рикки так решила.

К сожалению.

…

…

— Но знаете… все… все не могло быть вот так ужасно. Моя жизнь… она… она уже испорчена… я никогда не верила в чудеса… с самого детства перестала верить в фантастику… только… только ко мне пришел никогда не приходящий и невиданный лучик солнца… прям самый-самый из всех, давший мне немногое, однако смог дать мне немногое, чем просто... просто ничего. Я не могла продолжать быть одной… все-таки… сама того не поняв, как… я смогла подружиться… спустя столько лет попыток… нет… я все же не смогла сделать это… у меня так и не получилось с помощью своих последних сил стать для кого-то простой подругой… но не я, а он смог сделать это… именно он смог подружиться со мной, потому что… потому… потому что он сам этого захотел… захотел улыбнуться мне и стать друзьями. Кайоши… его зовут Танака Кайоши — он… он замечательный парень, таких Бог знает где сможешь встретить или вовсе найти не то что рядом… таких не найти бы вообще. Я сама тогда не понимала, что он во мне нашел… в такой девушке, как я, у которой ничего не выходило… признаться бы вам, мне и сейчас трудно себе признать, как все же смогло вот так все получиться… самое главное… без магии. Он идеал… таких раз в жизни встретишь... и то если проходящих мимо тебя, он… он мог бы сдружиться с тысячу людей, которые были лучше меня, которые каждый раз находились около него… но он этого не сделал… Столько времени прошло, как мы познакомились с ним, мне… мне трудно приходить домой после обычного учебного дня, у меня всегда находился при себе замечательный повод, чтобы рассказать о своем чудесном дне, который по-настоящему был таким, и рассказать все о нем, что могло произойти и какие могли бы у меня быть трудности в учебе, рассказать, как скоро начнется итоговый триместровый экзамен и рассказать… как я сумела его сдать… благодаря тому, кто меня не бросил и помог, ведь он… именно он… он… он встал передо мной и пообещал, что не позволит этому свершиться. Он… он был готов тратить свои силы… свои старания, чтобы я его не провалила… он… он забыл про себя… все время откладывал на меня… и… и… мы провели эти старания не зря. Не возможно, не вероятно… — мы сделали это и еще долго этому радовались…) Вы не представляете, как я ему благодарна… вы… вы должны благодарить именно его… кто готов изменить мою жизнь в лучшую сторону, а не меня, у которой никогда этого не получится, как бы мои усилия не шли на максимум.

…

— Наверное, — продолжила она. — Нелегко действительно скрывать это в себе, когда нет человека, который сможет все с важной глубинки понять. У меня есть бабушка, я ее люблю, очень сильно, я… я не могу быть не рада… я… я не могу быть не счастлива, что она… она у меня есть, и сейчас она готова на все ради меня… только она не вы, чтобы полностью меня знать. Вы всегда знали во мне самое любимое, самое нелюбимое, самое важное и самое противоположное… вы всегда меня понимали, всегда понимали с первого раза, всегда откуда-то знали, что больше всего мне нравилось, что больше всего я готова любить и какие у меня были будущие мечты и желания. Вы все знали… не знаю… как… но вы это знали…

Рикки успела многое наговорить, если не им, то самому себе, где каждое слово сохранялось в ее голове… сохранилось столько всего, что даже бы не уместилось в простую книгу, состоящую из ста или вообще более страниц. Она могла продолжать рассказывать все это без жалости или угнетения… прошлое всегда хочется помнить и говорить о нем, когда имеешь при себе все, что тогда было и что еще помнишь… только эти слова значили многое, чем просто для нее самой слова. Лишь они были спокойно произнесены, лишь приветливо общаясь со своими родителями… как вдруг… то, что не казалось буйным… забушевало. Тот дождь… это будто знак… но знак чего? Того, что ее слова кем-то услышаны? Или просто совпадение? Ничего не предвещало беды, когда он, как природное явление, создающая влагу и, в каких-то случаях, мрак, который оставался часами малым… усилился. И точно не на шутку, чтобы самому это увидеть… и изумиться, увидев, насколько же все-таки сильно. И можно было на это обратить свое внимание… как-то на него среагировать и понять, что стоит уже думать о себе… но Рикки никак не откликнулась на то, как шум от дождя усилился, как падающие и падающие, снова и снова повторяя это, капли стали намного быстрее капать вниз, как ее одежда постепенно стала сильнее мокнуть… только она продолжала стоять, и лучше будет сказать… что она вовсе не пошевелилась. И всего лишь хотела продолжить говорить и сам личный разговор, в котором не будет ответа от других незнающих людей… или тех, от кого она желала ждать.

Рикки пыталась вновь улыбнуться, она успела скрыть ее и захотела снова это повторить… но… как нечто… как то несущественность, не давшее ей это сделать… сделал совсем другое и вовсе наоборот тому, что она хотела сделать. В той улыбке она не хотела думать о плохом, однако кроме ужасного ничего там не было… — там были те воспоминания о трагедии и слова врача, повторяющиеся каждый раз в собственном сознании, как все лучшее вместе с ними было будто совсем недавно, где она веселилась вместе с ними… а теперь ей не было шесть лет. Ей было пятнадцать. Все, что стало новым и в какой-то момент счастливым началом… было таким без них. И Рикки не могла в это до конца верить. Только сейчас ей пришлось осознать это… и она сумела это осознать. Улыбки так и не случилось. В ее глазах начали видеться прозрачные капельки. Их становилось больше. На ней начали течь слезы. Снова.

— Вы будто еще со мной… будто… будто еще находитесь прямо передо мной… Вы будто еще живы… будто… будто я вот-вот вас снова увижу… увижу ваши лица и… и ваши улыбки… будто… будто будете готовы пойти вместе со мной домой… В наш дом, где мы всегда были счастливы… чтобы это оказалось простым страшным сном… и пусть я от него испугаюсь… но вы сможете подойти ко мне… обнять… и сказать… что… что… что все будет хорошо…

Все больше об этом думая, это лишь делало все хуже ей, не переставая думать о том, чтобы это никак не закончить. Рикки считала, что это поможет избавиться от того гнойного чувства, только оно, для ее чертовой печали… это шло на руку. Ей было уже плевать, такое, что она не позволяла себе дать разрешение сказать это, останавливая себя множество лет, когда в прошлые разы ей нечего было сказать… сейчас в ней не было сил, чтобы остановить себя. Она скрывала от них правду… от своих умерших родителей… и она захотела наконец ее раскрыть им… кто уже никогда не сможет оказаться возле нее в привычном состоянии. И если вы могли подумать, что та правда будет хорошей… она оказалось тем, что никто бы от нее не ожидал. Никто бы не ожидал, что счастливая, на первый взгляд девушка… захочет в одно мгновение лишиться этого всего… и перестать вовсе что-то чувствовать. Ее слезы начали еще сильнее течь, Рикки уже не могла сдерживать их, когда они текли с совсем другой натурой и смыслом простых и не имеющих никакого цвета слез. Это не были слезы собственного мрака, не слезы счастья… это было намного опаснее, чем все это. Слезы потери своего смысла жизни.

— Не могу… я не могу вот так просто смириться… не могу… Не могу оставить… я не могу позволить себе бросить вас… чтобы… чтобы вы снова были одни… не могу… Не могу никак поверить, что вас все это время больше нет… что… что я больше вас больше никогда не увижу… больше никогда… никогда не услышу вас… больше… больше… больше никогда не смогу вас обнять… Я… й-й… я не могу… не могу… не могу этого сделать… Нет… нет… нет… нет… это… это не правда… это… это не может быть… ни за что… За что… за что мне все это… за что…

Она не хотела это говорить… только уже никто не сможет ее остановить. Эмоции стали выше ее самой, ее сказанной пару минут назад сдержанности… и всех своих осознаний, которые должны были быть добрыми, которые должны были ей помощь… а оказалось, что они говорили ей, что ее жизнь — не имеет никого значения, чтобы тратить ее на то, чтобы жить. Все стало для нее безвыходным. Кроме того, что она готова сказать. Сказать, что готова отправиться к ним… в тот мертвый свет. Он был во много раз ближе к ней, не прекращая о нем думать и его вместе с этим представлять.

— Я не хочу продолжать жить, когда все уже не зависит от меня… моя жизнь… она уже ничего не стоит… не имеет больше никакого важного смысла… я просто не нужна этому миру… если бы тогда я ушла на тот свет с вами… миру было плевать на это, он… он бы так же продолжал существовать, когда в ту последнюю секунду он попросту бы забыл меня раз и навсегда… Почему… почему я тут еще жива… почему… почему я терплю все, что со мной происходит… почему я готова делать это… почему…? Я больше не хочу мук… я… я больше не хочу каждый божий день страдать и каждый раз рыдать, понимая, что я ничтожество… что я такое же тупоголовое и жалкое создание человека, которое не нужно никому… да и всегда была не нужна с самого рождения, кроме вас… как все, кто не был нужен этому миру… Я просто простая и никому ненужная дуреха… простая дура… у которой смысл жизни… его… его попросту нет… Его… его уже нет со мной… и никогда будто уже не будет… никогда… без вас… Ради чего же мне тогда жить…?

Все ее слова уже не значат ни единого в себе стыда произносить это... и это все никакие уже для нее глупости. Мне сложно и сказать слова, чтобы как-то объяснить, прокомментировать и доказать, что она еще какая дурочка из всех дурочек, кто смогла сказать себе такое и пожелать… мне самому это не нужно. Пусть будет просто ничего, мои слова и так испортят все представление, которое осталось таким. Но все-таки стоит мне с ее горем самим разочароваться не только в ней, но и чуточку в себе. Назвать все это одним словом. Болью. Это боль. Боль не человека, а чего-то яркого, которое на самом деле было светлее многого в мире, только вдруг… смогло вот так неожиданно затухнуть. Очень сильно. Такого в жизни не было, все хороше… все то, что таилось в Рикки… боже мой… этого… эт… этого попросту уже не было в ней видно. То… что было видно каждый раз мне… будто стало простой иллюзией того, что это вовсе было… Не было никакого намека, что это вообще сохранилось в ней. Попросту никакого. Ее горе погубило себя, и небольшое осознание о прошлом, как год за годом все сильнее закрепляясь в ее теле, смогло ее парализовать. Не ее тело, а ее чувства… и ее сломанное мглой и пустотой прошлого сердце. Скрыть все то, что являлось единственным принципом жить.

Мы все живем ради кого-то, мы просто этого не замечаем и не сможем заметить, как если его больше не сможет стать… как мы сможем увидеть его мертвую плоть… мы захотим сделать с собой того же. Та игла больше не делала ей больно, вместо нее воткнулось совсем более острое, более больше и точно более глубже… и больнее, что те мысли… сказались вслух, чем просто ерунда, чтобы сказать себе, что это неправда. Она забыла о своей бабушке, которая ждет ее с нетерпением, Рикки просто-напросто забыла о всех и забыла все, что давало ей легко, без намерений и тщательных попыток сделать это, улыбаться… и даже забыла про меня. Кого смогла полюбить. Я был сейчас для нее никто, и она была готова в любую минуту сделать неосторожный шаг к своим поглощенным мыслям и бросить все, что у нее есть, и было давно в жизни. Она перестала видеть в этом все какую-либо драгоценную и жизненную в себе ценность, чтобы это ценить.

Она сказала это в настоящем и безмозглом смысле всерьез. Все это стало для нее бессмыслицей, кроме того, что уже не было. Ее будто можно еще остановить… есть шанс, чтобы она не сумела полностью сойти с ума и совершить коварное с собой действие… однако… для ее одиночества… никто поблизости не мог бы оказаться вместе или рядом с ней, и никто бы не смог догадаться, когда и насколько молча она бы смогла решиться на это. Пока не было поздно, ее судьбе нужно сделать что-то… но зачем спрашивать ее? Она всегда желала этого, желала, чтобы все произошло так, как она испорчено делала это годами. Никак не желая этого. Тогда… если не она… то кто же? Кто же может ей помочь? Есть же другое решение, чтобы все исрпавить…? Не знаю. Да никто не может этого знать. Этот день однажды говорил ей, что погубит ее, и Рикки помнила эти слова и сейчас… и наверное… спустя то однажды… казавшееся долгими годами воспоминаниями этих слов… смогла понять… что они тогда означали… и сейчас могут означать…

В тех мыслях был всего лишь один для нее спаситель. Он был так далеко от нее, что подумать о другом она не могла. И верить, что он окажется перед ней.

…

Рикки так и не смогла в это поверить. Еще не понимая, что верить в это не было нужно. Он все это время был около нее. Был рядом с ней. И не спрашивая, кем был этот спаситель и как он мог быть здесь, он был еще как близок к ней. К ее несчастливому спасению.

…

…

…

…

…

Мне приходится делать то, что делается много раз, — приходится вставлять сюда те паузы, будто она должна быть в форме, чтобы ее производить в одном количестве, но как будто и нет, словно этого не нужно. Они состоят из трех точек, которые повторяются каждый раз, создавая при этом, желая этого, нужную и долгую тишину перед тем, как начнется что-то новое и совсем другое, что не будет зависеть от старого. Раньше хватало одной, столько было тогда достаточно, однако времена идут, все меняется, и почему-то мне стало казаться, что этого становилось мало, а два вовсе не вписывалось в нужную минуту молчания, состоящую из пары секунд. Странно все это. Что бы я не говорил, они необходимы, Рикки плакала и плакала, рыдала и рыдала, и если кто-то скажет, что это одни и те же слова — то я легко соглашусь. Такие близкие по значению, а такие при виде совсем другие. Странно все это. И в правду. Что-то вошло в нее, что она ни с того ни с сего снова была в том положении, чтобы снова казаться простой плачущей и несчастливой девушкой, хоть и говорил, к чему ее привели собственные мысли.

Находясь одна посреди дождя, она медленно упала на могилку, все еще держась за нее, никак ее не отпуская. Рикки сама того не понимала, что ей делать дальше: плакать столько, сколько ей немудрено и возможно, либо подумать о другом — она не могла сказать определенному чувству, которое брало за себя функции то ли поглощать, то ли отпускать все слезинки в ее теле. Для нее нужный и точно подходящий выбор явно был не вторым. Она не верила, что в ту минуту все может стать совсем другим, что не казалось нескольких другим минут назад, но все же ни о чем не верила. Да и она сама ничего не делала для этого, когда должна была понимать, что от нее не требовалось этого. Попросту ничего.

Тот день был таким, каким представляло ее утро. Оно с самого начала было мрачным, хоть солнце улыбалось ей, когда смогла проснуться, ведь открыв глаза… Рикки поняла, что ей будет суждено почувствовать и этими чувствами самой все увидеть. И даже несмотря ни на что, какой бы не был вчерашний день, хоть будь в нем счастливее остальных… это никак не поможет ей. Повторюсь. Никак. Весь его смысл давно был закреплен в нем, в том дне, не ставший таким, какими могут быть. Быть другими. Таких дней просто уже нет, он единственный, в котором его суть… он многообразен. Либо мука, не дающая ей забыть, что тогда случилось, либо плач, который никак ей не поможет… либо то, что она тогда проговорила. Либо мысли о смерти, становившиеся гораздо больше, когда шел год, а за ним очередной, в таком человеческом значении, такой же год.

…

Рикки обмокла. Полностью. Она еще чувствовала, как капли не щадили ее, все текли и текли, все капали и капали на нее. Ей уже было все равно… было… когда вдруг… она перестала его чувствовать. Чувствовать те капли, падающие вниз, и в особенности на нее саму… на ее руки… на ее тело… на ее волосы... Она сразу это почувствовала, как что-то перестало на нее воздействовать. На нее перестал литься дождь. Все бы ничего… когда все оказалось еще непонимающе… когда она увидела… что он не был еще окончен. Он продолжал лить, он никак не изменился… он остался таким сильным, как он давно превратился в ливень… но изменилось то, что он больше не капал на нее. Они начали врезаться на что-то, что не давало попасть по Рикке… и этот звук столкновения был для нее очень как знакомой вещью, редко, но определенно запоминающее, она помнила его, всегда брав это с собой в школу, когда знала, что сможет начаться дождь. Они попадали на зонт, и те капли падали мимо нее. Она была здесь не одна. И когда она это поняла… поняла, что это несомненно он… тот звук от зонта… Рикки не могла понять, чей это был… и кто его начал держать. Это был мой зонт. Я его держал. И вскоре, не ожидая здесь никого, ни свою бабушку, ни других людей, начали произноситься именно мои слова с моего собственного позволения голосом. Это мои первые слова, которые начнут продолжение совсем с другой ноты происходящего, от которых она точно не была готова.

— Когда я был ребенком, я тоже находился в твоем положении. Все было точь-в-точь. Дождь, чувство одиночества и страданий, когда ты не можешь их бросить… чувство того, что ты не имеешь право уйти от них ни на шагу, не представляя, что может произойти с тобой и как тебе может стать из-за этого хуже. Тогда я был еще шестилетней крохой, парнишей, который улыбался всему, что было у него тогда… как все это смогло стать для него последним, чтобы встать возле трупов собственных родителей, видящих еще своими глазами вчера, смотреть на это все и понимать, что это все не сон, как я с последних сил и надежд пытался надеяться. С их смерти прошла ровно неделя, как я встретил их… только уже не живыми. И тогда я просидел возле небольшой могилки, которая была единственной, что давало мне помнить о них, больше трех часов, когда дождь успел стать сильнее всех прошедших во всей моей жизни дождей, чтобы он продолжал капать на меня, на могилу, на все, что тут было, и он все это время все еще не останавливался. Я чудом не заболел, ведь тогда я сумел осознать, что дождь — это не участок мокрых слез, капающих на нас, которые могли бы что-то для меня, как уже ничего не верящий в ни во что, означать. Это просто мелкие капли воды, выводящиеся с туманов прямо из них и других затемневших облаков. Никто бы смог мне не помочь, если бы я смог простудиться, тогда я бы умер, где никто бы этого не смог заметить. Передо мной никого не было. У меня не было уже никого, чтобы кто-то сумел меня приютить, покормить, вылечить и дать мне возможность продолжать жить. Никого попросту не было. Я был один. Ты еще не успела выздороветь, Рикки, помня тебя вчерашнюю, я не хочу, чтобы тебе стало вновь хуже. Пойми меня правильно, как больше, чем просто друг, который волнуется за тебя.

…

Никакая секунда не сравнится с тем, как она хотела быстро повернуть голову назад, откуда начался произносится чей-то голос. Наверное, не стоило говорить, что он был чей-то, она также легко, но тем временем также шокировано смогла понять, что это был именно тот голос, знающий и запомнивший больше остальных в своем понимании, которое смогло все осознать. Она и так сделала это, повернула свою голову настолько неожиданно для себя, насколько она вообще не была готова кого-либо ждать, когда услышала меня, как я держал зонт, прикрывая ее от пришедшего уже не дождя, а давно начавшего литься ливня, пока сам в своем рассказе своих слов начал мокнуть и успел промокнуть вместе с ней. В таком месте я также не отличался, и, если могу признаться, я бы не смог выбрать не столь другое в одежде, как то, что не всегда можно меня таким увидеть, — на мне была тоже белая и легкая рубашка, надетая поверх того, что позже будет на мне надето, как этим окажется черный жилет вместе с таким же оттенком мрака галстуком, с которым я им не выступал, а про низ мне нечего говорить — все было черное. Рикки не то что определенно, она еще как хотела меня спросить, почему я тут… как… как я тут оказался… но не имела так же и возможности самоотверженно дать мне прекратить это говорить, понимая каждое мое слово, каждое ударение и каждую букву в тех или иных словах, который все равно окажется моими. После них… после них не было ничего, кроме шока. Очень большого шока, что ее глаза стали намного зряче.

— К… К… Кайоши…? П… почему…? П… п… почему ты…

…

Она замолкла. Вновь. Ее остановило собственное ошеломление, не поверив, что это вовсе был я, что это я находился возле нее, держал неизвестно чей зонт, где я знал, что он был моим, и понимал, что все это не обычная для совпадения случайность. Мысли о том, что я смог как-то тут оказаться, стали умопомрачительными, Рикки еще сильнее была шокирована… пока я сумел продолжить свои слова. Они не были закончены.

— В этот день я потерял всех, он тоже означал для меня многое, но никогда не означал что-то доброе и счастливое. Как бы я хотел все это вернуть назад — это уже никогда не случится. Даже стань сверхъестественным человеком — невозможно уже как-то изменить прошлое. У меня никогда уже не получится вернуть все. И маму, и папу, и свой настоящий дом, и подругу… и себя. В этот день я потерял то, что ни один человек никоим образом в своей жизни не сможет потерять, когда он никогда этого не сможет сделать, но его воля решит все для него иначе. Потерять настоящего себя, как простого ребенка, который просто хотел жить обычной жизнью, всегда хотел быть рядом с теми, кто его любил, который всегда хотел слышать их голоса и видеть их улыбки. Я тогда слишком быстро все понял… что их уже не стало, очень быстро, что моих слез потому не было. Только их не было не из-за этого. Перед смертью мама успела обнять меня и дать мне выполнить ее последнее желание, когда ее глаза навсегда потухнут. Она не хотела видеть, как я могу перед ней все время плакать. И я этого так и не сделал. И от этого зародилось во мне самое злобное, что и сейчас во мне остается. Никто бы не хотел видеть меня таким, каким сейчас я есть. Особенно в этот день безличным. Оно дало мне понять, что их уже не было. Ни папы. Ни мамы. Никого. Ни их… ни остальных, кто был связан со мной. Правильно ли или быстро это было решено моим мозгом или нет… это уже, как будто, не имеет больше никакого смысла. Я бы не смог поверить, что этот день может быть совпадением другой жизни, я бы никогда не поверил, что в этом мире, где нет ничего сверхъестественного, будет человек, который пережил столько же, сколько и я. Где именно этот день станет для совсем другого человека новой болью, которая разрушит в нас простую вещь, которая давала нам жить. Если ее не было… тогда и жить нам было незачем. Я всегда думал, что судьба меня ненавидела, она всегда делала мне все, чтобы я на самом деле захотел себя убить, чтобы я нашел нож и разрезал себе глотку, чтобы я покинул этот мир и остался таким же куском дерьма, которому не было кому-то дела. Ты прости меня за эти слова, но только так я бы мог продолжать в это верить и ждать, когда это все-таки случится, мог бы по-настоящему это сделать, вот так просто смириться и попрощаться со своей жизнью… только моя участь захотела сделать все по-другому, объединив нас в одно целое. Наши судьбы хотели, чтобы мы встретились, чтобы сказать, что это не простая шутка. А простая для нас реальность. Если она все это время хотела этого… тогда… она сделала свое дело. Вот мы и встретились с тобой спустя столько времени знакомства, что уже никак нельзя опровергнуть, что это могло бы быть простой случайностью, Рикки. Не знаю, как так все вышло, теперь сложно сказать себе, что так все неожиданно сложилось. Та встреча не могла быть совпадением, я тогда что-то чувствовал, что тогда что-то было у нас общим… и понял, что она имела в виду. Нас встретило одно и то же пророчество.

Я все знал. Лучше стоит так сказать, что я чувствовал. Я все знал, что она знала, и то, что она не могла ни на йоту знать. Знал, как гроша стала для нас чем-то схожим между мной и самой ее. Рикки. И не только это знал. Я могу тысячу раз говорить, повествовать, что же я все-таки знал, только лучше осознавать не это, а то, как сложилась наша в настоящее время встреча. Как я тут оказался? С какими судьбами я тут? И самое главное, что, наверное, будет больше волновать, чем это… — почему я вообще здесь. И как бы я имел на это готовый ответ, только вот какое дело — Рикки не хотела понимать или думать, как так все получилось и как судьба связала нас, чтобы это могло произойти. Те вопросы не останутся без ответов. Сейчас их не будет.

— По традиции, к рассказу мертвому об успехах жизни должен говорить не только ты, но и тот, кто является лучом того незабываемого процветания. Знаю, что именно в этот день ты потеряла все, и точно знаю, что именно в этот день ты была не одна такая… когда наше счастье превратилось в проигрыш. Мне жаль, как твоя же жизнь сложилась вокруг тебя, и лучше сказать сразу, что мои сочувствия к тебе будут бесполезны, можно и так сказать, и по-другому… например, что сочувствовать тебе — попросту бесполезно. Это никак не поможет твоему сердцу, как физически, так и морально, вернуть все кусочки прошлого, которые она сломала, и вернуть их назад. Ни ему, ни другим чувствам жалости. Нет ничего лучшего сейчас, как сказать… что я, что только я сейчас, кто находится рядом с тобой, сильнее всех могу понимать, как это может быть больно, как внутренняя травма, которую будто обещали пришить, развязалась и широко раскрылась. Я тогда говорил об этом, как будто совсем для нас недавно, но будто так далеко от этого, когда успело прийти время, чтобы забыть об этом… — я тогда обещал, что никогда не смогу тебя бросить, не смогу тебя променять на что-то другое, если такой случай сможет прийти. Знай. Те слова и сейчас действительны. Люди никогда не смогут измениться, и то добро в человеке явно не окажется брошенным собственным хозяином, в котором оно и находится и по сей день. Я знаю тебя, как самого доброго, самого счастливого человека, который встал на пути к случаю своей смерти и жизни. Не все так однозначно, и какой бы ты не выбрала путь, я всегда дам тебе одуматься и дам снова тебе вспомнить, что я тебя никогда не смогу бросить. Кем бы я не был и что бы не произошло. И если все произойдет наоборот, что если у меня ничего не получится… то знай. Мне и жить в этом мире будет незачем.

…

…

Это и в правду красивые слова. Если вам не получилось нормально их прочитать, то прошу вас прочитать их вновь. Вы должны понять их смысл. Они действительно могли бы ей помочь понять многое, что она сумела забыть при том выборе, в котором будет летальных исход… но чтобы добавлять сейчас частицу бы, это должно вовсе не произойти. А оно как раз произошло. Значит, его попросту не нужно сделать. Значит, они действительно дали ей помочь, а та помощь дала Рикки понять, что она никак не смогла сказать ничего про эти слова, как кипела тем, чтобы все это соединить в один кусок текста и выплеснуть свою белиберду, где в нем будет гораздо больше эмоций, чем значения… но все это время могла обдуманно ответить на те, которые прозвучали последними перед моим несложным заключением. И продолжая реветь, она захотела сквозь слезы доказать мне, что даже так я был дураком, что я, как идиот, хочу лишить себя жизни, если ее не будет. Это слишком было романтично, но, с другой стороны, — идиотски.

— Д… д… дурак… н… не говори такого…

— Тебе лучше не стоит говорить мне то, что ты успела самой себе и не только наговорить.

— Это… это не то, о чем ты…

— Ты хочешь мне сказать, что это не так? Что я не об этом подумал? Я все слышал, Рикки.

— Ты… ты еще подслушивал…

— Подслушивать плохо, я сделал ошибку, и я это прекрасно осознаю, только порой такая мера становится не случайной, чтобы оказаться в действии правоты, чем лжи. Буду откровеннее с тобой, позволь тебя спросить вопреки тому, что ты бы мне не сказала. Твоя жизнь… действительно ли не имеет никакого для тебя значения?

— П… перестань такое говорить… пожалуйста…

Она явно не желала говорить о том, что, конечно, будет стыдным или ужасным для тех, кто сможет это тайно услышать. Даже самое простое от нас может казаться слишком ужасным, если кто-то сможет об этом узнать. Такова правда наших скромных тайн. Я был готов бесконечно извиняться как перед ней, так и самой ей за то, что смог сделать, что мои уши все сами услышали… но то, что они смогли расслышать без серьезных сил… мне точно не придется этого делать. А вовсе делать совсем другие меры, чтобы ей помочь.

…

— Когда мы что-то теряем, наша жизнь не может продолжать идти. Ты тогда сказала что-то про свой смысл жизни… если не возражаешь, то я могу тебе сказать, в чем же он таится.

— Будто ты знаешь… знаешь то… что никто не знает…

— Знаю. Ты, бесспорно, хочешь услышать от меня мое собственное мнение, иначе ты не была той, которую я знаю. Тебе не важен мой аргумент… тебе важно то, что я захочу тебе сказать.

…

Я был прав. Рикки ждала, когда я смогу ответить ей, плевав, насколько он может быть полезным или нисколько верным. Раз это будет сказано моим голосом, вся ложь может оказаться для нее тем, чтобы подумать над этим сильнее, чем могла подумать от других и даже от себя… а затем самой получать эту веру и правдивость.

— И в… в чем же…? В… в любви или в счастье…? Это… это просто глупости… такое… такое не может…

— Его попросту нет.

…

…

…

Для того, чтобы продолжить, вы должны почувствовать пятисекундную тишину. … Те пять секунд дались ей с беззащитности изведать на себе остановку моих… и ее слов, которые могли бы произнестись… и очень страшно вздрогнула. Ничего не значащие слова дали ей прийти к повторному шоку — это слово плохо подходит к описанию ее озадаченного переполоха, когда услышала это устрашающе непривычно от меня, и еще сильнее оно стало, когда в нем не было моего безличия. Его и капли не могло быть, все однажды страшное мной говорилось благодаря ему… а когда его не было… что… что это было такое…? Вот тогда Рикки почувствовала совсем другое ощущение от меня. Такого никогда не было. И оно смогло появиться. Перед ней показаться. Лишенная даром и одаренная своей избранностью омутину.

— Мы никак не являемся частью того, чтобы определять его с самого нашего рождения. Мы можем быть всеми, кем мы бы хотели стать: звездой всего мира, самым богатым или просто самым лучшим человеком из всех… только это ничего не означает. Мы показываем себя, как в процессе получения новых красок жизни, но никак не наше предназначение в этом мире. И если ты хочешь, чтобы он был, тогда… наш смысл жизни… — это и есть мы. Мы те люди, которые создаем его для себя, мы есть те, почему мы такие особенные среди других животных, которые остались ими. И если мы хотим понять разницу между нами и нашим принципами… — наш смысл жизни невозможно получить путем, где нужно стать тем, кто будет считать, что это и есть истинная точка ответа. Лишь наши чувства кажутся разумным решением нашего существования… это так на самом деле и есть. И я точно знаю твой смысл жизни. Именно твой, Рикки. Хочешь знать, какой же?

…

— Ты права. — она ничего не сказала. — Ты не хочешь знать. Ты должна.

…

— Это быть счастливой до последних своих долгих и замечательных лет.

…

…

— Б… быть… сч… аст… лив… счастливой…?

…

— Ты должна понимать, что ты никогда не старалась быть той, о какой несчастной девушке я говорю и о каком счастье я имею в виду. Чтобы его самовольно создать, оно должно было прийти к тебе… однако в добрых сказках бывает, что не все может быть добрым. Не все в мире так сказочно. И даже не твое здесь нахождение. И даже не твоя жизнь.

Сколько бы я не говорил, даже эти слова слишком сильно дали ей понять, каким-то чудесным чудом дали Рикке познать вновь каждое мое слово… и дать себе в разум новый рычаг, не дающий никакого сопротивления к собственному осознанию. Мои слова дали осознать, что все было так, как я и сказал. И я не мог ошибиться в том, в чем редко можно сделать ошибку. Она — счастливая девушка, которая при любых собственных или несобственных стараниях, как бы Рикки хотела просто жить, как и я тогда хотел просто жить, не сможет этого заполучить. Вот так ее судьба захотела с ней распорядиться. И это дало ей еще глубже почувствовать себя… и свои слезы. Просто у нее не получится, а если без него… ей предстоит это узнать. Можно назвать также нас двоих, ведь именно нам предстоит это узнать. Может, и другим тоже суждено, только они никак не вписываются в наше созданное вдвоем и другими, слегка знакомыми пару мгновений людьми, историю о том, кто мы все же такие.

…

Хоть и ее одинокий покой вмешался я, что я повсеместно поменял все, что было тогда без меня и без тех, кто был рядом с ней, Рикки не могла не прекратить плакать, где рефлекс, чтобы перестать делать это, у нее больше не работал, когда перед ней стоял тот, по которому та остановка почему-то не прекращалась, будто давало повод не сдерживать себя. Я помню много раз, как она являлась хрупкой дурехой, которая не получила в себе способность каждый раз реветь, ей, к удивлению, умудрялось за маленький период сохранить как-то в себе то, что будто хранилось больше, чем то малое число времени. Ее слезы все еще шли, они и не останавливались, не говоря ни капли в их значении про них, когда сам их слышал и продолжал слышать, только оно не давало мне повода отвлечься на это. Я так считал, но не иначе, как совсем по-другому, считала сама Рикки. Столько раз выпуская их возле меня… она не могла привыкнуть к тому, что она, казалось, передо мной слабее всех, кого нужно сильнее всего жалеть.

— Ты… ты прости меня, чт… что тебе раз за разом приходится смотреть на это… прости пожалуйста…

— Твое право делать это, только ты имеешь этим управлять и решать. Нечего тут передо мной снова без причины извиняться.

— Знаю… но так… так не должно быть… кому будет нравится, когда перед тобой каждый раз, как дитя, плачет обычная неудачница, которая только и умеет, что рыдать…?

— Лучше назвать ту неудачницу просто девушкой. И так же сказать, что у этой девушки есть ее неповторимое для повторения имя. Я его знаю… знаю, через что оно прошло. Ее зовут Рикки, и она имеет не только для одного себя ценность, чтобы сказать ни слова о том, какая ты по-настоящему. Твои слезы… только так я вижу, как ты готова стараться облегчить свое угнетение. Я тут не тот, чтобы тебя за это как-то по-другому ценить.

Сказав слишком смылено, это дало ей слегка не понять это и дать себе на погружение чутка успокоить себя, отвлечь то чувство, отвечающее за получением другого чувства, которое Рикки получала от своего плача, где она чувствовала многое, что не нужно сейчас чувствовать. Взять бы в пример про ушедший шок и про другие мысли, которые плавно становились больше не основным планом в своем сознании, а как иррелевантное решение, как они уходили из нее, но слезы все равно в ней оставались открытыми, чтобы они продолжали литься, никак их не останавливая, хоть они не были уже такими быстрыми, как ранее.

…

— Тот вчерашний день… из-за этого ты не могла сдерживать себя?

Я произнес вопрос. Недавно я второстепенно говорил про ее вчерашние слезы, сделанные тогда передо мной на своей же кроватке, плача из-за того, кого больше нет, вспоминая их тогда не так, как полностью сейчас, и для меня стало вопросом, что тогда это было. Это точно были не просто слезы… или все же были? Глядя в настоящее, все больше становится непонятным и тем временем понятным, в том числе, что это же было. Я сам был готов удивляться, что в них, то, что сейчас выпускала… что и вчера, и позавчера… имелся разный смысл и вид. На ее дне рождения слезы были весьма скрытными и более неподходящими, чтобы показывать перед поздравительными словами ее бабушки и безупречного торта. Вчера они были слишком легкими, как так ее мозг сам того не понимал, что делал. А сейчас… не сказать бы, что они были тоже открытыми и что ничего ей не мешало их распустить… но что-то тут было не так.

Рикки сама забыла, что тогда было, но лишь из-за одного воспоминания в ее слезах появилось еле-как заметное смущение, что я все еще об этом помнил и дал напомнить ей. Она не знала ответа, однако не сможет ничего сказать про то, что было тогда, а что было сейчас.

— Тог… — она, где ее нос был забыт соплями, шмыгнула им, что, заведомо, ей слегка помогло. — Тогда… й… я… была непонятной… что сама ничего не помню…

— Что значит… непонятной? В твоем понимании, вчера ты не была столь…

— Тогда я не могла ничего.

…

Я дал ей ответить до конца.

— Я… я еще не могла понять, какой завтра будет именно день… Сквозь все хорошее… я… я забыла о нем… забыла, что новое утро не будет таким, каким я готова летом ждать. Тогда… я не могла представить, насколько же это чертовски больно чувствовать его год за годом… и это снова случилось… снова… снова… и… и… и снова…

Эти слова ответили мне, но при этом сделали только все хуже самой себе. Сама того не понимая, что говорила и как эти слова сделают для нее возвращенный эффект плача — это дало ей вернуть тот усиленный плач, который на время прекратился и остался простым. Ее слезы снова усилились, не понимая, как столько вообще могло быть в ней. Рикки была удивительна в драме, пока тот плач не был громким — просто те капельки начали вновь быстрее выходить из ее глаз, чувствуя, как они быстро текли по ее щекам, а затем на землю, а они на подземную почву.

В тот момент, возможно, не до всех могло дойти, что нужно делать в таком моменте, когда перед тобой на коленях сидит, стоит даже назвать по-другому, как лежит на мокрой земле плачущая девушка, которую ты определенно знаешь в своей жизни, понимая, что она больше, чем просто знающая в твоей просто жизни. Я хотел ее успокоить, успокоить печальную Рикки, где от одного лишь взгляда мне самому захочется произвести слезы, хотел утешить ее и сделать это с самого начала, когда ее слезы начали выпускаться, — каждый бы нормальный человек сделал бы это, чтобы успокоить того, кому это было необходимо нужно, чтобы та слезливая истерика смогла слегка утихнуть… мы можем это сделать, ведь нам никто это не запрещает и не скажет, что этого не стоит делать… только мы не понимаем, ради чего мы сможем это сделать.

Человек никогда не может быть открытым: я сейчас не говорю про то, каким он может быть открытым либо для кого-то, либо для всех, — сейчас я говорю то, что мы сможем скрывать в себе, или то, что остается в нас до последних дней и, по большей части, последних лет в собственном теле, как собственная от всех взаперти тайна. Его проще назвать остатком немногого, как от чего-то… но от чего именно? Что это может быть?... Многим чем. Это может быть болью, может быть сильнее, чем та боль, что может ранить нас, а мы этого не увидим и не сможем долгое время даже замечать той внутренней раны, как мы вовсе этого не сможем ее почувствовать, может быть единственный в нас сожалением, а может и попросту чем-то другим, что сложно представить в первые секунды такого непростого раздумья. И его не должно быть в нас, мы однажды должны его убрать из себя, и чтобы это сделать… нужно самим это понять. Для кого-то это изменить себя, для кого это что-то другое… но для немногих… — это заставить в себе выплеснуть слезы, которые могут взять с собой то, что сможет при выходе зацепить. В таких моментах стоит понимать, хотим ли мы сделать человеку лучше… или нет. Если да — то мы для этого попросту не нужны. Как бы сказать, что ненужны… в какой-то степени и нужны, чтобы тот человек понимал, что он не одинок. И большего от нас он точно не будет ждать. Не будет этого хотеть. Коль мы захотим этого.

…

Не знаю, что могло быть, что могла подумать или решиться на что-то Рикки, что я бы мог придумать сам и сделать ситуацию проще и спокойнее, как, находясь в месте, где уже точно не было больше никого, мы были одни, с одним зонтом, держа его над ней, только сейчас, в набитом полностью своими уходящими слезами сознании Рикки, не думая все это время ни о чем, каждый раз слушая каждое мое слово… вспомнила обо мне с помощью моих знаков нахождения здесь. Я был тут, она вмиг заметила, как размытое осознание этого ушло, точнее сказать, что она и так знала, что я тут, только она вспомнила о том, что я сделал ей, чтобы она не продолжала промокать, когда я сам стоял возле нее, когда тот зонт не был направлен на меня, полностью покрывая именно ее от дождя, но не меня, выбрав это решение только с одной целью — уберечь ее саму. Я был открыт, стоял посреди открытого от туч неба, где каждая падающая на меня капелька не врезалась во что-то другое, как исключительно на меня самого, когда они тысячу раз упали на меня, при этом не сказав ни слова, чтобы сказать это, как и попросту подумать о том, чтобы это произнести. Зонт защищал только ее, только над Рикки находилась опора защиты от плохих намерений, из-за которых ей может стать хуже в плане простуды.

Ее слезы отчасти смогли на время прекратиться. Чтобы такое случилось, она не успокаивала себя… она сделала это лишь ради того, чтобы я не стоял под дождем ради нее.

— Не будь героем, который хочет сделать добро только другому. Прикройся тоже зонтом. Промокнешь же. Ты тоже подумай о себе, дурак.

— Я и так промок. Ничего не измениться, если промокну еще сильнее. От этого со мной ничего не изменится.

— Видеть, как все это ради меня… я… я не могу себе позволить, чтобы с тобой что-то из-за меня случилось. Я не хочу… чтобы так было на самом деле. Не думай только обо мне, ничего бы со мной не изменилось, если…

— Если что? Не прикрыл бы тебя своим зонтом? Не глупи, дуреха ты моя, уж ты слишком захотела снова провести со мной время у тебя дома, также ухаживая за тобой, как за младшей сестренкой)

— Никакая я тебе не сестренка… — Рикки попыталась мне возразить, да и по ее тону речи это было слышно, но все равно чего-то не хватало, когда оно не было таким, каким можно было сделать без слез.

— А я думаю, что ты и есть она. Только нас отличает одна вещь, что мы разделены друг от друга каждое утро и каждую ночь. Интересно, как будет пониматься, что с тобой всегда будет старший братик?

— Дурак… не давай мне представлять такую глупость…

— А еще говорить каждый раз вместо моего имени: «Доброе утро, братик», или: «Сладкий снов, самый лучший брат на свете».

— Какой все же ты и в правду дурак… д… д-дурище…

…

Это дало ей перестать делать многое, что она тогда делала, — от моих глупостей ее небольшая улыбка дала ей сделать разочарованное, но в то же время одно хихиканье, которое она не могла не сделать. Под те слова, не про те, а про ее возможности — это я имел в виду ее саму, в которой слезы даже после небольшого успокоения вновь шли, сначала одна капелька, затем через пару секунд, становившиеся до десяти и даже больше, другая капля ее слезинки. В ней могла уйти полная безысходность, которая была в ней до меня, когда меня тут вовсе не было, Рикки стала менее эмоциональной, как тогда, однако я не хотел всем этим рассказать вместе с простой альтернативой — дать ей почувствовать в такой трудный момент свое любое и точно невредимое для нее возмущение. Что тогда было вначале… может казаться не таким уж страшным… но для меня это было похоже на это.

— Признаться тебе, мне было вчера ужасно, когда я видел тебя такой, и в каком-то моменте даже испугался, что могло быть с тобой еще ужаснее, если такое могло бы еще сильнее случиться.

— Все тогда обошлось… не нужно говорить это вновь.

— Дай Бог, что так. Лучше не стоит забывать самое главное — к счастью. Все, по твоим словам, обошлось, потому в твою ждущую помощь и в твои мучительные страдания пришел я. Что ни говори, другого я не мог сделать, как не оставить тебя одну, что тогда бы ты мне не написала. Вот те слова еще сильнее испугали меня перед тем, как я смог все понять. Уж дается тебе такого безличного человека напугать, Рикки — я тогда действительно вздрогнул от испуга.

— П… прости за это… прости за то, что я тебе прислала… мне… мне самой сейчас из-за этого стыдно…

— Тебе еще удается за это извиняться… — то, за что она мне извинялась, спросить бы мне саму ее, почему она должна вообще это делать. — Знаешь, мне всегда было интересно, сейчас это, тем более, что у тебя может находиться в голове. Целая загадка.

Мы продолжали об этом говорить, забыв, что тогда просила меня Рикки сделать. Я все еще стоял под дождем, никак не намереваясь сделать то, что она меня попросила. В моем случае это считалось как приказ, в котором я никак не возражал и всегда должен был исполнять, но в каких-то ее указаниях не было значения, чтобы иметь схожесть с моей точкой зрения.

Она не могла ждать, когда я смогу еще сильнее обмокнуть, взяв с собой зонт, при этом не используя его для своих целей.

— Пожалуйста, не давай мне сожалеть, что ты снова выбрал меня, чтобы сделать мне лучше, а не себя.

— Это то, что находится у тебя в голове?

— Это просьба перестать мокнуть ради меня. Ты как будто специально уходишь от того, чтобы я не переживала о тебе. Это… этого не стоит того, Кайоши.

— Если смотреть на тебя, на твою боль… и на все-превсе, то это еще как стоит того.

— Я тебя не прошу большего, как самому не промокать.

— Мне довольно тут атмосферно стоять. Даже просторно. Честно сказать, мне самой нравится, когда те капли падают на меня, ощущать их и их освежающие крупинки воды, и смотреть, что они не падают на тебя, кому это не надо.

— Дурак… — даже так, когда она плакала и была в таком тяжелом в плане ее морали состоянии, те слова слегка ее размешили, когда по ним видно, что я этого добивался, что она сумела трижды обозвать меня дураком, что стало для меня делом привычки услышать, но все это, кроме уже сказанных слов, внезапно в ней ушло. — Я тебя прошу. Кайоши… пожалуйста…

…

Ее слова стали большой и жалостной просьбой, в нем все было жалостно, от каждого слова, прося перестать играть якобы главного героя и спасителя. Не знаю, зачем она тогда вовсе это сказала, мое право любить то, что многие недолюбливают, однако… раз она просила — раз Рикки просила, и что бы я ей не отвечал, стояла все это время на своем, то и мне нельзя было это проигнорировать. Я подошел к ней ближе, фиксированно держа руку с зонтом в таком положении и в месте, где он долгое время находился, и присел к ней рядышком с правой для нее стороны, сев при этом на корточки, где теперь я из-за небольшого размера черного зонта, предназначенный для одного или двух человек, был слишком сильно близок к ней, все равно давая ей больше простора, потому как не мог по-иному, чтобы она не чувствовала ничего лишнего из-за меня, еще не понимая и так не сумев понять, что от меня ничего лишнего не могло быть ни в малейшей степени вовсе. Рикки смогла слегка обсохнуть, когда капли дождя перестали на нее капать, пока перед ней начал сидеть на пару сантиметров от нее весь, будто облитый с помощью пятилитровой канистрой или намного больше, как облитый с помощью двухсотлитровой бочки, я.

— Тебе нравится, когда я перед тобой полностью промокший?

— Это точно будет лучше, чем продолжать там стоять… ради меня…

— Не повторяй одно и то же, сама же не ответишь себе, как в таком случае мне не сделать это ради того, кому это необходимо?

— Тебе не стоило вовсе там стоять и промокать… это… это еще как неправильно…

— Кому как. Вот я считаю, что тут неправильного ничего нет. У меня странные причудности к дождю, я люблю же его, и ни о каких последствиях не может идти речь, когда тут любовь к природному явлению, а не тому, что может этим скрываться.

— Только не около меня… когда я буду слышать каждую новую секунду, как ты готов мокнуть, а собственный зонт держать не на себя. Я… я не могу так, прости. Лучше так, чем… чем… чем не так…

Я начал с ней обсуждать совсем другое, что могло быть в ней, и если я смог повторить эти слова, сказанные сверху, то это означало не так многое, как то, что я не намеревался оставить ее одну, особенно молча, ничего не говоря, зная, что она знает меня как того, кто готов поддержать человека. Даже в таком формате происходящего. Грустить я определенно не собирался, после всего, что я смог услышать: подслушивал ли я или нет — я не давал ей и подумать об этом, чтобы хоть раз она бы смогла такое при мне сказать. Сказать… что готова умереть. Это страшное слово… не только для всех… но и в особенности страшнее всех его боится услышать именно тот… кто готов на все, чтобы она была счастлива всю жизнь. И жизнь ее не может вот так остановиться. Потому, сколько бы на это не тратил я времени, урок я точно дам ей усвоить.

…

Я могу понять свои слова по-другому, по какой-то части даже лучше, чем немногое, они шли лишь по одному принципу, ведь других то попросту не было, — я, как тот, кто все понимал и готов всегда быть возле нее, пытался облегчить ситуацию, которая продолжала в нас находиться, и тут лучше будет уточнить, что только у Рикки, но если что-то у одного будет, вплоть до тех страданий, с которыми нельзя поделиться, то это будет и у другого. Все-таки мы привыкли друг к другу, что сможет такое сделать. Мы действительно можем понять друг друга, как с помощью определенной магии поделиться всем тем, что порой сложно лично раскрыть. Она, наполненная своей печалью и собственным прошлым, сама хотела мне этим помочь, сама хотела перестать реветь, перестать выпускать свои слезы, до конца успокоиться и понять, что она смогла бы справиться с этим, чтобы все было не таким уж и серьезным, чтобы вот так сильно могло бы все это время казаться плачевным и сверхпечальным… то, сказав тогда про наши возможности… я не сказал про то, что и даже сейчас не могу в ней помочь. По своей воле остановить ее плакать, как ее слезы от одного неизвестного прикосновения продолжали литься, даже не по ее желанному решению. И даже сама Рикки не понимала, почему.

— Не могу понять… почему… почему я не могу остановиться… Будто… будто неловко… будто… будто и…

— Будто ты не должна останавливаться.

…

— Не… н… не должна…? — она точно не поняла меня, как и мой простой совет.

— Ты тогда говорила, если не тогда, то когда-то, то ли я, то ли ты, что лучшим решением будет выплеснуть все наружу, нежели копить в себе всю жизнь. Наверное, будто все-таки я это говорил, но это не важно. Лучше сейчас, чем позже каждый раз видеть тебя такой… видеть, как ты готова хранить в себе и не пытаться избавиться от всего, что может в тебе находиться. Я не хочу тебя такой видеть. Всегда не хотел этого, и сейчас это никакое исключение для моей жизни с тобой. Ты не просто для меня человек, чтобы молчать об этом и ничего самому не делать. Я видел тебя полностью, видел все твои слезы, видел все твои возмущения и смущения… но… знаешь, во всем этом есть одно, что я хочу больше всего видеть. Знаешь, что это может быть?… Это твое счастье. Я хочу видеть его больше, чем все это. И чтобы этого достичь, ты не должна оставлять все это в себе. Убери это. Убери это из всех сил. Если тебе нужно прижаться ко мне, как бы тебе не было от этого смущенно… сделай это. Сделай все, что ты должна самой решиться, и что бы ты на считала… от твоего решения я не скажу ни одного недовольства в твою сторону. Если хочешь этого, я готов принять это, и если хочешь этого на самом деле… я буду ради тебя молчать и находиться с тобой столько, сколько ты сама захочешь. Только понимай. Тебе решать, хочешь ли ты чувствовать мое переживание к тебе… или все то, что мне не все равно на твою боль и на твои самые прекрасные из всех чувства. Ты должна лишь одно понять и сделать. Избавься от этого мучения раз и навсегда.

Раз и навсегда, увы, никогда не получится. Ни у меня это не получится достичь, ни у самой опечаленной этим бесконечным вопросом, каждый раз искав ответ, Рикки, которая до меня много раз старалась. Но кто бы мог снова подумать, что каждое слово в таком для нее ужасном для печали или от нее ситуации из всех моих других сказанных слов… могут повлиять на нее. И сейчас те слова изменили то, что ей не давало ни разу сделать, когда в ее глазах однажды появлялись уже непростые капли слез. Ей было все равно, рядом ли я или нет, Рикки не понимала, почему они все еще текут по ее щеке, да и я сам тоже.

Стоит учесть, что когда я говорил про то, чтобы избавиться от того, что в ней сейчас пополнялось раз и навсегда, никак не заметив это, я дал ей возможность оказаться для нее важной частью, чтобы это совершить. Когда она своим сухим плечом прикоснулась на мою мокрую руку, я быстро понял, что она это сделала не просто так, что это движение оказалось случайным. Я быстро понял, что она хотела, чтобы я сделал в такой невеселый момент, чтобы помочь ей тем, о чем я тогда ей говорил. Помочь ей избавиться от неважной части, находящиеся в ее теле, чтобы она смогла наконец приобрести покой. Тут неясно понятно, что она хотела, чтобы я ее приобнял, не думая о том, что сама может стать мокрой, прикоснувшись на мокрого меня — тогда я был полностью мокрым, во мне не было ни одного сантиметра сухого места, как от меня, от моих волос и много еще чего текли капли воды, которыми раньше были капли дождя. Рикки ждала, когда она сможет полностью обхватить меня, сама понимая, каким я мог быть холодным от дождя, хотела меня, как бы это глупо не звучало, согреть меня.

Я недолго думал, чтобы по ее намерениям поднять свою левую руку и дать понять, что я делал все правильно, как она желала, веря, что я могу понять ее и то, что она на самом деле от меня ждала и хотела. Если другие не могли сделать этого, не могли бы понять, находясь в таком моменте, то я, кто бы мог подумать, был значительным исключением в ее жизни и понимании, кому она на все свои сто процентов жизни доверяла. Обняв ее одной рукой, Рикки не могла сама долго думать о том, что ей нужно сделать в ответ — она еще как знала, что нужно, она просто не могла придумать ничего лучшего перед тем, как не смогла сдержаться, как повернулась ко мне… всем своим телом в мою сторону… и двумя руками обняла меня полностью, слыша, как ее слезы текли, слыша, как они бесшумно текли по ее уже уставшим щекам, спровоцировав их еще сильнее как своими, так и ее действиями наших уже взаимных и крепких объятий. Моя рука продолжала держать зонт, только она смогла обнять ее также полностью в ответ на ее целенаправленные и обнятые движения, понимая, что это ее успокаивало. Она хотела простого покоя, мрачного, грустного… но со мной. И я не оставил ее без этого. Та самая левая рука не осталась без дела, которая была свободна, и начала гладить ее по головке, потому как я знал, что только это ей нравилось больше, и не только в такой трагичный момент ее осознания.

— Все будет хорошо. Я могу это тебе уверять. И обязуюсь это любыми способами обещать. Ради тебя это точно.

Рикки тихо ревела, хоть и понимала, что она была готова выплеснуть все, что накопилось за этот год, чтобы, делая это миллион раз, тот остаток наконец ушел из нее и больше, а если не так, что, к сожалению, не навсегда, то просто очень сильно надолго. Она и этому была не против, главное — получить то, что будет за ним. В каком-то случае его можно назвать ее спокойным и точно не мрачным покоем. Она плакала, вернула те слезы, которые стремительно текли, слегка попадая на меня, но я и языком не пошевелил, чтобы сказать что-нибудь по поводу этого. Рикки рыдала, а я в это время молчал, пока я слышал все это и хотел ей счастливо показать, как ее слезы не безразличны мне, что я не тот, кто якобы готов терпеть ее эмоции, будто каждый раз казалось, что такая мера была необходима. И она была в действительности необходима, чтобы хотеть видеть ее спокойно… чтобы она смогла после всего этого трагичного и печального… по-настоящему улыбнуться мне, сказав, что все хорошо. Она ревела, когда ей приходилось чуть громче продолжать делать это, ведь из-за дождя для нее или для кого-то еще, кроме нее, но не кроме меня, ничего не было слышно. Те тысячи возле нас капали громче других каплей, идущих возле меня, и Рикки не хотела их слышать. Она хотела слышать те, которые могут ей сильно помочь.

Я не мог большего, ведь, несмотря на это, другого выбора у меня конкретного нет и все это время не было и не будет, как с чистой душой, которая столько лет старалась понять то, что могла бы понять с легкостью с самого начала собственной жизни, обнимать ее, поглаживая также ее мягкие волосы, где мне остается лишь удивляться, как они могут быть такими мягкими каждый раз, как будто тот каждый раз был вечным и прекрасным, пытаясь это понять совместно с тем самым чувством внутри меня и ее нежности, и малой от меня необходимой добродушности. Не только этого я хотел чувствовать и понимать, когда буду находиться рядом с ней, в то время, обнимая меня, Рикки лишь сдерживала себя определенно не потому, что она не готова избавиться из себя от всего, что в ней было, а от нелишнего того, что не могло дать ей делать это громче остального, чтобы не повторять судьбу, как там тогда, в школе, вдвоем. Слыша вместе с этим разбивающиеся об пол дождь, я слышал именно не его, а его капли, но даже так, что ни говори или не поправляй, тот плач был совсем беззвучным посреди всего, что мы были здесь одни.

Тут не будет больше никакого лучшего окончания наших объятий — они шли, и мы точно не думали о том, что они могли бы что-то значить в такой момент происходящего и идущего времени. Они по-настоящему ничего не значили, в них может таиться некоторые типы различия, и то, по большей части, две — повседневность… и самое наилучшее, чем это. Это могло быть все, что только было с нами. Это помогло Рикке давить на собственную жалость, которая продолжала ей рыдать, те слезы сложно назвать, что они за что-то проливались… но это необъяснимо возможно и дело не в том, что это дало к началу их появлению в ее кончиках глазах, а в том… что в них скрывалось. Это должны были быть счастливые слова, что я всегда буду рядом с ней, несмотря ни на что, что может казаться для нее плохим и одиночным, где мне придется еще много объяснить, что оставил на потом и на определенные размышления… — все это должны быть концом, где я бы смог сказать еще намного лучше слова и намного красивее, чем могло бы сейчас казаться, и перейти к тому, что окажется поистине настоящим, чем сейчас… но в тот момент… в тот неширокий для простора случай из всех случаев случайности… все поменялось… когда небольшая истина, которая пряталась все это время… все эти полгода… и, возможно, вовсе девять лет… дало мне… как глупому и незрячему… убедиться в одном остатке существования во мне… и в том, кого я обнимал… небольшой ответ к давней во мне загадке. И тот ответ касался, помимо меня… и саму Рикки.

Я уже забыл, когда в далеком прошлом, когда это было когда-то, я ждал то, что должно было показать мне, что моя жизнь продолжалась не просто так. Когда я впервые оказался в этом мире, в этом измерении, я сразу почувствовал не то, что всегда привык чувствовать… это было большим… это было невообразимым… это… это… это было тем, что дало в первый раз убедиться, что поиски повседневного человека закончились. Я не мог тогда поверить, и спустя многие месяцы, оказавшись в месте, которое находилось на школьной территории, на простой кладовке, оказавшись там не один, когда я смог узнать небольшой секрет Рикки, когда тот секрет посмотрел на меня — это был ее глаз, который дал мне вторую подсказку, что сомнения… — это мой чертов враг.

К чему это все? Те открытия… они же не могут быть простым совпадением? Конечно же нет. С самого первого дня судьба, которая играла со мной, как тот, кто готов смотреть смертельные бои на смерть, захотела поиграться со мной, и тогда она выбрала простую игру смертных — кошки-мышки. Мне не пришлось за кем-то гнаться, от меня лишь требовалось вообще ничего — просто жить в повседневной жизни… — но тогда смысл этой игры? Не знаю. Не я ее начал и дал себе позволить принять ее, моя участь всегда хотела видеть, как через все препятствия я буду идти до конца и смогу стать счастливым — встретить Рикки… живую… именно ту… которая передо мной была. Те подсказки, как вознаграждение за выигрыш… в чем его смысл? В чем смысл того, что он мне давал? Возможно, я смог это понять. Те подсказки — это продолжение моей жизни, это конкретно и больше ничего то, что даст мне встать ступор, когда я буду каждый раз понимать, что то, что находится каждый уже новый для меня день… это реальность. Настоящая никакая не паршивая для фальшивки. Я никогда бы не рассказывал это без единственного фактора, который все объяснял, но, рассказывая все это, плавно к чему-то подходя… что же это?… Перед началом представьте паузу, я хочу ее сделать — я хотел бы ее сделать, чтобы наконец это сказать, где она точно бы подошла сюда, только я не успел с необходимым моментом временного интервала, или попросту назвать легче все это пустым и неудачным совпадением.

Тогда… лучше не так начать… — ведь именно тогда, находясь возле нее, находясь возле того, кто находился возле той могилки, ради которой Рикки осталась тут находиться, несмотря ни на какую силу дождя, мои глаза не были закрыты и ждали, когда ей сможет стать хорошо. Они просто глядели на все, у них не было никакой задачи, чтобы что-то тщательно осмотреть, они не были все это время в таком положении, где не было ничего видно. Они просто были направлены в неизвестное куда… а затем… в один момент неожиданного заголовка своего много раз сказанного и не только моего осознания… они смогли посмотреть в незначительное место, чтобы хоть как-то подсчитать, что то что-то могло означать. Там ничего не было особенного, по крайней мере для меня, когда для Рикки это было в памяти навсегда. Я говорил про то, что было написано в той могиле, предназначена лишь для двух человек. Там ничего не было написано, кроме имен ее собственных и погибших родителей.

Ее родного отца звали Масару.

Ее родную мать звали Юмико.

Наверное, от этого нет смысла, как уже сказал — эти имена останутся в сердце их дочери Рикки навсегда, что бы не дало ей этого забыть. Это было невозможным, хоть сотри память… то, что сделало бы это, попросту сломалась, а ее память осталась сохраненной. Но таков я, что готов видеть простое… простое… простое…? Это… это больше, чем просто имена, они не могут ничего не значить… если это было то, что казалось простым именем ее матери и имени ее отца. В тех словах про намек на мои сомнения не оказались простыми вбросом, я хотел… я хотел лишь одного… я хотел… хотел… хотел… — я уже ничего не хотел… я уже ничего не хочу… я перестал… перестал этого хотеть… когда я увидел больше, чем просто неоднородные имена. Ведь они не могут быть там без того, что было у них однородным. Не могли быть без их фамилии.

Ту фамилию я смог подзабыть, подзабыть в те дни, где мой разум думал не о том, что якобы должны думать всегда, что бы то ни было, то, что можно назвать по моему безличию, забыть простое слово… я никогда себе не смог бы посметь, да даже вместе с этим приблизиться к тому, чтобы это понять, что это смогло произойти. Что бы со мной не произошло, те начинающиеся буквы останутся в моей голове навсегда, те, которые я произносил девять лет назад, которые я мог редко, очень редко, настолько, насколько это было принужденным произносить в настоящем. То слово, характеризующее как простую японскую фамилию… будет для меня означать не просто ее. И не зря. И, черт побери, ожидая однажды подсказку, чтобы раз и, черт возьми, навсегда понять, что мой смысл жизни… сможет встать возле меня, как инородное тело, которое станет живым, приобретет свой неизвестный облик черноты и сможет сказать мне… сказать мне словами… сказать мне лицом к лицу… что мой путь стольких лет поисков… в конечном счете… наконец завершился. Хоть и говорил, что все и так было законченным, я еще не понимал, что смог это признать до конца. И теперь тот момент настал, чтобы что-то начатое… стало завершенным. Наконец.

Я снова ее увидел — увидел каждую букву той фамилии, идущая в правильном порядке без ошибок, где я захотел ее прочитать сном и снова… и это все больше и больше давало мне встать ступор, когда я вовсе не шевелился… но чтобы это смогло привести к невесомым последствиям, которые могли начаться делаться внутри меня. Не в самом теле — в самом безличном сознании. Оно не было всегда таким, не был всегда таким безличным, в те счастливые и детские для шестилетнего меня такого не было… а теперь стало. Это уже никак не изменить. Так я думал и так буду думать всю жизнь, не ожидая, что даже чудо сможет раз и навсегда убрать это из меня. Ту старую фамилию, которая произнесла мне со своим же значительным и по сей день именем шестилетняя девочка, которая оказалась со мной в запертом месте, где мы еще не представляли, как наша жизнь окажется реальностью наших дьяволов… я снова ее прочитал, и я снова осознал, что все это не было никаким простым и пустым для нового этапа повседневности совпадением. Тогда свою фамилию «Накано» Рикки заполучила у своей бабушки, при этом потеряв свою первую и поистине первоначальную для такой истории фамилию, доставшаяся от своих родных родителей, а от кого они ее заполучили… — это уже не то, отчем нужно говорить. Они имели ее, та фамилия была написана там. Перед ихними именами. И я ее прочитал. Теперь я больше ничего не могу сказать, как то, что за фамилия там была. Гадать долго не придется. Она была сказана с самого начала истории. С самого начала. С первой главы. Это была Накагава.

Ее отец был Накагава Масару.

Ее мать была Накагава Юмико.

А она, наша главная героиня всего произведения, была тогда Накагава Рикки.

Та самая Накагава, только, увы, не та самая Рикки, которая имела ту историческую для истории фамилию, которую я встретил девять лет назад перед тем, как смогу увидеть собственных крах великого и смертного носителя. Увидеть саму смерть давно умершей шестилетней девочки и ее прощания из этой истории, которое точно не окажется прощальным навсегда, на веки чему-то вечному, как моему навсегда избранному во что бы то мне это ни стало обещанию.

…

…

< … >

Я действительно хотел начать новую строку не так, как всегда умел, все мои старания уже перебиты этим, что сам я вымотался. Я не могу себе позволить еще больше, чем нужно, иметь при себе возможность якобы сказать, что это не могло идти вечность, что когда-нибудь что-то закончится, а после этого что-то появится не долгожданное будущее. Здесь уже не будет столько драмы, как там, я мог бы вновь рассказывать про нее, как ее слезы казались последними каплями, которые могли бы находиться внутри нее, как, не переставая все это время ее обнимать, Рикки крепко обнимала меня в ответ, ничего мне не говоря… пока все это закончилось. Все наши слишком плачевные взаимодействия прекратились. Это шло очень долго, по большой части, мы попросту находились в неподвижном состоянии, не отпуская долгое время друг друга, где звук ее слез будто перестал звучать — и это «будто» не оказалось им. Спустя большое время, когда дождь не останавливался, был слышен только его. В Рикки давно все вышло, и в минуту ни каким образом не могло вытечь из ее глаз и того, где хранились ее плач, и теперь, больше не имея этого, в ней осталось всего лишь сломанное чувство своего смысла жизни: ее глаза потемнели, тот сверкающий голубой оттенок был еще в ней, ведь если ее не было… — это было только у мертвых. Но даже его было вовсе мало… но был… и я желал большего, чтобы он вовсе не мог пропасть в ее очаровании очей. Увидеть, как они смогут потухнуть до конца… это увидеть снова… только уже не девять лет тому назад…

По истечению времени, когда успело пролиться множество других каплей, когда в тех других продолжались и никак не останавливались, как дождь… простите… теперь уже ливень, мы не могли уже тут продолжать находиться, — то траченное время, когда мы тут еще находились, действительно было неважное и словно идущий на убыль, не осталось других причин, чтобы сказать себе, почему мы еще здесь. Я давно понимал, что нужно отсюда было выходить — поймите меня правильно, не каждый захочет так быстро побыть с теми, кого больше нет, и так легко вернуться обратно, если сюда прибавить то, что это суждено лишь раз в год, то я вовсе не должен ничего говорить… только, сколько ни говори, это место кишело всякими разновидностями боли и печали, которые цеплялись в Рикки и больше не собирались отцепляться от нее, от такой добычи, как она. Благодаря всем рассказанным факторам, мне было и жалко ее, и жалко еще в том, как такой шанс она имела лишь один, пока в нем имелись все ужасное, где ей придется терпеть. Потерпеть тут никак не получится — они дали ей повод подумать не о том, ведь, не оказавшись здесь, Рикки бы не смогла сказать, что захочет однажды решиться на то, чтобы покончить с собой.

Если меня не было — и так уже было понятно, что было. Я не хочу говорить это раз за разом, хочу всего лишь сказать, что немногое может являться судьбой, что я вовремя пришел. Я не был готов к этому — что было, то уже стало, и я снова вернусь к своим словам, что пора было отсюда уходить. Рикки сама не могла подумать об этом, мы тут находились слишком много… пока спустя то время наши мысли стали наконец схожими. Мы оба устали от нахождения возле мокрой и холодной земли, мы должны отсюда уйти, и понимая, насколько путь домой будет долгим, сразу туда, чтобы с нами не могло еще произойти многого и ужасного, добавляя в этот факт то, что уже никак не было известно, как Рикки могла бы самостоятельно дойти до дома, если бы я не оказался тут.

Она все-таки решилась на простую вещь, но та вещь первоначально была самой сложной, чтобы сделать. Покинуть кладбище и, глядя на новые и неожиданные обстоятельства, покинуть это место вместе с тем, кого она в те минуты… и даже будет стоит назвать часы… не ждала. Покинуть вместе со мной. Тогда, оказавшись перед ней в первые секунды, все то, что она чувствовала, все это было видно на ее лице… только сейчас, смотря на нее, на ее прекрасное личико… те глаза уже ничего не могли мне показать, да и то, что было еще, не говоря уже про них. Ни улыбки, ни вовсе одной эмоции, в которой она всегда была радостной девушкой. Тот взгляд, как и само ее лицо, последний раз меньше минуты смотрела на могилу своих родителей и не знала, что ей нужно было сказать напоследок. Она не могла оставить без прощания, она всегда делала это, желала хорошего и самого наилучшего… только вот спросить… кому она это говорила? Себе… или тем, кто уже никогда не вернется? Только она знает ответ, что тут верное. И будет загадочным сказать, что она сама не знала, кому именно. Но ей было не столь важно, как не дать себе не сделать это.

В ее глазах ничего не было — как уже сказал, мне не сложно это повторить, ведь это будет нужным, и то значение ее, на первый взгляд, пустых глаз будет основной частью моей борьбы изменить их в лучшую сторону, и вы узнаете, почему. Они казались такими, мрачные и беспомощные в это время зрачки только и делали, как наполнялись перламутровым мраком... — а почему именно таким? Тут нет никого смысла выбирать цвета, он может быть любым, какой мы захотим… однако тут лучше будет спросить… сможет ли тот цвет остаться навсегда? Хоть желтый, хоть красный, хоть какой еще прелестный цвет, который вздумается в нашем представленном сознании… через пару секунд… да даже быстрее, чем просто она… он превратиться в черный мрак. Он не даст этим красками показаться. Они просто-напросто превратятся в простую и пустую пыль. Те цвета — это были напрасные попытки показаться в ее глазах тем самым прощанием, чтобы они, ее родные родители, смогли почувствовать, что она хотела сказать больше, чем тогда, оставшись одной возле них, сказала… словно именно там, в тех зрачках, было то, что и казалось прощанием, и как будто навсегда… но вмиг все поменялось. Ее глаза больше не сверкали разнообразностями или простыми разновидностями цветов. Их уже не будет. Рикки ничего не сказала. Все это было без слов. А та мысль… никто уже не сможет узнать, смогла ли она что-то передать через них им, чтобы они смогли этому услышать от своей живой и любящей дочери… или нет. В то время я ничего не почувствовал, когда я был тем сверхъестественным, кто должен был это почувствовать, чувствовать все чувства, находящиеся передо мной. Только такого чувства, увы, ко мне не пришло. Тут не было никакого недоразумения. Его попросту не было.

…

Ливень стал менее сильным, он слегка ослабил свои силы, что на малый процент его можно снова назвать вернувшимся словом «дождь», но это не означало, что он все же проливался с той скоростью, которая была на первых порах. Странно видеть, как с задержкой всего только один день он казался частым и готов проливаться хоть целый день, где мы не сможем его остановить. Он все равно продолжал находиться на небе таким, каким на самом деле был. Находясь вдвоем под зонтом, мы давно покинули кладбище, где мы не остановились возле выхода, чтобы точно в последний раз сказать что-то в пожелания… я ждал это от Рикки и считал, что она сможет это сделать… только она дала мне понять, что нам нужно двигаться дальше. И мы начали двигаться уже по мокрой дорожке, отдаляющей нас от того места закопанных мертвецов. Лужи вновь и вновь встречались на нашем пути, за все это время нахождения там, около могилки, их становилось абсурднее больше, чем в простой дождливой погодке, которая была такой еще в раннем дне, но быстро перешла в нечто сильнейшее и грознее, как сейчас. Вся погода больше не вырабатывала счастливые и насыщенные краски: от слова «лето» всегда пахло солнечным и жарким, но, однако, тем временем, и прекрасным душевным прорывом, только все это, что бы не означало сейчас, мрак одолел это слово и теперь, посмотрев вдруг вперед, на идущую уличную дорогу, быстро вернувшись в окруженными домами и автомобильной дороги, как будто это не было светлым днем, как вчера и в других дня… но как будто конец света еще не скоро придет в человечество. Как и к нам в целом.

Все же мне придется сделать большой акцент не на многое, как на рассказанных в больших подробностях ее глаз. Я говорил, что на это будут свои причины, и не до конца также говорил, почему же. Я и в правду мог один раз сказать про них и больше не обращать свое внимание… только разве я тот, чтобы оставлять Рикки такой, как она не должна быть? И раз не ее… то точно не ее состояние и точно не ее очертания лица и того, что там было. Те глаза также туда входили. Ее печаль убивала ее, поглощая все глубже и глубже, и чтобы сказать, почему все-таки от одного воспоминания о умерших родителей стало настолько больно и плохо… что даже нельзя привести для этого пример, который покажет это на все свои значения. Та боль не давала ей выйти из этого цикла, чтобы стать такой же, какой могла быть вчера, позавчера… и намного дольше предыдущих дней, всегда приводящие от моего лица в пример те самые счастливые дни, которые могли быть, которые на самом деле такими и были, и есть в тех их воспоминаниях. Ее в глазах была сплошная пустота. Всего этого и сейчас не было, когда она уже находилась в отдаленной части одного и единого здесь кладбища. Рикки молчала, за все это время не повернув взгляд выше пола, чтобы посмотреть на дорогу или на меня, она просто шла за мной, еле-как думая о том, лучше стоит назвать это тем, как она верила, что я вел ее к тому, чтобы пойти домой. Она ничего не говорила, и я ничего не говорил, когда также, как и она, молчал, просто идя туда, что окажется нужным.

С таким началом дня невозможно поговорить или заставить нашу обстановку поменяться на ту, в которой можно начать улыбаться, и все то, что мы вовсе раньше делали. Раньше и трава была зеленее. Наше одинокое время шло, и оно точно было ужасными: и та тишина губила в нас простые и непростые одновременно мысли, что же нам делать, и то чувство, не дающее ей даже об этом подумать. Это все могло идти и продолжаться с последней минуты, которая не скоро сможет стать последней… только я все это время не собирался делать этого, видя, как бездействие делало все хуже и печальнее с первого раза моего взгляда, какой сейчас была Рикки. Я ждал от нее самой что-то необходимое, что она сможет одуматься… но как и с бабушкой — выбрав один путь, она пойдет по нему, хоть даже зная, что он, по большой вероятности, окажется неверным. Ее, моей прекрасной Рикки… будто вообще не было, будто совсем другой и мрачный человек, похожая на мою любовь, шла рядом со мной и была попросту безэмоциональна. Я, безусловно, не хотел это продолжать, понимая, что на это все есть причины, но также не стоит забывать, что не важно, что это может быть — всегда есть другая причина, чтобы сейчас или в этот несчастливый день ее сместить и на место чего-то нового поставить все лучшее и прошлое.

И чтобы что-нибудь начать, моя голова не должна думать о том, что будет связано с ее усугублением. Это просто было представлено, еще не понимая, как ее, охваченная в заложники собственная внутренняя она, изменила наружную Рикки и ее манеру представления простого и повседневного.

…

— Зная тебя, как бы так не казалось, кажется, что даже не вмешиваясь в твои границы, это будет с тобой надолго.

— Ты о чем?… — не убирая своего взгляда, направленный на пол, сложно было описать ее пустоту и такого же характера произнесенные слова, особенно ее тусклый тон произнесенного вопроса.

Этот, как и все будущие ее произнесенные дилеммы, вопрос словно не казался им, будто хочется поставить вместо другого знака простую и жирную точку, а будто просто поставить вопросительное значение — это вовсе усугубит понимание ее слов. Они были мрачными, в них не казалось ее жалкой печали… это было странно, не только странно это услышать, но и вообще увидеть это в ней. Тут никакая сила не поможет мне помочь, чтобы в этом разобраться. Потому как тут есть, так и будет по большой части воззрения.

Я быстро ей ответил, не взирая на мои мысли.

— Я про тебя. Не думай о многом, ты так много подумала об этом. Я просто хочу в легком весе сделать наш путь не таким грустным и тихим. Мне отчасти не нравится, когда мы столько можем себе сказать, но мы этого никак не стараемся сделать. — я повернул взгляд на падающие с неба капли дождя. — Дождь всегда назло приходит тогда, когда не нужно, то позавчера, в такой прекрасный для тебя праздник, то и сейчас, в трагичный день. Ты как сама думаешь?

…

Моя попытка преобразить мрачную и тихую ситуацию стала казаться успешной, Рикки была заинтересована в том, чтобы не оставлять меня без ответа, как и самого разговора, который точно бы понравился мне, если наши рты не будут закрыты до того, как сможет дойти до конечной точки и попрощаться, — сложно ли представить час молчания друг между другом? Я вот нет. И я этого не хотел… но… понять это понять… только сделать… увы… Ее грусть как была такой же пустой, поглощая многое в ее сознании, так и осталась такой. Ее суждения не управлялись эмоциями и тем, чем она будет мне отвечать, вернее сказать, как она сможет мне произносить в ответ.

— Я ничего об этом не думаю. — это было слишком безлично сказано, где той выдуманной в ней безликости не было, как что-то притворяющееся внутри нее пустота.

Этот ответ дал небольшой толчок к тому, что это будет каждый ее ответ.

— Почему? Не тот ли человек, кто идет со мной рядом, не говорил, что не любит всем сердцем его? Ну… если не всем, то просто не любит и готов говорить, что он ужасен. Или все-таки ты его полюбила? Ты всегда боялась обмокнуть, а сейчас… ну… вернее тогда, не пыталась вовсе чем-то прикрыться от него. Или все же это другое?

…

Я старался разнообразить ее тем, чтобы, хоть не создавая в своих умерших фантазиях, которые сохранились бы, свою идею, чтобы рассказать ее мне, Рикки оставалось той, чтобы она могла сказать несколькими словами мне, соединив все это в одно или больше предложение… но что-то пошло не так повседневно, как слишком закрытое в себе… в ней… инициатива. Она не ответила мне. Не сказать, что проигнорировала… она слышала все, что я тогда сказал… только, оставшись без него, без ответа, я понимал, что его я уже не получу и не смогу спустя время получить, да и ожидать такого не стоит больше, чем как-то от этого зависеть своими эмоциями и чувствами ее безразличия ко мне. Ей было не безразлично — нужно это понимать, и понимать, как она не зависела своими словами и того, что она мне говорила. Для нее не было особого повода ярко выразить мне это. Раньше она без труда сама была готова на все, чтобы я был доволен ее глупым словам… сейчас ей было жалко тратить на это время.

…

Я повернул взгляд вперед, на идущую впереди дорогу.

— Я ничего не имею против тебя, просто ты это тоже понимай, но все это слишком сильно пронзило твое горе, да и не только ее, что делает все унылое более мрачным, чем могло бы быть. Не буду говорить, что он мог всегда находиться в тебе, я просто уверен, что такое не может быть вечным, однако тем самым не таким и долгим.

…

— И что же?…

…

— Что же? — я ее не понял, такой вопрос никак не удался к его быстрому осознанию смысла, как Рикки сама смогла это понять, что я ничего не понял.

— Что… что ты имеешь в виду?… Всем этим?

— Тебе не нужно понимать так, как можешь себе в голове переборщить. Скажу так, как считаю нужным. Сказать простыми словами — ты не должна представлять в те секунды, как и через время, этот мир, который имеет только одну мрачную окраску. Кажется, что из-за погоды все может поменяться: и наши планы на день, и наше, к удивлению, настроение, но и то, и другое с тобой никак не связано. С тобой это стало нечастым явлением, такого не должно быть в тебе, уж пойми меня.

…

— Это не ответ.

— В смысле? — я удивился, особенно сильнее, когда она успела выступить всего лишь двумя словами против всего, что я смог ей сказать. — Мне кажется, что я правильно донес поставленную цель своих мыслей.

— Те слова… это не то, о чем ты сейчас говоришь.

— Знаешь, Рикки, в твоем второстепенном погружении тебе легко вообще ничего не понять, нечего и мне пудрить голову, правильно это или нет.

— Не соединяй все проблемы в одну причину.

— Эх… — я все-таки не мог оставить ее без понимания того, что не было тем, что я тогда произносил, и успел тяжело вздохнуть. — Раз уж мои слова не то, что ты хотела услышать как ответ, то что тогда?

…

— Что ты имел тогда в виду?… Что… что мне в таком, какая я не есть?…

…

Как бы то ни было непонятным, Рикки поняла мой ответ к вовсе не произнесенному вопросу, которого не было. Она вернулась к вопросу, который был слишком риторический для философской небылицы, которой не было. Даже так, когда она была не в состоянии быть простой Рикки, для нее многое значило поводом подумать серьезнее и непривычнее прошлых разговоров. Раз она хотела, то позволю себе ответить на то, что и будет казаться истинным ответом простых, но таких в глубине душевных слов.

…

— В том и дело, что в какой-то мере и ничего для тебя сейчас печального, но с другой стороны, того ничего не случилось для появления.

— Я все еще не понимаю тебя.

— Это уже понятно, что ничего не понятно. Даже не знаю, когда я начал говорить простые слова... не совсем простым языком. Не знаю, как стало так выходить. Наверное, я никогда не был готов быть в таком месте, в такой случай, и точно быть с тем, кто хочет об этом задуматься. Мне нет смысла что-либо говорить тебе простого, ты все равно, увы, не поймешь. Я всегда был один, когда такое происходило, когда этот день приходил, я все это время находился в своем одиночестве, а когда такое больше не повторялось… все стало как-то труднее. Порой хочется сказать все правильно, сказать каждое слово с небольшой и внутренней частичкой правильности, чтобы ничего не портить, а бывает, что выходит вовсе не так. Я просто хотел спросить тебя — не скажешь ли ты себе, что готова днями и ночами думать о том, чего уже нет? Все это, как бы это не было правдой, попросту испортит тебя и твою жизнь, Рикки. Это все кажется бессмысленностью, что ты готова на это и сейчас, никак не стараясь измениться.

…

Она понимала, что я хотел лучшего, как-то поняв мои слова так, как действительно нужно, чтобы понять. С самой первой минуты нашей встречи, тогда, держа зонт над ней, я начал свои слова, потому что они имели лишь одно значение — сделать ей самой лучше, уже успев услышать, как она собственными словами делала себе больно, как из-за них ее слезы начали течь, затем позже, затем еще быстрее и быстрее, и при этом никак не стараться их остановить, когда это было намного невозможное, чем в других случаях в ее жизни. Я не хотел видеть ее замкнутой пустотой в себе, где кроме пустоты и того, что в нем было, — а там было просто ничего, как ее собственная печаль была единственная, что находилось там, могло продолжаться и днями... и теми самыми сказанными мной ночами. Я и сейчас не хочу этого видеть, как она готова не поворачивать свой взгляд на хорошее, что шло за ней слева, ведь, идя вместе под одним зонтом, я был в левой стороне зонта, я определенно знал, что простые для нас, как повседневных подростков, любящие большое время проводить в простых прогулках, разговоры или в таком формате общение, может легко дать забыть обо всем, о чем мы желали забыть, или то, что нам не удавалось выкинуть из наших мыслей… — то время было самым прекрасным, какое оно только быть… но не все может быть, к огорчению, идеальным, чтобы что-то смогло сработать.

Я многое тогда ей проповедовал, да и сейчас это не является исключением. Я надеялся, что она поймет меня и даст мне понять, что моя точка ясна… только она так и ничего мне не сказала. Она снова промолчала. Второй раз и то будто подряд. Рикки не хотела отвечать на него, в какой-то части я сам почувствовал себя так, как редко мог бы почувствовать. Когда я говорил редко — это было в близком значении, как никогда, ведь такого чувства не могло быть, если со мной много лет не было рядом, чтобы это как-то любыми способами или причинами почувствовать. То чувство, словно я мог все испортить, будто сейчас я делал все хуже и разрушал спокойную тишину с помощью хрен пойми чем. Нельзя это по-другому назвать, как хрен пойми что, что точно шло ради нее, но это будто таким не было и не могло ей казаться. То чувство, словно порча теми самыми собственными словами ее мировоззрение, с самого начала представляя, что не сломанное нельзя починить, где казалось, что это было когда-то вовсе возможным. Я чувствовал в себе вину, как будто это отдалило нас от одной общей точки понимания.

…

— Прости. Слишком многого наговорил.

Вместе с ней, уже как долгие секунды, которые стали первой минутой нашего молчания, замолчал и сам я, больше не начиная то, что будет не то что бесполезным, как и тем, чтобы ее тревожить в такую трудную и больную минуту, которая сможет повториться и снова также, не меняясь, повториться. Я этого не понимал, было поздно понять это, но все же я уже не старался сказать ни слова по поводу этого. Рикки не была готова к тому, чтобы понять свое будущее таким счастливым, каким оно было ранее, — для нее все стало вопросом времени… только не чтобы вернуться в свой прежний облик… а задуматься, как стать новой… и точно не той, которую я всегда знал.

Тот, дающий мне небольшую уверенность в том, что все будет гладко, разговор стал казаться неудавшимся, что столь непонимающих моментов стало больше, чем просто сказать что-либо в ответ и остаться в тишине, чтобы я сразу ее перебил, а как только мои попытки исправить это своей искренности, перешедшая не ту грань, чтобы оставить ее в тишине, все дошло до лишения в себе права не сказать себе, что я был виноват. Большего я не ожидал и хотел бы сам подумать над тем, как мы сможем провести наше оставшееся время возвращения обратно домой, только, самое главное, — не так, как сейчас, однако этого не давал мне сделать дождь. Не из-за его звука и не ввиду того, что он был тут. Он просто давал мне действительно послушать его и больше не пытаться произнести любую идею или намеренную в таком смысле повторного повторения непростого значения нацеленность, как сделать тот дождь не менее дождливым для наших ушей.

…

…

— Не извиняйся.

…

Успев повернуть взгляд вперед, когда наша повсеместная дорога, по которой мы шли, не кончалась, успев недавно повернуть свою голову от нее, где, ожидая увидеть или услышать не так много от ее должных слов, как простое возвращение к хорошему, я снова посмотрел на Рикки, которая так и не отвела свои глаза от той точки, в которой ничего не было — она просто не могла поднять их или вовсе сделать с ними что угодно, чтобы самой не видеть, куда мы идем, однако произнесла одну просьбу… а за ним небольшое продолжение.

— Ты сам говорил, что мы разные люди по характеру, где мы… мы не можем быть одинаковы. Ты не знаешь и не можешь так легко понять, почему человек может столько времени думать об одном, что не может вот так просто выйти из собственной головы… и просто забыть.

— Мы одинаковые люди по разности, только о чем один думает — мы не умеем читать чужие мысли. Ты хочешь, чтобы я научился?

— Я вижу, как ты стараешься улучшить мне настроение… не делай этого.

— Я для твоего же блага делаю, не оставлю же я тебя такой, не пытаясь при этом такую девушку, которая находится около меня, подбодрить?

— У тебя не получится.

— Откуда такая неуверенность?

— Ее нет. Ничего во мне нет.

— Это тебе стоит перестать говорить глупости. Я не могу оставить тебя без поддержки, ты должна это понимать.

— Ты вводишь себя в ненужный тупик.

— Ты хочешь сказать, что я сам пошел не по тому пути? Как будто кроме помощи в твою сторону нет ничего, как единство. Если нет… тогда о чем же ты, Рикки?

…

— Почему ты хочешь делать это?…

…

— Походу ты действительно издеваешься. Если бы я был на твоем месте, а ты была бы на моем, что ты бы сама сделала? Только не говори, что ты продолжила бы смотреть на меня, как я готов все больше и больше угнетать себе смысл жизни. Уверен, ты бы также размышляла, как я сейчас хочу тебе сделать лучше.

— Ты просто не понимаешь, что со мной.

— Тут любой бы глухонемой человек с первого чувства понял бы, что с тобой.

— Нет.

— А вот и да.

— Тут не в этом суть…

— Что может быть вообще, по твоему мнению, другим, когда…

— Ты просто не умеешь понимать страдания других людей. Ты… ты просто не можешь это понять…

…

— Не умею… понимать?

…

— Ты сам сумел почувствовать то, что и многие, как мы, сумели изведать… но… для тебя наше объединенное «ничто» далось совсем не таким осознанным. Ты потерял больше, чем я… ты… ты лишился всего, чего у тебя есть… и я… я… я не знаю, как это было не то что сложно дальше жить.. но и… и попросту быть спокойным к этому… как…?

— Моя жизнь такова, что она продолжается. Она не такая, как у тебя, лишь потому, что я давно проиграл своей одержимости перестать зависеть от прошлого.

— Это как понимать?…

— Тебя это заинтересовало? Тогда стоит тебе учесть, что мы не можем быть всегда…

— Нет. — ее это не заинтересовало, отчего и перебила. — Я не понимаю твои намерения сделать меня другой. Я просто из всего смогла понять одну правду. Для тебя жизнь… это никакая не главная вещь, как все… все люди на планете считают… словно для тебя она… она как одна и долгая игра, в которой ты сам не понимаешь, в чем состоит та самая главная цель, и, вероятно, что ты сам не знаешь, для чего ты ее вообще играешь. Я ничего не имею такого… но тебе попросту сложно понять, насколько потеря родного человека может стоить минут собственной жизни, чтобы о них вспомнить. Прости, но спустя время я так не могу понять тебя, как ты готов врать себе, что мир может после всего пройденного казаться радугой, цветочками и ярким солнцем.

…

…

— Что если представить… что это так?

…

Мой ответ оказался весьма риторическим, но что если представить… что вместе с этим… он был таким на самом деле? Вместе с моими словами? Мне нечего скрывать, что для нас, как для всеобщего в мире человечества, будет волновать в будущем один вопрос — не только о том, когда оно, самое человечество, сможет умереть, однако и о том, можно ли сравнивать что-то живое с виртуальным? Я говорил про нашу жизнь и про то, что взяла в пример Рикки — бессмысленная в жанре и озадаченных целях игра. В ней должна быть разновидность, ведь если этого не быть… то что это тогда? Такой вопрос дал ей, идущей рядом со мной девушке, подумать на нем, что смогло сделать ошеломленно важное в такую уже не в ту минуту, как в одночасье.

Спустя время, долгое для такого продолжения дня — а прошло лишь меньше часа с начала не скоро проявленного в истории эпилога, сквозь все свое смирительное разочарование и своих мучительных мыслей, никак не подняв свою голову, она все-таки это не сделала. Ее голова оставалась на своем месте, легче давая своим глаза наклониться… но именно ее глаза в те секунды, как непонятного, так и ожидающего с недолгим недопониманием, направились на меня, которые были готовы в любое мгновение погрузиться в свою брошенную от просмотра пустоту. Мой ответ удивил ее и даже то, что не давало ей вернуться обратно в реальность, хоть и ненадолго.

— Ты… ты так считаешь свою жизнь? Свою жизнь… простой… одной… и долгой игрой?…

— Простой, одной и, как ты сказала, долгой точно не могу согласиться, и какая все же это вовсе может быть игра? Назвать бы это развлекательным шоу, идущее позади всей нашей жизни, где должны быть веселые и счастливые краски, а не то, что в последние секунды мы захотим вспоминать. Просто в том шоу нет такого понятия, где не многие смогут признать на всю свою жизнь значение — мы все когда-нибудь умрем. И тут не дело в этом понятии или в нас, а в том… что это будет всегда.

— Ты хочешь этим сказать… что нам нет смысла продолжать жить?…

— Определенно, я точно не хотел это сказать, и определенно тебе вообще не стоит об этом думать, особенно такой дурехе, как тебе.

…

— Мы когда-нибудь умрем… это и так ясно. Умрем… прям как… мои родители? Это что ли имеешь в виду?…

…

…

Мои намерения давали лишь отрицание. В ее словах нет ничего, кроме появляющейся ненависти к тому, кто готов осквернить ее истину... как и любовь к тому, чего нет уже девять лет с ней, которая даже так не хочет их забыть всю жизнь. Почему сразу ненависть? Я это видел. Я чувствовал. Чувствовал, как ее тон становился все мрачнее и мрачнее, а ее значение уходило все меньше и меньше от моих усилий показать, что мир не может быть таким плохим всегда. Я чувствовал, вместе со всем этим, что ее слова были не законченные, как они дали ей основание подумать приближенно к чему-то похожему… только даже сейчас я не настолько сильно могу в это поверить, что уже никакие капли чего-то доброго может быть такой, а не поводом подумать о том, что мы все безнадежны.

— Если это так… — вдруг, спустя пару секунд слушания дождя, она произнесла. — Тогда… в чем смысл жизни?

…

— Я же тебе тогда говорил, в чем, зачем повторно хотеть узнать ответ? Хотя… зная тебя, ты, наверное, даже не запомнила, что тогда я говорил.

…

— Может, стоит все-таки тебе перестать о таком думать.

— Ты против моих мыслей? Как странно, такое бы Рикки никогда передо мной не сказала, а наоборот, начала бы пытаться всегда до конца оставаться человеком, кто всегда прав.

— Ты говорил, что его нет. — ей было плевать на мои слова, честно об этом признавшись в своей манере уже какой раз не говорить о том, что я старался вернуть ее прежнюю, помня, что тогда я говорил про наш смысл жизни.

— Либо говорил, что это мы.

— Либо это мы. — Рикки повторила свои слова с более низким и безличным тоном речи. — Вот сейчас… ответь… в чем наш смысл жизни?…

— Жить, расти и учиться. Учебу можно вычеркнуть и так ясно, почему же, тогда… заменю его на другое простое слово. Радоваться. Жить, расти и радоваться. Как будто тоже мимо, раз говорим про сейчас, а сейчас такое не скажешь про тебя, к огорчению.

…

— Это все?…

…

— Ты хочешь большего?

…

Вопрос на вопрос — это не ответ. Рикки вновь промолчала и ждала, когда я не буду переходить к другому размышлению вопроса.

— Если ты хочешь больше, чтобы я смог ответить тебе на этот вопрос, мне придется потратить года, чтобы суметь сначала понять, что ты хотела этим сказать, и потом сам ответ. Нашла мне задачку на жизнь.

— Мне не верится, что это действительно так.

— Что мне потребуются года?

— Что это вообще возможно.

…

— Знаешь, мы еще молоды и никак не сумеем сказать себе, в чем наш главный смысл жизни. Тебя больше интересуется именно не наш, а именно твой. Это и так понятно, почему. Потому хочется сохранить этот вопрос, но при этом спросить тебя совсем о другом, и чтобы ты ответила, нежели до последнего молчать. Ответь, Рикки, что ты сейчас готова ощутить, когда сможешь спросить себя об этом? От твоего понятия… в чем твой смысл жизни?

— Ты же сказал, что для этого нужны года.

— А ты сказала, что мало в это верится, что может быть возможным.

…

…

— Его больше нет со мной. Мы никто, если его он пропадет. Все дойдет до короткой части… чтобы те размышления все больше и больше становились реальностью. Все дойдет до того, что мы все когда-нибудь сможем умереть… в лучшем случае покончить с собой быстро и не мучительно.

— Что-то твои мысли совсем не туда пошли, прямо в большую бездну тупости своей же реальности.

Рикки не иначе дала мне повод поднять свою руку и сделать ей щелбан, снова и снова делая это лишь потому, что она не думала о том, что говорила, а также за ее глупость и за такое по-настоящему глупое значение ее слов. То, что она сейчас говорила, — казалось действительно опасным, раз даже после столького времени она не перестала упоминать, что если другой выход к тому, чтобы быстро умереть, говоря под тем самым моим предлогом, что мы все сможем лишиться когда-то своей жизни. Это было глупо, больше, чем на секунду переволноваться в себе, что те мысли пойдут по ужасной из всех еще имевшихся дорожке осуществлению. Направив свою руку к ее лбу, я уже намеревался сделать то, что она точно бы мгновенно почувствовала… как Рикки остановила меня. Лишь направив свою руку к ее лбу… она взяла ее и начала держать, чтобы я не свершил то, что хотел прямо сейчас сделать.

— Не стоит.

Она не сильно ее держала, я сам от сопротивления перестал давить ее к ней и просто остановить свое действие, когда для нее было нужно только одно слабое, но при этом слегка усиленное чувство сжатия и равновесия, которое не давало мне так же легко, как было тогда и всегда, приблизить ее к ней, чтобы остановиться. Ее действия остановили все, впервые за все время сделав это… нельзя сказать… что Рикки не могла сделать это раньше… только сейчас это дало ей новый оборот, чтобы никаким образом не воздержаться от сопротивления.

…

Я удивился… когда она не остановилась в одном слове. Они были такими же мрачными, как и… как и что? Как и это одно слово?… Все было ужасным и точно не такими, какими я когда-либо хотел видеть в самой доброй и самой лучшей девушке.

— Твои действия… это просто бессмыслица. Ты всегда давал мне их за мою глупость… разве думать о смерти… это может быть тем, что ты считаешь?

Все это время ее периферия принципов своих же взглядов оказалась труднее для понятия, что еще сильнее удивило меня, как она оказалась внутри этого окружения своих непростых и точно не о добрых мыслей. Рикки смотрела на меня, в ее глазах действительно были видны те мысли, которые были отражены в ее плачевные эмоции, где не стоило волноваться, что они окажутся больше, чем они… но то, что они вообще есть в ней... — это давало мне быстро ее остановить, и тот щелбан должен был это сделать, однако она дала мне самому задуматься, в какой степени двусмысленности она это имела в виду. В тех глазах казалось, что были видны будущие капли слез… но это всего лишь было оставшемся в ней засохший мрак.

…

— Ты права.

…

Отпуская руку вниз, Рикки сама ее отпустила, никак уже не давая на нее силы на отпор, пока я снова ее не поднял и сделал то, что первоначально собирался делать, несмотря ни на что. Тот неограниченный ею щелбан обязан был сделаться. Я специально сделал его сильнее, дабы она дважды его почувствовала и почувствовала его обстоятельство, почему, слыша ее слова про антитезу, как про мои намерения понять, что это простая от нее… — это была не простая от нее глупость, за которую в конченом счете придется весомо поплатиться.

— Права, что ты, дура, спятила и готова бросить все, что у тебя еще есть. Чтобы говорить о последнем шансе человека в его же жизни, ты должна заставить себя оказаться в моменте, когда он и в правду станет для тебя последним. Разве сейчас… все настолько плохо с тобой, чтобы… чтобы думать об этом?

…

— Пос… последний шанс?…

— Это и есть то, о чем ты думала. Сама Боженька и чертова смерть. Сам конец нашей жизни, чтобы свести с концами быстрее, чем судьба даст нам на это время. Она приходит тогда, когда ты сможешь на самом деле сказать себе, в чем заключается смысл жизни, — а сейчас нам предстоит жить и жить. Рано думать об этом… нет… ты вообще не должна об этом думать. Ни при каких любых для тебя или гору глупейших фантазий обстоятельствах. Никак. И, черт тебя побери, никогда. Если я пойму, что это повториться, тот щелбан будет гораздо сильнее, о котором ты могла только знать, и просто так я это не дам тебе в тайне от меня думать о том, что никто из нас, всех знающих тебя, не переживет. Ты сама роешь себе могилу… разве тому, кто хочет с тобой каждый раз видеться, каждый раз общаться… и просто каждый раз быть с тобой… разве ему ты хочешь дать понять, что он этого лишиться и останется навсегда одним…? Подумай не только обо мне… есть те, кто после этого не выдержит.

…

…

Стараться… не в силу. Намерения исправить неисправимое привело к очередной попытке безысходности и простого этого непонимания. Мы молчали. Лучше вновь произнести. Мы начали снова делать это. Молчать. Мои слова слегка подействовали на нее, да и тут лучше будет вновь произнести, что не так слегка, как хотелось бы. Я все же не мог понять ее саму… ту девушку, которая вчера была счастлива, и если не настолько сильно вчера, то, несомненно, в том дне, где было не столько драмы, как праздника, которая всегда говорила мне какую-то глупость, отчего могла получить простое для слов наказание, только та глупость была веселой и ничего в себе не имела… когда она сейчас не была той, которую я бы хотел видеть и самому ждать, раз я говорил о ней. То, что я считал ею, той самой глупости, чтобы вы понимали, о чем я, Рикки успела сказать, что я не прав, что это не являлось этим… но почему?В этот день в ней что-то явно изменилось, что она больше не разговаривала со мной в простом понимании слов и словосочетаний, придумывая и якобы фантазируя философию, будто желая казаться той, кто ее понимает и готов общаться только на ней. Это выглядит еще глупее… но при этом страшнее, когда она никогда не доводит определенного и важного человека до нужной формулировки, если понимать, как ее меланхолия была выше всего, что Рикки могла бы показывать во всех своих счастливых, веселых и в других днях нашего совместного и тогда дружеского плана характера. Это было не так привычно, как совсем другое, что связывало в единое и удивление, и те самые опасения.

Я не мог все-таки понять, почему она смогла поймать себя в мысли о том, чтобы поглубже порассуждать о своей смерти и о том, как она захочет ее произвести. В жизни бывают переломы, что бы я не доказывал или повторно говорил, лишь одна мысль может дать нам подумать об этом, преподнося в таком виде, что мы действительно все потеряли. Наш мозг прост для манипуляций, особенно тех, у кого ничего нет или частично не было того, что у всех. Это страшная вещь, и чтобы от нее избавиться… нужно самому понять, почему человек готов думать об этом вопреки всему, что у него еще есть в жизни. Тут нет ничего страшного, одно число не может быть в какой-то степени важным. К сожалению, это была непростая и глупая метафора.

…

И если Рикки не выходила из этого состояния… то я сам захотел в нем оказаться. Несмотря ни на что, что себе не говори или не старайся остановить… моя жизнь окажется крахом всего Божьего. Я хотел ей просто помочь. Хоть начнет она ненавидеть из-за моего приставания в ее жизнь, пусть что-то в нас и поменяется в худшую сторону… оставлять ее такой — я не заставлю себя принять это.

— Если и в правду ты готова об этом думать… я готов стать для тебя никем… только скажи мне… почему.

…

— Почему?… — я знал, что слово, которое было вопросом, и в то время им не было, не оставит ее без ответа для моего счастья и не только… как Рикки вышла из собственного парадокса пустоты и была удивлена моему требованию, повернув взгляд на меня.

— Я сам не хочу об этом говорить, все же я добивался другого результата, когда мы вышли из кладбища… но если это даст мне найти с тобой взаимосвязь, то тогда мне придется стать против своего желания. Мы думаем о нашей смерти лишь тогда, когда выхода больше нет с нами. Он всегда есть, у тебя есть все, чтобы им казался: родной человек, собственная жизнь… и ты. Можно ли узнать у тебя, Рикки… для тебя все это… что для тебя это значит?

…

— А ты?…

…

Я сделал лишь одно хихиканье.

— Ты сама понимаешь, как я считаю, и безоговорочно знаю, что он в тебе еще как есть, иначе я бы не добивался от тебя увидеть хоть малейшее сходство с твоей привычной улыбкой.

— Я говорю насчет тебя, Кайоши. Ты не сказал ничего про себя, будто… будто ты никто для меня и для моей жизни.

…

— Так и есть. Я не достоин ничего, чтобы хотеть этого. Я и есть для тебя никто.

…

…

— Н… н… никто…? — от такого слова… она не была так утверждена, что я уже сдался.

— В настоящее время я не нужен тебе. Уж прости снова меня, что я не отстал тогда от тебя. Я тут бесполезен.

…

— Нет…

…

— М-м?

— Ты можешь так… нет… нет… нет… говори все, что хочешь… только прошу… не говори такого… ты… ты не можешь быть им…

— Сейчас именно так все чувствуется.

— Я сказала нет…!!!

…

Она… Рикки повысила тон. Что бы я не сказал, одним лишь криком она дала мне понять, что она готова все сильнее и сильнее ненавидеть меня… но все также и также не давать себе забыть, что она меня любит и что я единственный, кто готов быть перед ней. В непонимании, что она только что сделала… ее голос начал сильнее дрожать.

— Ты… ты дурак… идиот… кто готов нести чушь. Зачем ты вообще меня слушаешь…? Зачем…? Я… я же ничего не понимаю… ты сам это понимаешь… но все равно… дурак…

…

— Приятно это слышать)

…

— Ч… ч-что…?

— Ага. Я точно убедился, что перед тобой не просто удачливый человек. Все же я не просто так иду вместе с тобой.

Она все еще ничего не понимала.

— Что… ч… что ты…

— Ничего я не хотел… а нет… все-таки хочу. Теперь хочу повторить свой же вопрос. И я, и ты сама, и еще малые другие… что про них скажешь?

…

— Я… й…

…

Она уже не знала, что сказать. Мои новые попытки дали ей оживиться… она оказалась на небольшой грани собственных эмоций… только это быстро завершилось. Понимая, что я заставил ее на такие уступки, все быстро вернулось в прежнюю и гнойную реальность.

— Ты считаешь, что этим ты изменишь мое понимание к этому?…

— К этому это к чему?

— Ты готов так говорить про себя?…

— Все твои ответы говорят все сами за себя, где даже будто и кажется, что ты простая и одинокая грубиянка.

— Прости. Но это ничего не меняет.

— Эх… — я снова тяжело вдохнул. — Лучше бы так хорошо замечала мои намерения сделать тебе менее грустной, а не Бог знает что.

…

— Я… я и не старалась не замечать их.

— Хотел бы тебе поверить, стоит ли?

…

— Стоит.

…

Раньше, пару минут назад, при «оживленном» диалоге, в котором не находилось ни одного убеждения назвать его разговором — если такое просочилось в моих словах, тогда это грубейшая по моей вине ошибка, за такой глупый, имея в себе лишь придать собеседнику другие, хоть какие-то эмоции, она не тратила время отвечать мне, ибо самому было понятно, что от такого ответа лучше не дожидаться… только, начав наше малое общение с другим императивом, в котором было не более чем простая связь, чтобы ей донести, как я не понимаю ее, но все равно хочу ей помочь быть той, какой она всегда была… Рикки, получив шанс выйти на одну единственную минуту из своей пустоты… чувствовала только и всего одно пришедшее к ней чувство. Чувствую того, что я не хотел оставлять ее одну… но она не могла все так бросить, когда она или же оно — это не будет важным, что охватило ее.

Потому Рикки скажет мне немногое.

— Ты мне… ты не тот никто… ты… ты не он и никогда не будешь. Я понимаю тебя… и я не хочу врать, что этого вовсе не понимаю. В какой-то момент… пойми… мне просто тяжело. Тебе не осознать, как сложно бросить тех… кого ты… ты… ты никогда не сможешь сделать это… оставить их одних навечно. Я тогда на самом деле сказала глупости, ты тоже извини меня, Кайоши, но сейчас не так хорошо, как просто больно. Можешь перестать волноваться, это ни к чему… правда. Мне нужно время… его нужно очень много… и как ни старайся дать мне силы, чтобы придать во мне эмоции… ты делаешь только хуже. Теперь… те… т… теперь мне страшно представить, что с тобой будет, когда меня уже не остановить…

…

…

— Хорошо.

…

…

Такое большое затишье пришло не вовремя, наиболее вероятно будет проще понять, что я ждал от нее еще что-либо… но когда такого не было, точка, которая оканчивала ее слова, сама себя и без всякой помощи поставила. Как-то все равно осталось все непонятным. Тот диалог… он весь был каким-то непонятным: то мои попытки утешить ее и сделать все менее трагичным превратились в разговор о смерти и при этом самовольной... — зачем это вовсе было надо? Я сам того не знал, стремясь лишь сделать лучше, оказалось, что в Рикки по-настоящему что-то было тяжелее, что не отпускало ее, как и ее все выпущенные слезы... не смогли этого сделать.

Я скажу не так много, как немало. Мне самому не интересно расписывать все свои старания сделать этот случай идеальным — это губит во мне желание стараться. Так уж и сложилось все, что это все не просто случай… не просто случай, что Рикки стала той, какой в жизни не была… в новой жизни… когда полгода назад к ней пришла совсем другая, новая и, глядя в настоящее, лучшая пора. То, что было с ней и в ней, было невыносимо видеть, чувствовать и слушать, и та печаль все еще с ней лишь потому, что таков был для нее день. Я ничего не имею против такому событию, я сам был в таком состоянии, чтобы чувствовать, когда еще, как будто вчера, ты был с теми, кто тебя любил… а теперь уже нет. Тут не играла роль, что Рикки все потеряла… тут играл случай, чтобы понять, что она казалась никем для всех, кто и считал ее не нужной в обществе, как не нужный со всеми принципами отброс.

Мы больше не говорили про это. К нам пришла та тишина, приходящаяся каждый раз, когда мы не хотели в те мгновения что-либо произносить. Я ее понимал — если в первый раз я перестарался, сейчас все было так, как должно быть, не добавляя никаких больше слов, не пытаясь уже это все исправить. Мои глаза, сказать уже это повседневно, при любом моменте времени смотрели только вперед, слушая природные звуки дождя и звуки наших неслышащих из-за других звуков шагов, пока Рикки продолжала смотреть на пол — это казалось для нее обыкновенным способом оказаться не тут, со мной, в нашем общем мире, а в себе, что было намного ужаснее, чем тут… когда что-то смогло ее отвлечь. Это не было другим или иным звуком, мой рот больше не открывался, да и сам я неприкосновенно думал, что можно поделать в такой ситуации, ничего не ухудшая при этом из всего верхнего и перечисленного, когда все это время он был, так сказать, на замке… когда что-то дало ей посмотреть на меня, когда я ничего не делал. Задать бы вопрос — неожиданно ли это казалось совпадением или простым короткометражным аффектом? Она посмотрела не на самого меня: не на мои глаза и не на мое лицо, а именно, к удивлению, на мое плечо, — лучше сказать конкретнее, на то, которое было не близким для нее, а далекое, на котором капали капли дождя и тут никак не скажешь, что просто капали — они, по силу ливня, с такой же скоростью и силой делали его мокрым, чем другое плечо или другая одежда, находящаяся на мне. Он был открыт для того, чтобы на него лились остальные капли, не забытого для различия между этим и дождем, как проливающиеся с небес шквала.

Рикки не замечала, как все это время, молчав все это время перед ней об этом, плечо моей черной рубашки продолжало мокнуть, как большое пространство зонта было отдано ей — ей не было тесно со мной находиться, несильно думая над тем, почему так, внутри одного и не такого уж большого зонта, чтобы ни одна капля не смогла никаким образом ее потревожить и на нее упасть, когда сам промокал, частично или нет — для кого как. Для меня — я тут вовсе не жаловался, как она попросту этого долгое время не видела, запечатавшись в своем погружении всего мрачного, печального… я уже не знаю, как это можно было описать или своими словами выразить, понимая, какая девушка, которая готова за любую мелочь, делавшаяся ради нее против того, кто это делал, переживать, находилась со мной под одним зонтом. Сейчас это перестало быть в ее мыслях — та пустота, я ведь про нее говорю, она не ушла от нее до конца и, для моего желания, наконец, превратилось временно во что-то второстепенное, чтобы не оставить это в стороне молчания или того, чтобы капли все еще капали туда. Ее это почему-то сильно волновало и казалось даже больше, чем тогда стоять полностью открытым для дождя и для всех пролетающих вниз на нее капель.

— Ты слишком сильно бережен ко мне, хоть и кажется, что это мелочь, но даже этого не стоит.

— Хорошие слова, признаю, только к чему это было сказано или вовсе о чем ты? — я пока что не понял, о чем она.

Ее взгляд был направлен на мое плечо — оно было левым, находясь в левой стороне зонта, что дало мне самому посмотреть на него и понять, что та левая часть тела, а это была всего лишь какая-то неважная часть плеча, слабо мокнула, что тут страшного ничего не было, однако, сами понимаете, не для одного целостного и живого рядом со мной примера.

— Я даже этого не замечал. — я это еще как чувствовал, но это было довольно быстро привыкнуть, как это уже меня не беспокоило, никак об этом не говоря или жалуясь, пока она сама это не заметила.

— Прижмись поближе. Не хочу, чтобы такое было.

— У тебя самого нет места, чтобы я еще сильнее смог вместиться к тебе.

…

Чтобы понять, насколько глупо это звучало, нужно каким-то чудесным образом представить, что на самом деле Рикки имела половины территории зонта, и, протиснувшись бы ближе к центру, у нее оставалось еще как большое количество места, что сама она это видела и понимала, глядя на меня точно слабым по чувственности взглядом на дурака.

— Всего лишь мокрое плечо, сдается мне, что я не жаловался на это. Тебе же просторнее и намного лучше.

— Мне этого не надо. Кто ты… и кто я?…

— И кто же я, а кто же ты?

— Мы одинаковы, чтобы ты не мокнул, как и я. Пожалуйста…

…

Хоть то произношение осталось лирическим для действительно разумного понятия — кто я, а кто она, и было странно, что для этого прекрасного звучания была сделана небольшая просьба всего лишь стать слегка ближе к ней и дальше от дождя. Я сделал это, хоть в каком-то первоначальном значении ждал, когда Рикки сможет от моих слов мне возразить или вовсе, как она раньше любила, да и сейчас должна была любить — «должна», назвать была меня снова дураком. Этого не вышло. Она почувствовала, как я стал ближе к ней, как я начал держать свой зонт не так, как всегда, что для меня казалось, что ей стало чутка теснее, но для нее это было простым тем, что тот дискомфорт якобы во мне не был им, — как уже уточнил со своим «якобы», его в принципе не было, чтобы что-то мне про это сказать. После этого она начала вновь молчать и это было хорошим поводом дать ей не подумать об этом… как пару секунд ничего чувствовать… и потом снова, как один и тот же круговорот потери не только этих часов, забыть обо всем, что было.

…

Начав что-то с моего плеча, это дало мне небольшой повод вернуться с не самой первой темы, но была ближе к ней — про дождь. Или все же мне стоит его называть ливнем? Недавно говорилось, что разница в этом была и есть, продолжая обсуждать это, за это время он никак не изменился, и я считал, что разговор про него будет таким же повседневным, как и попытка не дать ей задуматься, что даже здесь может таиться какая-либо метафора. Все же мой рот не был всегда на замке, как тогда говорил. Я не мог все это время только и делать, как слушать дождливую мелодию пустых и разливающих каждое новое мгновение капли дождливой воды.

— Ну и ну. Льет как из ведра.

— Ты только сейчас это заметил?… — удивительно, что даже не успев задать вопрос, она уже задала свой.

— Сейчас я заметил, как ты смогла легко мне ответить, несмотря на твое значительное для меня погружение в пустоту.

— Не будет сложным тебе ответить, почему для тебя значительным?…

— А ты захотела все-таки целиком и полностью узнать это.

— Ты сам сказал это не просто так. Это было видно.

— Как ты могла видеть, если ты и взглядом не пошевелила, да и сейчас тоже? — все это время ее глаза даже не шевельнулись с простого ракурса на меня, чем на нижнюю часть уже пройденной дороги и луж.

— Я же не говорила в полном серьезе.

— Ага. Это и так ясно. Все ради того, чтобы ты не держала свой язык за зубами. — я повернул сам свой взгляд к дождю. — Не могу представить, если бы я сам не взял зонт.

— Ты каждый раз, когда куда-то идешь, берешь его с собой на всякий случай? — она имела в виду, что нигде не говорилось, что сегодня погода окажется дождливой, что и она, и ее бабушка не были готовы к нему.

— В отличие от тебя, я хоть умею слушать прогнозы на погоду или читать, какая сегодня может быть погода.

— Сегодня дождь не обещали.

— Что-то не припоминаю, чтобы говорили, что его полностью не будет. Это тебе, Рикки, не весна, чтобы всегда было либо ясно, или облачно — лето на то и такое время года, которое наполнено в себе темными тучками и пасмурным небом: и простыми дождями, и, по большей части, сильными ливнями, и вообще, может быть, ураганами или цунами.

— Это все уже излишне.

— Не стоит вовсе не переоценивать малые шансы на такие бушующие природные явления. Они, если что, раз в год и приходят к нам.

— Я про все это.

— А что не так? Цунами как цунами, ураганы… ну… тоже как ураганы, дождь как дождь… — ты хочешь сказать что-то про него? В тебе есть явно что-то, что хочешь выразить его.

…

— Нет. Не хочу.

…

Рикки быстро замолчала. Была бы она прежней, я точно ожидал от нее продолжение — и то определенно точно не краткое, зная, как она не может сдерживать свои эмоции, перерабатывающиеся в собственные слова, как из простого описания чего-то превратить в большую книгу, но сейчас, вернувшись к своему ранее второстепенному пустому состоянию, оно стало уже не второстепенным. Оно было поверх всех других чувств, находящихся в ее голове, вплоть до тех, ожидающих от нее, и до тех, которые должны были сохраниться в ней до конца последних часов. Как я уже понял, как Рикки дала мне понять, что их в ней не было. Потому к нам пришла снова та тишина.

Мы смогли как-то поболтать, однако это все равно не было тем, чтобы назвать это больше, чем просто мрачный разговор, который пытался избиваться от этого… — я хотел бы, чтобы он был именно разговором, а не тем, чтобы сказать одно, затем услышать от этого одного другое, потом спросить разок друг друга… и все. Диалог окончен. Пока я думал, то короткое общение почему-то повлияло на меня, на мое положительное впечатление, как и на мое влияние, что он слегка удался… но этого точно не хватало. Пока я размышлял и попросту в то время мечтал, что она будет долгой, никто не знал, что могло и сейчас, и пару секунд назад, и, соединяясь в кучу множества таких секунд, пару минут назад быть в той пустоте у Рикки. Даже сейчас я не мог это понять и осознать, что это могло быть в ней.

…

Наверное, если не сейчас, то, бесспорно, позже, но лучше все-таки сейчас, чем в будущем, придется вспомнить об одном моменте, когда все мгновенно и без сомнений поменялось. Знаете, я сам того не замечаю, как одно значение становится до такой степени огромным по размерам величина, что сам не представляешь, как до этого дошло, не понимая, что малые умения как назло росли и росли. Как будто я предупреждал это не так давно, когда оно стало еще каким весомым, чтобы вспоминать его как давние слова чего-то самого далекого от настоящего, нежели быть в начале. Это действительно несложно представить, как одно увлечение преобразовывалось в нечто необычное и намного не похожее, что делалось тогда, ранее и в прошлом. Это совсем другое понимание, как эта история пишется.

А хотел я, начиная с этого, напомнить не только себе, но и всем один не такой уж и забытое намерение узнать истину. Как Рикки, как девушка, которая потеряла контроль над собой, которая всегда была уверена в себе… не могла тогда вовсе понимать, что с ней и сейчас, как проявленное в настоящее время, происходило, когда в ту настоящую секунду она вовсе думала не об этом, а об неизвестном, когда это не являлось столь важным, как все-таки поговорить об одной вещи. И та вещь оказалась со всеми мыслями, которые находились в ней, в той девушки, которая идет рядом со мной. То, почему я все же смог оказаться здесь. Перед ней… один… и посреди далекого от всех кладбища, где не каждому вздумается туда сходить по личным или сочувственным принципам. Именно я. Никто другой… как я.

Вот как судьба с ней играется в дурака — и так, наверное, ясно, что это не было простым и перечеркнутым случайным совпадением, и так становится понятным, что его попросту не могло быть. Это вопрос, который однажды Рикки захотела меня спросить, но благодаря чему-то это не произошло, не останется в ней, в ее захороненных где-то и как-то мыслях, навсегда. Тот вопрос по-настоящему давал ей первое время, находясь в ошеломлении, попросту ничего не понимать, что вообще происходит — что она тогда говорила им, собственным умершим родителям, останется сказанным не для хороших последствий, если она захочет встретиться с ними снова. Только уже не в живую. Однако, хотев не начинать разговор с того противительного союза, теперь, сейчас, в такое время, где ничего не изменилось, идя по дорожке, будто та дорога была бесконечной, в ее сознании пришло что-то новое для такого, чтобы не тратить свои силы на обдуманное раздумывание над этим… а узнать ответ от того, кто его знает с самого начала дня. Даже с самого начала утра, когда то утро началось именно с той мыслью, чтобы пойти туда.

— Можно тебя спросить, Кайоши.

— Спросить? — вдруг, посреди ничего необычного… без моей помощи и стараний сделать это… Рикки произнесла это. — Даже мне стало невероятно удивительным, что именно ты хочешь от меня такого прекрасного узнать.

— Не начинай.

— Мне и в правду интересно стало, что тебя заставило не промолчать.

…

— Как ты вообще тут оказался?

…

…

Недолго мне пришлось быть рядом с ней, чтобы она все же подумала над этим. Я ждал... ждал от чистого сердца и по непонятной причине ожидал, когда она сможет ответить мне тем, что дало бы со всей вероятностью заставить сделать это… когда начала тот малый разговор, где по каким-то причинам будет стоить его так называть. Тогда, не убирая голову от дальнего вперед, я все же повернул ее к ней и посмотрел на нее. На это были не такие сложные причины взглянуть ей с другой атмосферой в собственных глазах, чтобы Рикки смогла посмотреть на них.

— В плане считаешь, что я тебя преследую?

— Почему ты тут. — пустота не давала ей раскрыть хоть что-то, притом также само свое великое для меня и повседневное возмущение, предназначающееся лишь для того, чтобы возмутиться исключительно на меня.

…

— Тем, что это простое и очень великое для нас обоих совпадение, я не смогу отмазаться?

— Ты сам этого не хочешь.

— Почему? Вдруг после твоих слов захочу?

— Тебе этого вовсе не надо.

…

— Знаю.

— З… знаешь? — Рикки не поняла, зачем я тогда спросил, удивив ее на небольшое количество неровной полминуты.

— Ага. Такое поведение тебе всегда не нравилось, даже не могу вспомнить, когда я привык к нему. Оно показывало тебя в любой ситуации... настоящую... настоящую себя, наполненную своими же эмоциями… а сейчас ты готова воспринимать мою нравственность так же, как и все остальное… безлично.

…

— Ты так и не ответил мне. — в это время она точно было не до моих шуток, которые хотели ее развеселить и придать те, всегда расположившиеся внутри ее возмущений, смущений и прочего моего любящего чувства, а не испортить настроение. — Что тебя заставило оказаться тут.

…

Я снова тяжко выдохнул.

— Значит, долой моих капризов?

…

Рикки не ответила на мои слегка шуточные и несерьезные намерения сказать мне что-то. Я и сам понимал, что в таком состоянии она не собиралась идти ко мне на поводок, чтобы начать что-то говорить про оторопелый повод, дабы получить взамен в ней то самое чувство ее изнуренного покраснения или внутренней застенчивости. Все же это не работало, и она была полна для серьезности… — да какая уж в ней серьезность. Ее за все это время не было, в ней находилось лишь напоминающее это, когда на самом деле этого вовсе не могло быть в ней. Тот самый мрак притворялся им, и он не давал ей быть в разговоре хоть каким-то живым или общительным. За это мне стоит его ненавидеть.

…

— Я же тогда говорил, по какой причине этот день может быть связан с нами, как что-то общее и большое единое. Как мы бы не верили в то, что это могло быть простым недоразумением, его тут не может быть. Я не скажу тебе как ответ, что я пришел сюда, потому что это такое же место, как и для тебя, что-либо означающее в своей жизни. Я пришел сюда по немногим причинам, и то, что я потерял, тут не имеет никакого дела. Увы, своих родителей я больше не увижу…

…

— Даже их могилы.

…

…

— Как… как больше не увидишь…?

— Не знаю, насколько это будет странно звучать… но это сложно и даже для какой-то части и самому больно, что это так. Их смерть произошла совсем в другом месте, далеко от того, где я начал свою новую жизнь, которая и по сей день продолжается вместе с тобой и капающим дождем. Жить в Токио… я никогда не думал, что будет прекрасным городком, далеким от всего ужасного, что могло быть. У меня нет такой возможности навести их, они запечатаны там… далеко-далеко от истины, и, наверное, физически будет возможным… — нет… все-таки нет. Никак не возможно. Это место… кто бы мог подумать, что оно сможет оказаться для такой печальной и самой лишь для одного выжившего большой трагедии, где никто и никогда не доберется до туда, чтобы самому захотеть разузнать, что же случилось на самом деле там… как девять лет тому назад. Мне жаль… жаль, что вот так все получилось и по сей день. Надеюсь, что они не обижаются на это, чувствуют мои намерения не забыть их и просто понимают, почему все так.

…

— Где это все произошло?

…

— Ты многое не знаешь об этом, это моя вина, но я все же, сколько не виню себя за это, не могу тебе этого при этом сказать. Не могу себе представить, что могу вновь из-за одного произношения вспомнить все, что мне пришлось пережить ежесекундно. Днем за днем. И так до окончания недели. Прости. Тебе лучше не стоит этого знать. Как минимум сейчас.

…

— А… позже…? Словно ты хочешь сказать… что… что…

— Что это что-то будет значить.

— Что ты сам не хочешь об этом молчать. — я не угадал ее неверные мысли. — Ты хочешь, чтобы я тоже знала это, и я вместе с тобой хочу, чтобы ты не скрывал это в себе всегда. Чего же ты хочешь, Кайоши…?

…

…

— Никто из нас не знает, что же будем с нами дальше. И как же правда даст мне ее рассказать.

…

— Но все же…?

…

…

— Не знаю. К сожалению. Не знаю.

…

…

…

Рассказать ей простую выдумку, как раньше я мог делать, — это было делом своей совести, она не могла быть всегда чистой и, добавив это, пушистой, в ней однажды сможет появиться одно черное пятно, которое оставит в себе след некогда самого главного в себе. Объяснить Рикке, почему я тут, можно было легче, но сложно признаться, что я это сделал быстрее и раньше, чем она. Я оказался рядом с ней не потому, что то кладбище что-то для меня означало — оно не было мне знакомым, если на то мне суждено признаться, да и то место останется для меня таким навсегда незнакомым, если когда-то он сможет стать для меня совсем другим местом для того, чтобы его запомнить. Я врал, врал именно тому, кому больнее всего это делать, хоть понимай, что не то что во благо ей, как просто для того, чтобы наша повседневная жизнь еще имела ценность и саму целостность, без прочего сверхъестественного беспорядка и хаоса. Я врал, однако говорил также и правду. Та могилка, которая никак не могла находиться тут, в том кладбище, в том измерении, где сейчас находился я, была совсем далеко от нас настолько, насколько это попросту было как для человеческого существа возможно. Для простого смертного это равняется простой причине невозможности с нулевым шансом, что Божий баланс сможет нарушиться из-за меня, который ничего в то время не совершал. Им не дано было пророчеством всей истории оказаться в другом измерении и оказаться совсем в другом месте, которое будет давать мне вспоминать, как все это началось. И все могилы тех, кого я так сильно любил и успеть еще полюбить… находились только там… и больше нигде и никогда в другом осознании.

…

Все это дало мне загрустить. Через многие попытки сделать Рикки не той, какой сейчас она есть, я сам был близок к тому, чтобы прировнять к ее чувствам, еще не догадываясь, и так и не смог догадаться, как они были в тысячу раз больше, сильнее и больнее того, как я сумел это почувствовать в себе. Почувствовать свою боль, когда всего этого нет. Та боль не такая больная, ведь, как говорила сама она, — я не тот, кто может всю свою жизнь очень сильно помнить о тех, кого сильнее всех и всего прочего любили и ценили… кого больше нет и не будет уже во веки наших веков.

— Мне… мне и в правду не хочется видеть тебя такой. Сегодня не тот день, чтобы он был таким, каким мы хотели бы счастливым или жизнерадостным видеть… но при этом не тот случай думать, что он окажется для нас последним в нашей жизни. Может… поговорим о чем-то? Я не хочу каждый раз говорить себе, что у меня было столько шансов изменить тебя в лучшую сторону, а я просто молчал и просто не видел того, кого всегда знал. Я не хочу многого… как простого с тобой разговора, в котором не будет ничего, что бы тебя задело. Это будет достаточным. Правда. Я всегда готов выслушать твое мнение, зная, какое оно.

— Ты думаешь, что это хороший повод?…

— Если это был бы другой момент, чтобы повсеместно поговорить, ты бы точно не только кипела от идей для разговора, но и от собственных и невероятных для продолжения разговора мыслей. Еще и твоя улыбка… словно редко увидишь ее после того, как ты готова меня называть дураков целый день.

Я сумел хихикнуть, те слова также являлись поводом попытаться смягчить ее фальшивое от пустоты безличие, веря, что все это даст ей также если не вспомнить и вместе с этим хихикнуть, то точно бы слегка улыбнуться, повернув свои глаза на меня, в которых, несомненно, бы появилась искра живой души и своих чувств… только… получилось у меня придать ей не то что виду, но и нужное внимание, чтобы она смогла выйти из поглощенной пустоты смерти… и понять меня…?

…

— Я так себя каждый раз веду?…

…

— Как стыдно.

…

Посмотрев пару секунд на меня, Рикки вернула свой взгляд на пол, сама себе сумев ответить, не понимая, сказала ли она это вслух или нет. Моя попытка оказалась разгромным для провала, она видела меня таким, каким я всегда был… однако она не видела себя и того отражения, какой она всегда была. И это едва было для меня грустным, стало чем-то опечаленным, когда ничего не смогло измениться… а хотелось, еще как в лучшую для нее не только по настроению, но и самой внутренней себя счастливую сторону. Мне было по-настоящему с грустном на лице значении видеть ее совсем другой, как она продолжала быть такой… никак, не придавая хоть каких-то надежд, помочь себе вернуть саму себя раз и, хочется так говорить, но, к глубокому и оплаченному мною несчастью, навсегда. Видеть ее совсем невозможным. То вчера больной и измученной. То сейчас такой. Тоже измученной… в своей души и в своей появившейся ради зла пустоты. Она была жутко страшной как по времени, сколько она сможет остаться внутри нее, так и по тому, что это может изменить ее. Повлиять на саму Рикки.

Мне нечего уже сказать про это и про то, что, идя все еще по дороге, я уже ничего не сделал. Не хочется это повторять… но такова правда, что из-за моего молчания, из-за моего бездействия, в которых мои тщательные попытки уже не делались, я сам невольно и терпеливо для угнетения в себе досады молчал, и ввиду этого она также не говорила ни слова в мою или, для моей последней веры, в другую сторону — хоть какую-то, но чтобы Рикки смогла это сделать. Мне не обидно за себя, что у меня ничего не получилось, никак не обидно за нее — мне просто было печально. Вот и все. И даже небольшая мысль, что я не позволю этому продолжаться и быть в ней точно в будущем, ничего не меняла. Уже ничего не могло поменять. Все было столь близко к плачевному степени продолжения нашего препровождения такого опечаленного времени, где все это не скоро закончится, когда окажется возле ее дома, не представляя сейчас, как я могу оставить ее в таком состоянии. Что ж, большего я больше не могу позволить себе сделать. Пусть тишина обречет нам именно туда, если это возможно. И больше как для нас, так и больше не для кого-то… никуда.

…

…

Что бы я ни говорил или пытался изменить, мой взгляд остался висеть вдалеке и впереди, не так часто осматривая горизонтальную сторону правой и левой стороны местности. Я просто смотрел на все, что было пустым: пешеходная дорога была пуста, а если говорить про автомобильную — там было кое-что частое, и то не настолько, и особенно в это дневное время, ставшее виртуально вечерним по пасмурности. И говоря про все это, мне самому становилось скучно проводить это время, когда перед тобой именно та девушка, которая сама избавила меня проводить совместное время вдвоем, не так тихо и не так уныло, а она сама ничего не может поделать с собой, оставив меня под своим решением собственных действий. И так продолжалось, и сейчас тоже… и в ту секунду ничего не изменилось, когда с той секундой, повернув свой взгляд в горизонтальное направо, издалека виднелась небольшая табличка, показывающая, что то, куда она ввела, было открытым, и ждала посетителей, чтобы они посетили это уютное местечко. И та табличка ввела в открытый и неизвестный нам ресторан.

Мы были в совсем неизвестном месте, где приходилось если не мне, то определенно Рикки ехать сюда раз в год ради малого часа, чтобы возвращаться, никак не обращая именно в таком числе июля, в каком направлении и части собственного года смогли оказаться. Все это время, осматривая все вокруг, я точно смог все увидеть, сквозь что мы прошли мимо и что упустили для рассказа в нашем разговорчике, где уже нельзя гадать, получился ли он бы тогда или нет, — но сейчас не про это, а про один малый факт того, что мы попросту не знали, что тут могло бы находиться. Мы не знали, сможем ли мы встретить другие места, которые являлись хорошими и просторными для того, чтобы там оказаться, заведениями, чтобы остаться в ним не так много времени, когда спустя это время погода сможет ослабить или вовсе успокоиться до конца. Это было хорошей идеей, чтобы такое предложить Рикки, несмотря ни на какую мотивов ее не тревожить.

— Знаешь. Дождь будет еще долго идти. Как насчет переждать его в уютном месте?

Она быстро услышала меня, ведь мои первоначальные для того же самого начала сначала показались чем-то важными, а потом чем-то простыми, но очередно говоря заинтересованным, чтобы проигнорировать, подсчитав как за новую от меня глупость, или все же ответить мне так же, как и всегда этим днем, на то и лучше сказать в этом идущем часе. Повернув сама свой взгляд вперед, где все ближе и ближе мы подходили к тому небольшому кафе, Рикки без слов и знаком медленно повернулась ко мне и, продолжая идти, при этом ничего не меняя в себе, как на лице, прислушалась ко мне, к моей неплохой идее, где по ее движениям было видно, что она хотела молча мне ответить, но не знала, как. Она сама не понимала, что все было написано в ее глазах, в тех затемнивших, но все же живыми и все еще прекрасными очами ее зрачков, как ее мысли уже показались там, и я, как невольный поднебесный, сумел их прочитать. И там было написано ничего больше, как то, что Рикки была согласна со мной.

На протяжении всего времени, никак не думая о нашем пути, мы подумали над тем, как его на небольшое время остановить. Там все может поменяться. Не только почувствовать тепло, полноценно там согреться и высохнуть, но и исправить нынешнюю обстановку между мной и Рикки. Мы оба ничего не разрушали, и мне не придется ничего разрушить — все ошибки были учтены мной, исправлены, доработаны, к сожалению, не до идеала, но все были вовсе сделаны, чтобы снова попробовать с помощью своих сил и надежд сказать себе, что все пока что не так безнадежно. Всего лишь новая попытка вернуть ее безупречность никогда неистраченного из себя счастья и много еще чего вновь, стараясь вернуть это тщательно в исходное для этого место. И чтобы ее глаза оказались больше, чем просто доносчик ее замкнутых и запечатанных, к сожалению, наименования своих терминов, слов и неединичных мыслей. Я сделаю все, что две сияющие в тех зеницах или простых для простого произношения глазках звездочки стали снова блестеть так же сильно, как тогда они сумели посиять вместе с ее улыбкой, передовая все это в свои истинные чувства, и потом, через все это, перенести в самое главное внутри самой ее души, которая может и всегда будет иметь шанс стать навсегда счастливой. В ее собственное сердце.

…

…

< … >

Оказавшись там, я не буду долго медлить об этом, мы сразу перестали чувствовать некий холод от дождя, притрагиваясь к нам из-за идущего наискосок, только не для нас ветра, когда, даже закрывшись от него зонтом, мы чувствовали, как маленькие частицы все равно попадали по нам. Сейчас, открыв дверь, она сама закрылась, и тут было еще как теплее, чтобы почувствовать включенное комфортной температурой для простого человека отопление, и тут точно было не так, как там, на улице, как за пару шагов, отдаленных сзади нас, где мы пару секунд и вовсе минут находились. Понятное дело, что наш зонт полностью промок, и ходить по всему ресторанному заведению с ним никто не собирался, тем более и я, который и владел им, потому, закрыв его, я оставил его возле двери, чтобы сумел с некоторой определенностью успеть высохнуть — под ним расположился небольшой коврик, который не даст оставшимся каплям от зонта оказаться на полу и легко сможет это предотвратить, впитывая в себе его, пока мы сами пошли искать свободное местечко. Их было тут, признаться, многовато, большинство было попросту пустыми и свободными, ведь не каждый захочет сюда прийти, глядя на то, как ветер и то делал, как неприкосновенный нашим требованием или надобностью бушевал, а вместе с ним и тот самый непрекращаемый дождь. Раньше я когда-то говорил, что он никогда не может быть вечным, — те слова еще надо было вспомнить, и то правильно, еще не сумев вспомнить, когда же я их смог сказать, — но сейчас, не думая над тем, что это сплошная для меня задача вспомнить что-то, сложно сказать, что он может столько времени быть одним и тем же смыслом своей силы и продолжения.

Здесь стоял совсем другой вопрос: придя сюда, оказалось, что тут не так уж и прилично людей, — он стал не тем, чтобы найти свободное пространство, чтобы позже провести недолгое, однако и одновременно небыстрое время, а тем, чтобы найти самое подходящее из всех, которые были свободны, — а их, как я уже сказал, было достаточно много. Мы недолго искали, куда нам захочется сесть, — те места возле окон, где было все прекрасно видно, что происходило за теми стенами и окнами, не были более темными, как те столы, которые были далеки от еле-как видного солнечного света, пока счет в самом ресторане не был включен из-за раннего дня, ставший темнее прошлых. Это было моим предположением, чтобы так подумать, и если Рикки не могла открыть в нужный момент свой рот и самой выбрать, где мы сможем расположиться, я выбрал именно то место, в котором не будет так мрачно, когда, не читая ее мысли, ей на самом деле было просто-напросто все равно, куда мы сядем. Она вовсе не хотела нагружать свой мозг или на пару секунд отвлечься на меня, чтобы что-либо сказать мне насчет этого. Мы не были настолько промокшими, но, тем не менее, в нас, конечно, осталось в небольших частях мокрого — наша одежда, как и сами мы, не могла физически полноценно высохнуть, однако и нельзя сказать, что мы не смогли хоть как-то это сделать.

Даже так, когда дождя не было слышно и посторонние звуки от малых посторонних людей нас в каком-то мере не беспокоил, для Рикки это было еще утешительным ухудшением, чтобы не обращать ни на что свое мрачное и уже совсем незнакомое для меня внимание. Зря я все это говорю, за все это время я никак не упустил момента, чтобы она смогла хоть как-то, хоть каким-то образом или с помощью каких-то надежд измениться… она продолжала быть той, которую я никогда не знал. В ее глазах, в той регрессирующей темноте, оставалась та пустота, Рикки все еще находилась в том состоянии, где ничего не хотела, да и вовсе не желала. Неизвестно понимать, сколько она готова так вести себя, — вот только в том и дело, что она себя так не вела, она… она вообще ничего для этого не делала, как просто грустила… очень… очень-очень сильно и разочарованно своим прошлым… и… возможно… своей одновременно жизнью… передо мной грустила.

Спустя время, когда прошел уже час после нашей первой встречи в этом дне, где никто не думал о том, что такой случай воли судьбы окажется в одно время и окажется в одном месте, на удивление, не сделав в нем не так много, как ни капли, Рикки никак не процветала. Она сидела напротив меня, села ближе к двери, пока у меня оставалось лишь место позади стола, как она все это продолжительное и все еще идущее, даже сейчас, время не поднимала свой взгляд наверх, посмотреть, в какой именно ресторанчик мы пошли, как он выглядел и какие могут быть детали, — тут было и в правду не так, как у других заведениях, здесь находилось авторское представление обычного, однако и необычного тоже интерьера, и все это она могла увидеть своими глазами… но она предпочла упереться об пол и никак не пытаться исправить. Ей и не нужно это, те слова я слишком сильно выразил с грубостью, что не соответствует правде, что ей просто было тяжело, где даже в ее горе, в котором она давно смирилась, не смогла ничего сделать — и ведь ввиду этого я ее не понимаю, зная ее ту, которая готова на все, чтобы быть счастливой… где мне попросту оставалось смотреть на нее, думая, как бы ее подбодрить или как мне понять, что находится в ее разуме, как в самой голове. Я хотел смотреть лишь на нее и надеяться, что однажды, сквозь долгие мгновения… я смогу увидеть в тех очах что-то знакомое и, несомненно, любимое. Хотел… и ждал, когда время пролетало… и пролетало. Так быстро, и я, более того, не заметил этого.

…

За это время я не хотел есть — я подумал об этом, ведь не из проста я тут сижу в ресторане, которое предназначено для того, чтобы тут заказывать: мой живот не просил ничего, который и так не был полностью набит, но грамотно имел в себе нужное количество вещей, но раз мы были тут, раз нам придется тут просидеть не так и мало, если Рикки, конечно, не будет возражать — а она, такое чувство, учитывая ее в настоящее время характер, будто и не скажет мне ничего про это, то и сможет что-либо заказать, ибо сидеть и глазеть на нее — это было невесомым и попросту скучным делом. Была бы она другая, тогда определено это было другим делом.

На каждом столе находилось меню: оно было справа от стола, стоявшее на деревянной подставке, чтобы в любой момент можно было выбрать что-либо из расписанного списка блюд, напитков и не только, и, взяв его и открыв, успев на многое посмотреть, что являлось всего лишь простым и небольшим деликатесом, в моем репертуаре находилось не так много чего, что я захотел попробовать. И я мог долго думать, что бы взять, когда те идеи и мысли шли не для меня, чтобы я это смог себе заказать, — я не забыл также про нее, про ту опечаленную девицу, которая сидела напротив меня и даже не думала о том, чтобы захотеть что-нибудь и съесть, раз имела такую возможность — сказать бы сразу, что она никак не думала о той возможности и сама того не знала, что имела ее. Она не знала, но, в какой-то случай, и, очевидно, я знал, где все мое внимание и переживание было сконцентрировано именно на нее и больше не на кого-то еще.

Опустив меню, а также и свои руки, которые держали его, на стол, я обратился к Рикки.

— Ты сегодня утром что-нибудь ела? По твоему лицу видно, будто ты голодна, да и если смотреть на твое состояние, то и не сложно при этом предположить, что ты вовсе не захотела утром ничего съесть. Неужто это было так?

— Прекрати. Будто в нем что-то вообще видно. — она подразумевала «в нем» как свое лицо, где в нем на самом деле было все видно.

— Будто не будто, но все-таки должно быть там видным, чтобы видеть всегда тебя, как жизнерадостную и счастливую девушку, которую всегда знал и видел, и сейчас хочу видеть, а не того, кто хочет подражать мною.

…

— Что значит… подражать?… — это значение странного, но вместе с этим с заинтересованным непониманием дало ей посмотреть на меня.

— А ты не помнишь? По моим следованиям, такое ты бы точно не могла забыть.

— Сначала начни с того… ты о чем.

— Лучше, наверное, не стоит об этом говорить. Ты так ничего не поймешь.

— Ты просто готов от меня это скрывать.

— Хочу тебя порадовать, у меня нет никаких от тебя скрытых откровенностей.

— Угу. — она мне не поверила.

— Однажды я все же расскажу тебе, что я имел в виду, но сейчас могу только глазеть на тебя и понимать, что с той дурехой все осталось не таким.

— Не начинай снова. Пожалуйста.

…

— Умеешь ты произносить это так, как я не могу вообще отказать тебе. Твоя жалость… это определенно мой враг. Эх… все-таки не это спросить тебя. Ну так что? Ела ли ты или нет?

…

— Нет. Не ела.

— Как так? Прям действительно с самого утра?

— У меня не было времени. Не могла себе позволить этого.

— Время всегда есть, особенно утром, только зачем было так торопиться? Скоро придет третий час дня, только не говори, что и сейчас ты не голодна?

…

— Слегка.

То меню было единственным на нашем небольшом для нас двоих столе, и больше других распечаток блюд не лежало, как и в других столах в целом тоже. Я хотел ей отдать самой выбрать, что взять, только казалось, что даже и больше всего чувствовалось, что она даже не сможет ничего там прочесть не потому, что что-то было со зрением — тут говорилось про ее внимание к тому, что там может вовсе быть написано. Поэтому я снова начал глядеть на все, что тут могло быть в меню, предлагая ей самое лучшее и, по мере возможности своих вкусов, привлекательное от обыкновенного названия десерта, ведь именно их я хотел и заказать.

— Тут очень много всего, можно и ненадолго перекусить. Все равно делать нам нечего.

Здесь не было того, чтобы долго и муторно выбирать, тут было не так и много чего, но выбрать что-то одно и вкусное, особенно для того, кого я хотел бы видеть на лице восхищения от вкуса, — это было сложным решением, только никак не долгим. Смотря одним глазком от меню, неподалеку проходила свободная официантка, которая принимала гостей, неизменно спрашивая их, чего они желали, когда, подняв слегка свою руку, сама повернув взгляд к нам, к двоим подросткам, которые не так далеко от нее сидели, она смогла увидеть нас, тех самых новых гостей, которых еще не обслужили. Она быстро, но при этом не торопясь, подошла к нам, глядя на нас ближе, чем тогда, и была готова нас выслушать и записать наш заказ.

— Чего-нибудь желаете заказать?

Недолго упираясь на собственный выбор, в том меню я весьма тут же смог найти то, что всегда любил выпить в таких небольших, а самое главное — повседневных местах и ресторанах, выпить.

— Не откажусь от выбора большого молочно-шоколадного коктейля.

— Хорошее решение. Не хотите вместе с этим ли вы добавить что-то еще в свой коктейль? У вас есть возможность выбрать из списка, что вы можете пожелать в свой выбор.

Прочитав подробнее, там говорилось про добавления различных сиропов в коктейль за небольшую предоплату и много еще чего, включая простых и насыщенных для вкуса ингредиентов. Это дополнение действительно было необычным, чтобы предложить, и мне никаким образом не пришлось долго выбирать с таким выбором, и я выбрал из всего это подходящее.

— Тогда не воздержусь от шоколадного сиропа.

— Хорошо, записала… желаете ли вы чего-то еще? Уверена, что неподалеку сидящая с вами девушка тоже не откажется что-нибудь заказать.

Сказать все, что я выбрал в свой заказ, я большего не хотел, как и других добавлений или выборов, — это был мой простой и не такой количественный в объеме заказ. Но я был тут не один и тот, кто сидел рядом со мной, кто даже головой не шевельнул… однако все-таки пришлось слегка повернуть взгляд на нее, сделав это медленно и слишком слабо, чтобы услышать, как к ней обращались, она продолжала молчать, не желая себе ничего, ибо сказать она хотела сейчас сказать, ибо для этого у нее было никаких денежных средств, чтобы что-нибудь выбрать и позже это вместе со мной съесть. Я не знал этого… но разве я тогда говорил, что буду заставлять самой что-нибудь взять себе за собственные деньги? Я определенно знал, что ее выбор чего-либо не будет стоить для нее и иена, чтобы на этом потратиться.

Я посмотрел на нее.

— Ты тоже не стесняйся. — она также медленно, как на официантку, повернула слегка и тускло свои глаза на меня. — Может, ты что-то будешь, Рикки? Тут разнообразное меню, полно различных деликатесов и того же прочего, ты точно найдешь что-то вкусное для себя. Можешь не думать о расходах, для меня сделать приятное ни капельки не трудно, чтобы не одному перед тобой, когда ты и так голодна.

— Й… я тогда сказала, что слегка…

— Тут случаем нет разницы, как ты голодна? Любой выбор — лишь чтобы ты была радостной.

…

Рикки слегка постеснялась. Хотел бы сказать, что постеснялась, как всегда умела… только в той пустоте... таких повседневных ранее в ней значений не может быть и вовсе такой знакомой и ожидающей от нее договоренности. Опустив свой взгляд, она не смогла быстро мне ответить, и не только мне, но и той официантке, которая ждала ответ.

…

— Пожалуй, откажусь.

— Уверена? — я быстро ее спросил, как тут же услышал ее отрицательный ответ. — Может… все-таки хоть что-то?

…

Ответа не было. И как бы это не казалось для нее стыдным отказываться от чего-то, когда на нее смотрел не только я, та официантка видела, что она была еще в каком приплюснутом состоянии, когда Рикки, по большей части, наверное, сама этого не видела, как некоторые взгляды смотрели на нее. Мне оставалось всего только тяжело вздохнуть и повернуться обратно к тому, кто ждал от нас чего-то еще.

— Тогда просто коктейль.

— Хорошо. Ожидайте свой заказ.

Записав все в блокнот, этот листок был в основном пустым, чтобы отдать тем, кто и приготовит тот не такой уж и большой заказ — всего лишь один большой коктейль. Она отошла, позже и вовсе ушла, сама все увидев, что с той юной леди, сидящей напротив молодого и вежливого парня, который говорил все за нее, было, несомненно, что-то не так, но она не могла каким-то образом или откровенно полностью узнать саму подробную причину, хоть это ее саму слегка заинтересовало, чтобы понять, почему она такая, а другой, находящийся напротив нее, нет. Даже им, тем людям, выполняющим свою работу, крайне может быть интересно то, что мне самому было сложно убрать из Рикки, никак не видя ее настоящую и ту, какой она могла быть по-настоящему.

…

Хоть и она сказала свой вердикт, который, представляя ее хронологию мыслей, точно не изменится, — оставлять ее голодной я не собирался. Что бы она не говорила, понимая, что она голодна и ее «слегка» не было тем, что она имела в виду, все же у меня было немного времени, чтобы не оставить ее без чего-то или, не имея никакого смысла, чего-либо. Посмотрев еще побольше на меню, сделав это снова, чтобы с точностью выбрать то, что Рикки точно бы понравилось больше всего, там было много чего, что ей и в правду могло бы понравиться. И молчать об этом, когда мог ей сказать, не мог.

— Знаешь, тут есть не особо большой малиновый деликатес: «Ароматный натуральными малинами бисквит также со вкусом сливок», да и по цене не такой уж и дорогой — точно мне по карману. Ничего личного, Рикки, но хочется в тебе видеть, как ты сумеешь блестеть от восхищения, когда попробуешь всего лишь одну ложку такого прекрасного лакомства. Ты только скажи, и я ее (официантку) быстро остановлю.

…

— Не надо.

…

Снова я услышал перед собой идущий от Рикки ответ, состоящий из одной передачи смысла, где в нем только одно безличное в пустоте чувство отказа.

…

— Я могу тебя понять, что все стало для тебя сложным. Честно. Еще как могу… однако не то, что твой желудок бурлит от голода, а ты готова это терпеть. Нужно хоть что-то поесть, не так многое, но все же для тебя что-то.

— Не волнуйся, мне легко это пережить.

— Пережить, чтобы ты голодала? Это называется мучением, а не тем, как ты хочешь мне его объяснить.

…

— Не это я хотела сказать.

…

Как бы я не старался, в ее словах всегда будет одно и то же — даже я сам устал повторять, что это было именно. Что бы я не делал, она всегда либо отказывалась от всех моих наилучших или простых, так или иначе, пожеланий или собственных желаний сделать ей только лучше, либо опровергала это, что не давало мне создать друг между другом душевный разговор, в котором и будет все то, что я так сильно хотел в ней видеть. Вероятно, Рикки видела это во мне, только не могла решиться перейти на мою сторону, нежели слушать свой разум, который определенное говорит ей ненужное и дает думать о том, что и делает ей тяжкую боль ее мрака и опечаленной грусти.

— Как-то странно, что я даже не заметил, какая ты стала упрямой. — преобразовав правую ладонь в кулак, я начал подпирать им правую часть, все равно ближе к центру подбородка, положив руку на стол, медленно сдвигаясь при этом направо, все это время сидев на одном и том же месте, глядя на нее, когда она, неизвестно как и почему, смогла посмотреть на меня. — Я мог бы перестать говорить лишнего, просто молчать и ничего не делать, но этого я уже успел поделать и понять, что это все безуспешно. Тебе всего лишь нужно вернуться в настоящее и не морочить себе голову тем, что не морочило вчера, позавчера и все остальные прошедшие дни. Возможно, я могу быть тем, кем ты меня тогда успела охарактеризовать, только не будешь ли ты думать об одном каждый день?

Те слова были снова повторяющиеся попыткой и дублированным собственным смыслом сделать все не так, как определенно, спустя столько времени этого увиденного, не должно быть как в ее сознании, так и вовсе в ней самой. Я старался, пытался понять, как так вовсе можно… однако, сказав тогда про безуспешность, я не думал, что когда-то такая попытка окажется все-таки на самом деле безуспешной, и сейчас думал, как она может вовсе быть такой… но… к огорчению… зря я, как будто, стараюсь себе доказать, что я все-таки научился быть тем, кто может быть в трудную минуту стать душевным терапевтом, чтобы ей с легкостью помочь.

Ничего вновь у меня не получилось. И если бы к определенному чуду и получилось… это бы никак не изменило нынешнюю ситуацию, и как изменить что-то Рикки, вместе с этим что-то ей также доказать. Доказать немногое, как повседневно продолжать жить своей настоящей и шедшей секунду за секундой жизнью.

…

— Ты говоришь одно и то же. Не заставляй меня снова тебя просить, чтобы ты прекратил. Этого не нужно, Кайоши. Не делай этого…

…

Ей точно было не до меня. Я понимал, что ей нужно побыть наедине с собой, однако вместе с этим и понимал, насколько сильно Рикки могла довести себя до ужасного состояния, чтобы, как она думала об этом, самовольно и открыто говорила, покончить с собой. Я буду раз за разом говорить об этом, что она уже сказала мне и ответила, что сказала в действительности глупость… только сказать это два раза… считается ли это как необдуманное решение? Она точно пыталась сглазить углы, и мне не показалось, что она могла сказать совсем не так, но для таких слов есть одинаковый смысл. Она об этом думала. Этого достаточно, чтобы все чрезмерно и чрезвычайно поменялось.

И я сам, как невольный своей судьбе и тому, что сейчас происходило, устал тяжело вздыхать. Я всегда это делал не по многим обстоятельствам, не желалось мне никогда думать о том, чтобы их делать не по назначенному для этого значению, — как думаете, нужно ли мне сейчас его снова повторить? Повторить тот отчаянный от своего смирения вздох? Думаю, что для того, чтобы смириться, это будет подходящим выбором наклонить свою голову вниз, закрыть глаза, сделать простой вдох… но из-за всего, что я видел и чувствовать передо мной, как все чувственное от Рикки направлялось все ко мне, что было сказано рядом со мной и что я услышал… тот выдох оказался тяжелее всех.

— Эх…

В течение минуты я ничего не смог произнести. Она шла и просто шла, когда я всего лишь начал ждать свой заказ, а Рикки… она ничего не ждала. И через время этого все-таки так и не сделает. Вот так кратко, но вот так бесспорно и непросто я мог это назвать… назвать ту минуту пустой, не думая о следующей, которая однозначно сможет прийти и проявится только слегка позже, чем просто и обыкновенно для ее мрачной и фальшивой, и для рассказов про ее сумасбродное безличие пустоты и небольшого собственного отчаяния сейчас.

…

…

Озадаченный той минутой, она и в правду шла... и просто шла, точно никак по-другому, не торопясь оставаться законченной. Она не боялась, что ее заменит новая, не будет лишним рассказать одно малое олицетворение, что в этом мире время ничего не чувствует. Да и она не собиралась становиться чувствительной, она шла — да и я не собирался ее потратить в пустую, когда она была для меня важна. Та минута, не идущая вперед вместе со моими собственными мыслями. Она была пуста в нашей тишине, и ее я смог остановить на пару секунд. Остановить то, что и являлось нашим искусственным молчанием.

— Сейчас вернусь.

Встав со своего места, я сделал это не так торопясь, как неспешно быстро, чтобы в прошлой секунде я еще сидел на своем месте, подглядывая на Рикки, а в другой у меня уже не было. Сама она, чье имя я пару слов назад произнес, услышала меня, услышала мое наименование со схожим действием и того, что придет не за горами мое возвращение обратно к ней, сквозь свое погружение в единичное сознание, но она, не надеясь на большее, оставила свой взгляд, опущенный вниз, не обращая больше никакое внимание на то, что за ней происходило, и не смогла его сдвинуть на меня или же на то, куда я вовсе захотел пойти. Не было другой причины, чтобы выйти: «наверное, просто мне нужно было в туалет или куда-то еще…» — хоть и тех мыслей не было в ее голове, Рикки мгновенно прониклась к моему уходу… и также мгновенно перестала об этом думать, что это было простым тем, что не так являлось важным, ради этого никак вздрогнуть или отвлечься. Такие простые вдумчивости молниеносно пробежались по ее причине, чтобы остаться такой, какой она сейчас была, и, к сожалению, сможет еще успеть остаться.

По большей части, она считала, что я смогу быстро вернуться из уборной, но из-за того, что свое внимание она так и не захотела этому привлечь, то, куда я пошел, не было тем самым ее правильным суждением. Наш заказ, точнее, глядя на его содержимое, будет лучше назвать его моим, чем общим, и не должен быть таким — он пока что еще не успел начаться делать, хоть тут ясно было видно и казалось, что это должно считаться как за пустяк приготовить за пару секунд, не отдав при этом столь серьезных для этого сил и, как ни в чем не бывало, отдать. Направившись к барной стойке, которая служила как кассой в этом ресторане, где если некоторые пришли сюда без планов остаться тут подольше, то они напрямую заказать, чем так, как мы, та официантка, принимавшая наш заказ, была свободна и просто смотрела все вокруг, ожидая новых посетителей, пока не заметила меня, который явно подходил именно к ней, потому как мой взгляд направлялся в ее сторону. Она запомнила меня, запомнив слегка сильнее, чем во всем окружении, заказав лишь одно, я был для нее особенным для того, чтобы посильнее учесть меня как посетителя, которого не трудно запомнить по нескольким признакам, сказанные тогда ранее.

Я подошел к ней и сказал не так весомо многого, как одной простой и важной просьбы.

— Я хотел бы дополнить свой заказ. Прошу прощения за небольшие неудобства.

Запомнив меня, она также и запомнила того, с кем я был за одним немаленьким столом. Определенно дополнять в этот заказ что-то еще для себя я, безусловно, не намеревался, и она сама, без каких-то намеков, будто мне это вовсе было надо совершать, понимала, примерно для кого я хотел это сделать и для кого я оказался здесь, чтобы не оставить Рикки с ничего, и по большей части видела, как все это было отчетливым для ясности, но не могла все же, как просто заинтересованный человек, понять, что было с той сидящей рядом со мной девушкой.

Я сам видел, как она тогда, стояв возле нас, записывала наши предпочтения — мое предпочтение, когда Рикки сама отказалась, где главным ее ответом было собственное молчание, она легонько смогла удивиться и хотеть узнать, что на самом деле было с той разочарованной… нет… лучше назвать это более мрачным чем это — она увидела совсем другую сторону посторонней печали у незнакомой юницы, которая была грустнее здесь во всем заведении, да и сейчас, наверное, большинство количественных людей по большому радиусу. Та официантка направила свой взгляд на Рикки, продолжая сидеть со спущенным лицом, где ничего в ней не изменилось — и она это четко видела, пускай она не особо запоминала, как она все же пару минут назад сидела. И я могу ее понять и понять ее малую интересность к этому.

— Сегодня у нее не самый лучший день. Я не могу ее оставить без чего-то. Она такая, что готова голодать и говорить, что все нормально, чтобы не остаться у меня в долгу. Попытки доказать ей обратное, увы, проваливались.

Она молча все выслушала, и тут не казалось, что ей пришлось это сделать, ибо это, чаще всего, сейчас она хотела услышать от меня, кто все-таки не упустил шанс дать ей хоть и не полный ответ, но чутка краткий, который ответил на многое. Она быстро все поняла, к удивлению, казаться для нее простым кавалером, который пришел с определенно нежизнерадостной девушкой, стало быстро вещью для того, чтобы она смогла слегка улыбнуться мне и будто тихо хихикнуть.

— Если все хорошо, тогда и не нужно беспокоиться) В таком случае… чего вы желаете добавить?

Глядя перед уходом много раз на то все еще не до конца усвоенное и помнящее меню, было много чего, как я говорил, но боялся, что это окажется не тем, что я представлял, и считал, что тот малиновый кусок тортика будет не особым привлекательным как для нее самой, так и для ее вкуса, чтобы суметь ее удивить. Для Рикки я хотел только самое наилучшее, хотел, чтобы она горела большущим желанием доесть все до крохотного кусочка и смогла сказать мне с тем самым восторгом, как же это вкусно. И вариантов у меня не было много, чтобы иметь в себе другие предположения тех, кто может знать лучше.

— Не подскажете, какой самый вкусный торт у вас есть?

— Самый вкусный? Хм… Дайте подумать…

Она работала тут дольше, чем может казаться, однако не каждому захочется об этом знать и ни в коей мере узнать, как я был таким, и знала все, как свои пять пальцев на своей руке, потому недолго думала, чтобы мне ответить.

— Если говорить про мое мнение, то… наверное… это будет… бисквитный торт с раздробленной начинкой в виде черники. Он абсолютно мягкий и очень нежно тает во рту, ей точно понравится)… только боюсь, что по цене…

— За это не волнуйтесь. Не просите у нее и иена. Я все сам оплачу. Тогда добавьте еще в заказ таких два кусочка.

То, что она сказала, я многократно видел в прочтении меню и казался не таким изящным, как в ту секунду она сумела уверенно и определенно аппетитнее его произнести. Тот кусок торта стоил приличных денег, но не устану повторять одно и то же, что я не был тем жмотом, чтобы из-за этого не порадовать свою любовь. Она снова мне улыбнулась, увидев, как я и в правду заботился о той девушке, представляя точно то, что нужно было, и то, что однажды Рикки смогла не только засмущаться, но и устроить не являющийся подробный урок, что мы не были парой.

— Как пожелаете)

…

Сделав это быстро, сказав все, что нужно было для этого, наш диалог с ней прекратился: она пошла на кухню с набором небольшого дополнения к моему, придется повториться, пока что не начинающемуся для готовности заказу, а я, потратив на это не так много времени, чтобы Рикки не могла долго меня дожидаться и моего, не особо сильно ожидающего назад возвращения, как я вернулся обратно, хоть и понимал, что в своих мыслях она вовсе не могла даже и подумать о времени, как и обо мне, чтобы увидеть, что я пришел. На самом деле, понимая, что так произойдет, Рикки никак не изменилась, специально запомнив, как выглядели и куда были направлены ее глаза — с вероятностью больше девяносто девяти процентов они остались такими же неизменными, как и по градусу их направления к непрерывному зрению на пол. К несчастью, что бы я не говорил про них, они остались такими мрачными, не понимая, как все хорошее, что могло произойти в ее жизни, она сумела подзабыть.

Она продолжала быть такой даже тогда, когда я вернулся. Хоть это было не столь важным для интеграции, сам понимая, что минута никак не окажет какое-либо влияние на ожидающие изменения, я не знал, как она будет готова так сидеть до конца на том же месте и с тем же взглядом вниз, и не мог понять, как самому себе ответить, как она вообще могла оказаться в таком замкнутости, в такой безличии и пустоты. Мы оба ничего не говорили — нужный повод что-то изменить мне не давался, я просто ждал свой заказ, где смогу некоторое время насладиться коктейлем, пока она не могла понять, что в том заказе был не только заказанный коктейль.

…

Время нашего ожидания превысило несколько минут, и нам не пришлось долго ждать, когда все окажется готовым. Та официантка, ведь никто другой официант не мог подойти к нам, стала подходить в нашу сторону с весьма обширным по размерам железным подносом, держа его одной рукой, где в нем было все то, что я заказывала, и все то, что Рикки определенно не заказывала.

Подойдя к нам, она была готова отдать нам все необходимое, что мы… точнее что я заказал и успел оплатить. Когда успел? Тогда, еще находясь возле кассы, я заранее все сделал, чтобы не тратить потом наше будущее время.

— Вот ваш заказ. Спасибо, что подождали. Вот ваш большой молочно-шоколадный коктейль… и… еще два кусочка бисквитного черничного торта, а вам, — она обращалась к Рикке, — холодное смузи со вкусом малины.

Вместе с моим коктейлем и двумя кусочками бисквитно-черничного торта, как она проговорила, не раскрывая тогда в нашем якобы недолгом разговоре с той официанткой этого, я также заказал еще одно и неоспоримо наглядно, кому именно, небольшой сюрприз. Одного кусочка торта никак нельзя наесться, особенно тому, кто был голод с самого утра и кто ужасно успел мне наврать со своим «слегка» — поэтому вместе с ним я заказал ей и малиновое смузи, что было не тем малиновым деликатесом, которое я ей предлагал ранее, но все еще было хорошим дополнением для такого мягкого кусочка прелестного и вкуснейшего торта. Это было, безусловно, так, как есть.

Рикки могла продолжать никак не реагировать на нее, на саму официантку, которая, по ее мнению, пришла сюда, чтобы отдать мне заказанный по моей просьбе шоколадный коктейль, ибо знала, что, кроме него, я больше ничего не заказывал… но даже несмотря на стол, как вовсе несмотря на нас, она услышала гораздо больше, чем мы… точнее сказать, что я заказывал тогда. И, повернув свои глаза к нам и тем временем к столу, на ее удивление, он был не так сильно забит разными вкусностями, где она сама отчетливо услышала, что что-то было также принесено и для нее, ничего в ту настоящую секунду не поняв, ведь она ничего не просила, да и я в том числе не говорил многого про это.

— Вы, возможно, ошиблись, я ничего не…

Недолго что-то осознавая, ее взгляд, смотрящий на официантку, пытаясь сказать, что она перепутала с кем-то другим, и было бы точно смешно, если сказала, что с другой Рикки, которая могла быть каким-то волшебным чудом здесь, тут же направился на меня, когда в то время, глядя на все это, я сам повернул свои глаза на нее, и мы посмотрели друг на друга. Я на ее мрачные, но в то время не понимающие ничего глаза, когда она на мои алые, по возможной части, просто красные и слегка темнеющие, сохраненной в моей душе безличием, которого не было со мной, как и с моими чувствами и эмоциями рядом, но всегда был виден, когда того не надо было.

— Приятного вам аппетита. — та официантка не так долго стояла перед нами, как пожелала нам хорошо поесть, и сама направилась к барной стойке с пустым подносом, больше не сказав нам никаких дополнительных слов или предложений.

…

Она ушла. И когда мы оба это поняли, у меня были совсем другие планы, чтобы открыть предоставленные нам пластиковые трубочки и открыть всего лишь для себя одну, которая и воткнуть его в сам коктейль… пока Рикки не собиралась молчать и принимать все это как за удачу, чтобы ею легко воспользоваться.

— Я же говорила, что не нужно сильно беспокоиться за меня. Я могла и без этого.

— А я считаю, что твой желудок не уверен в этом.

— Все же не надо было этого. Пойми меня.

— Разве я беспокоюсь? Кажется, что я не мог оставить тебя без чего-то, когда ты имела такой удачливый случай. Разве я мог сделать что-то по-другому?

— Почему бы и нет. Я не была против…

Рикки могла не продолжать — перебив, не специально, тот ответ уже казался точно глупым для того, чтобы услышать продолжение ее слов и самого конца, показывая, как она хотела отказаться от этого, и поэтому, без ее огласки или предупреждения, я не был обязан делать это как что-либо ее предупреждать, чтобы дать ей неизменный, никаким новым способом простой от меня и фирменный щелбан, которого она попросту и в правду не ждала.

— Ты слишком равнодушно начала менять простое значение отказа или собственного соглашения. Уж прости, дуреха ты моя, хоть в депрессию попади или куда-то еще — что принесли, то изволь не оставить это без дела и все же съесть.

— По твоим словам кажется, что ты будешь насильно меня заставлять.

— Пальцем обязуюсь не тронуть тебя и тронуть твое величество. Не мне это придется сделать.

— В… в каком плане не тебе? — Рикки посмотрела на меня, удивленно и еще каким-то недопонимающим образом увидела во мне спокойствие. — Кроме нас двоих больше нет.

— Ага. Значит, ты сама себя заставишь. И твое несомненное желание что-нибудь все-таки да и поесть.

…

Взглянув на тот неподалеку кусок торта, принадлежащий теперь ей, его вид и представление, какой он мог быть вкусным, дал неслучайному для такого аппетита случаю обстоятельства, чтобы ее живот начал журчать..

— Мне сказали, что этот торт самый вкусный здесь в заведении и самый мягкий, который они могли тут продавать. Хочется поувереннее убедиться, правда ли это или нет, и хочу, чтобы ты мне с этим помогла. У тебя не получится скрыть его вкус. Я это знаю.

Тот кусок, лежащий на маленьком бирюзовом блюдце, на котором ее взгляд остановился, я подвинул ее поближе к ней.

— Попробуй. Тебе от него точно не станет хуже и не пожалеешь, что сделала это. Если не я, то твой голодный желудок заставит тебя не отказаться от него.

…

Как бы она могла сейчас отказать мне, как тогда много раз сумела этого сделать, и никак этим не мучаться, но, как вы понимаете, я не тот, чтобы подчиняться тому, кто им не казался, Рикки все же не могла отказаться от него и спустя недолгих секунд, не имеющих никакого смысла переосмыслений, все же захотела съесть его. Или, как она сказала себе, — чуть-чуть суметь попробовать тот кусок бисквитно-черничного торта. Она любила чаще всего множество видов ягод, и хоть малина лидировала с большим отрывом по сравнению с самого любимого из всех существующих на планете ягод — черника не была исключением, чтобы она сумела каким-то образом ее не полюбить. Я понимал, что Рикки не была той, кто любит одно, но точно не то, что было близкое по значению любимым для большинства таких же похожих людей, как она, любителем поесть чего-то ягодного.

На самом деле, если бы мои слова и просьбы не подействовали на нее, то она никак не могла сказать своему желудку, который был голоден и просил еды, давая знаки своего журчания, что была вовсе готова отказаться от всего этого, отворачиваясь от всех моих просьб хоть съесть маленький кусочек, что уже выглядело как бредом. Вместе с теми кусками бисквитных тортов лежали также незабытые положить нам две алюминиевые вилки, которые лежали в двух одинаковых по размеру и по цвету блюдцах, а в них те самые кусочки вкуснейшего, на первый взгляд, и описание торта. Она все же подтягивает свою руку к ней, направляя его ближе к себе, медленно — но все-таки верно делая все, она берет ту вилку, делает небольшой разрез, как он был самым легким, чтобы это сделать, когда на ней, на самой вилке, лежал еще меньше по объему кусок, и, без что ни на есть сомнений, не думая ни о чем, аккуратно положила его в свой рот и начала его пробовать.

…

К счастью, что бы это не означало, мне не придется долго объяснять ее ощущения. Она сама недолго жевала его. Это было самое мягкое, что когда-нибудь она ела в своей жизни. И хотел бы сказать, что просто преувеличиваю… но нет… то, что каждый был готов сказать много раз, — это было на самом деле так, что это стало мягче всего попробованного, что могла только в какой-то реальной мере попробовать. Он действительно был настолько мягким, что весь насыщенный вкус остался в ней, когда тот кусок быстро растаял у нее во рту, как мне и утверждали. Только вот было одно, что становится жалко — тех больших, тех грандиозных из всех эмоций… я не смогу встретить на ее лице. Не смогу… и в настоящее время не смог.

— Вкусный.

— И это все? — я был слегка недоволен ее ответом. — По-моему, я думаю, что ты хочешь и еще как можешь сказать больше, чем просто одно слово… чем просто непонятное вкусно. Ну же, Рикки, давай, буть эмоциональнее, этого недостаточно и по нему будто кажется, что тебе вовсе он не нравится.

…

— Это восхитительно.

— И все же выглядит все так, как ты просто хочешь меня надурить.

— И как же?

— Своим восхищением. Это же не все, не правда ли?

— Прекрати. — как бы я не добивался от нее обширных слов наглядного для меня ответа, ей определенно понравился этот торт, что я вынудил ее стать… стать более эмоциональнее. — Он… он действительно вкусный… и… и мягкий.

— Насколько мягкий?

…

— Я… я никогда такое никогда не пробовала.

— Раз такая удача пришла к тебе, наверное, тебе стоит быть более оживленной?

Сказав это не вовремя, Рикки успела положить в свой рот еще один нарезанный кусок того куска торта, наслаждаясь им также, как и в первый раз минуту ранее, назад.

— Вкусно. Очень… очень вкусно…

Что-то говоря про ее эмоциональную составляющую, я видел, как это было для нее как будто собственным пределом слов и ее собственного восхищения, и даже так, и даже что-то еще подразумевая того, как она отвечала и чем именно… я был рад тому, что мог хоть немного, однако все же, как попытки зажечь фонарь без спички или прочего, слушая все это время от нее простые и печальные слова, услышать, как она радовалась ему, никак не обращая внимания, как она это произносила. Знаете, как-то это оказалось в моей голове не таким важным, как понятие, что это смогло в ней немалым образом появиться.

После нее теперь, не совершая других действенных впечатлений, попросту их не делая, настал мой черед самому попробовать то, что себе заказал… и снова поправка — нам обои заказал. Идя по привычному и никак не второстепенному для того, чтобы иметь отличия, плану действий, как она делала: разрезав маленький кусок, который смог поместиться на вилку, я его направил в свой рот, и он полностью оказался у меня там. И я его попробовал. И чтобы закончить этот абзац перед тем, как добавлю снова кратковременную тишину в виде трех простых и маленьких по размеру точек, сумев их впихнуть прежде неописуемо тысячу раз, и чтобы, никак больше не собираясь фантазировать, сказать свою точку зрения по поводу вкуса… мне этого не нужно будет делать. По большому счету, вообще. Он был таким, каким описывала Рикки, пускай не так подробно — но это не было важным. Он был великолепным, таким, каким я смог представить по слабым по ощущениям ее слов… но сильным по ее уверенности значений. Ту уверенность в правдивости слова Рикки… — я просто всегда ей верил и сейчас сделал то же самое.

— Своих денег он точно стоит. Не так дешево, но приемлемо, чтобы наслаждаться им.

— Не так… дешево? — она услышала это. — Небось снова заплатил за это выше всех моих ожиданий. Ты же знаешь, как я готова возмущаться из-за этого.

— А что если скажу, что ты бы никогда не смогла позволить себе его… то что скажешь?

— У тебя плохо выходит шутить.

— И в правду… Настолько плохо, что мне и не пришлось делать этого. Только представь, что за это можно отдать тысячу иен… кто захочет вообще сделать это?)

…

— С… серьезно…? Ты… ты…

— Ты там что-то говорила про возмущение? Что-то этого не видно, чтобы ты хотела сказать насчет этого против)

— Хватит…

— Неужели такая сумма уже мала для тебя? Это ты еще пока что не знаешь, сколько мне обошлось за все. Как же хорошо, что ты не потратишь и иена, а осталась при этом не с пустым желудком)

— Д… да хватит тебе. Только это можешь говорить. Д… дурак.

…

Продолжая наслаждаться им… в ту секунду, как ее пустой голос имел частицу вмешаться в этот момент, то знакомое слово «дурак»… не было тем, что сейчас с ней было. Оно было таким же, каким и всегда был, тот дурак... она всегда говорила открыто и, как бы это ни звучало, искренне своей либо смущенности, либо невозможности сказать что-то другое, кроме этого, что удивило меня, но мое удивление быстро ушло. То значение одного лишь слова было сказано после всего того, как она была готова сдерживать себя в словах, в своем восприятии обдуманности, чтобы произнести, и в произношении… — это было не просто что-то… это было просто то, что Рикки начала постепенно приходить в себя, постепенно своими глазами видеть, как моя любимая Рикки возвращалась в настоящую себя, где мои глаза тогда не врали мне… и сейчас не собирались делать этого. И если скажут, что я, как истинный дурак, однако не для нее, а для всех, ошибался, и в данный момент сам мог бы говорить всяческих по характеру глупостей… после всего увиденного в ее глазах, как и пару минут назад… как вовсе с самого начала встречи… — тогда в них было что-то живое… тогда этого было больше, чем сейчас… То, что сейчас я видел… это… это было что-то в ней весомо живое, как что-то живое в неживом. Она сама того не заметила, как тот случай оказался тем, чтобы перестать уже в дальнейшем иметь полное внимание на свои мысли, начав всегда на что-то обращать внимание. И даже на то, что я вовсе не делал.

Она была права. Рикки не знала, что и сколько стоило, когда все это было подробно расписано в меню, всегда его держа в своих руках, не давая ей посмотреть на него, ибо в раз я захотел однажды дать ей ознакомиться с ним. Тут все было, по большей правде, дорого, где сумма была точно не для тех похожих на нас подростков, чтобы отдать за просто десерт, где можно его позволить намного дешевле… но порой, чтобы такое говорить, для такого случая, как этот, будет проще сказать, что все это было очень вкусным. Хоть это был самый мягкий и самый вкусный кусочек торта, за один кусок мне обошлось довольно солидная сумма, которую невольно рассказать, и также невольно сохранить без подробной информации. Парадоксально сказать, что я вовсе не смотрел на то, что является ценой мною купленного или той самой суммы, может, и когда-то для нужного прецедента смотрю… только когда есть она, та Рикки, именно та моя любовь… — для нее, без какого-то вообще сомнения, мне ничего не может быть жалким и экономным.

Говорю слишком откровенно? Наверное. Наверное, и нет, только с таким значением я мог сказать, что все тут будет еще каким откровенным, чтобы вовсе об этом молчать. Я давно ей это доказал, доказал Рикке, по крайней мере, позавчера это точно и без каких-то колебаний собственных нерешимости. Те сережки стоили того, чтобы их носила именно она, как никто уже другой. Только, увы, заметив это раньше нужного, на ее ушах их пока что не было. Они еще оставались там… в коробке… в том самом подарке… который останется для нее больше, чем просто подарок, назначенный что-либо ей подарить. И тут во всех моих смыслов слов… играла единственная роль всего двух слов, значащие больше, чем временное отсутствие ничего. Пока что. Именно те два слова, будь они союз и будь они простым для орфоэпии наречием.

Мы сумели еще пообщаться, я снова смог не оставить в нашем небольшом воздушном пространстве и шанса, чтобы она смогла рано или поздно надолго замолчать, чтобы в той тишине произошло все то, что Рикки всегда совершала. Смогла вновь опустить свой взгляд, отправившись в мир своего мрачного и пустого пространства сознания, ведь, стараясь над этим, она с Божьей помощью все это время смотрела на меня… где даже так ничего не смогло поменяться, как она осталась такой, где словно был шанс на возвращение всего хорошего и недалекого для нас прошлого… но нет… но даже так у нее постепенно уходила та пустота. Теперь она начала меня видеть и понимать, что я был тут, что я всегда был тут, что я делал многое, чтобы она начала замечать это… замечать меня, как я сидел возле нее и улыбался в надежде, что она сможет взаимно улыбнуться мне… Рикки… она… она так и не сделала это… только она была хоть еле-как… однако была готова к любому моему разговору. Она действительно была готова. Не знаю, как, но те старания… они… они превратились что-то в радостное во мне. И я был не только этому, непреднамеренно для случая, счастливо могу быть благодарен всему, чему я был готов быть на долгое время, и даже больше благодарен, что давало мне возможность сделать ее прежнюю еще быстрее и прогрессивнее, чтобы это бесспорно получилось… но и был внутри себя тем, кто готов за это радоваться и быть рад тому, чтобы постепенно, не прекращая верить в такую ценность, ценить то, что было каждый раз в ней… только что смогло за одно ужасное мгновение лишить меня… и дать понять, что все ее эмоции… все ее счастье… я никогда не смогу расхотеть все это видеть и тем более захотеть все это разлюбить.

Мы быстро съели те два кусочка торта, Рикки взяла свою трубочку и проткнула его в свое малиновое смузи, попробовала его и также сказала мне, что и он был невероятен, когда я и то делал, как вместе с ней пил свой молочно-шоколадный коктейль, который уже не казался таким великолепным, как ее слова о своем холодном напитке. И я в ту минуту не потерял возможность любоваться ею, как она, несомненно, не была той, которую я знал пару долгих и далеких минут назад. Я просто ей улыбался, слегка, но делал это, как она это видела, и стала принимать как что-то обычное… не представляя, что это когда-то раньше не было таким вовсе, я вместе с этим делал сам новые глотки этого замечательного коктейля, и именно вот так, совсем не так, как тогда, я смотрел на нее, а она на меня, и сама не забывала пить свое безупречное смузи. И именно вот так наше настоящее время погранично шло. И оно становилось будущим. И нам, не излагая обоим другого шанса это осознать, нисколечко это не мешало.

…

…

< … >

Мы просидели там не так много, все-таки догадки о том, что различная степень времени может оказаться на грани наших ожиданий, оказались весомыми, на своих назначенных спустя время местах, как может казаться, людей не становилось больше, но и не сказать, что их не по возможности становилось меньше — люди уходили, молча произносили здесь свои последние слова, и редко кто открывал ту недалекую от меня входную дверь, чтобы войти сюда и просидеть здесь пару десятков минут, чтобы без надзора выйти. Редко, и я не ошибся этим словом, что казалось будто и несуществующим, когда пространство заведение пустовало, однако все же пустым рестораном его нельзя было назвать. Мы давно все съели, нам не потребовалось и десяти минут, чтобы перед нами оказались два свободных и загрязненных блюдца, а в них небольшие по размерам вилки, и перед нами оказались полупустые напитки, и сколько бы не прошло еще времени, мы не переживали, когда Рикки постепенно пила свое смузи, никуда не торопилась, зная, что нас ничто не ждет. Ни планов, ни будущего, что же сможет еще произойти с нами.

Может, те мысли можно охарактеризовать меня, и слегка не нее — она действительно об этом думала: те неостановочные мысли в своей голове, что являлось ее пустотой… смогли остановиться и прерваться, но даже не делая ничего, что могло бы вызывать в ней тот запечатанный мрак пустоты, он сохранился в ней как что-то оставшееся в ее глазах, именно в тех зрачках, которые недавно блестели счастьем и простотой, — к сожалению, это недавно было лишь вчера, также в ее улыбке, которая так и не смогла показаться за все это время, как и в самой ее прелестной во всем тяжком лице. Спустя столько времени, она тогда без меня сделала это всего только ради того, кто хотел бы видеть, чтобы она улыбнулась. Я говорил не про себя, а про ее родителей. Рикки не могла не сделать это… но не могла это повторить. Во всем грустном нет повода сделать то, что кажется в это время невозможным. Хоть что-то изменилось, на ее лице осталось все ужасное, и если ее глаза смогли преобразиться… ее улыбка осталась безличной. Будет проще всего сказать, что ее вовсе не было.

Стоит сказать, несмотря на все, что с нами могло произойти, не будет сложным сказать, что с нами ничего и не смогло произойти, — всего лишь хотел сказать, что прошло уже не так мало времени, как мы тут просиживали и не вставали со своих мест, чтобы в один миг подумать, что после одного не столь серьезного события сможет пойти в разговор и следующее, что будет все только затягивать. И если я хотел этого — то дано каждому неотчетливо ошибаться. Время не сможет однажды прекратить идти, сейчас лучше будет поговорить о нем, ибо во всем этом он главный прецедент на все, что происходит не только сейчас, но и во всем мире. То, что проходило в мире, определенно никому не было интересно, как уже сказать — время не сможет однажды прекратить идти, чтобы делать всего лишь один цикл — поворачивать свою стрелку по часовому кругу, где при этом ничего не произойдет и вовсе не изменится, когда кто-то захочет ту стрелку остановить. Оно все еще будет идти. Оно еще как прошло, и то казавшиеся следующее событие давно закончилось, как мы просто сидели, когда нас никто при этом и ни при каких-либо целей не выгонял, да и сделать подобного не было весомой причины.

Мы ничего не делали, имея в виду про события — я имел в виду про само наше время. Успело пройти не так много чего, но было удивительным, что успело столько произойти и стать рассказанным для некраткой повести. Я сумел не так быстро выпить свой растаявший молочно-шоколадный коктейль, он уже не был таким густым, которым мне его подавали, и я давно сидел с пустым бокалом, Рикки только недавно закончила допивать свой с любимым вкусом малиновый напиток, вовсе не понимая от собственного удивления, как она могла столько его пить, когда он еще каким для нее прекрасным и вкусным. Очень редко прикасаясь своими губами к трубочке, она большое время только и делала, как слушала меня и отвечала — лишь так я мог объяснить ее медленность.

Полчаса прошли мимолетно — я на самом деле мечтал о том, чтобы это было на самом деле так, что прошло столько, как половина часа, только никто раньше не смотрел за временем, и мы не могли знать… хотя я все же смотрел, как те часы, закрепленные выше двери, указывали совсем новый час, который станет совсем другим и поновее, чем сейчас. Осталось подождать не так много, как скоро окажется, что прошел короткий час, как мы все сидели тут и сидели. Вот так долго, поразительно, но вот так. А сейчас сколько же сейчас было времени? Не так поздно, как также не рано. Скоро настанет вечер, и от дня ничего не останется. В буквальном смысле слова. Часов так через два. А вечер начинался с пятого дневного или уже вечернего часа.

То время проходило не для многих, как вовсе конкретных личностей вроде нас, ведь именно про нас все это говорилось и касалось, не добавляя новых вымышленных персонажей для второстепенности, простора и не лучших надобностей. Проще назвать тех, кого определенно не стоит ждать для разнообразия той новой скорой истории. Как и сейчас, их не стоит ждать. Всего лишь два человека, которые были рядом друг с другом в такую дождливую погоду. И больше никого. Идея зайти на увидевший тогда издалека ресторан пришла к нам неожиданно оттуда, откуда не ждали, ведь дождь — мы захотели без лишних слов или действий переждать его и дождаться, когда все же он сможет закончиться. Когда тучи смогут превратиться в обычные облака, которые смогут отодвинуться от солнца, и оно раскроется перед нами как часть самого яркого и больше света в мире. Никто из нас не считал, что это все может продолжаться весьма запоздало, обычно ливни не могут быть долгими, для них был свой максимальный пик — час или слегка больше, и мы вовсе не рассчитывали, что сможет вот так долго находиться в том заведении, когда минута за минутой укрепляла в нас небольшую неуверенность, что дождь даже не сумел ослабить. Лило как с ведра, так и продолжало. Ни туман, ни та тьма от закрытых туч никуда не делась, как попросту осталась. Увы.

Все же, признаться, как и во мне, так и в Рикки, слегка посидеть тут минут так двадцать и то мы не думали о большом завышении того времени, чтобы потом, наконец, вернуться обратно домой, когда сам несчастливый день говорил, точнее сказать, что он ничего не мог и являлся как невоодушевленное явление, когда та погода оставалась такой, какой была час или на то больше по времени назад, и наши слова в одно непростое для понимания и осознания тогда стали чем-то проигрышным разочарованием не такого уж большого значения, как улицезреть саму неверность... — почему так? Думая над тем, чтобы, надеясь на то, что дождь сможет быстро закончиться, выйти из этого ресторана, лишь посмотрев на окно, которое все это время было со мной, как и с Рикки, и не глядя ни на один взгляд туда, я понял, что дождь продолжал идти, и не было никакого повода называть его именно так, когда ливень за этот час никак не изменился. Тогда, распуская множество своих капель дождя вниз, та сила была такой и такой сумела остаться. Она не увеличивалась и не уменьшалась. Он не закончился, он не пытался остановиться, будто это будет идти еще очень и очень долго, не представляя, когда он все-таки сможет прекратиться, как день сможет открыться с другими, однако самое главное — с яркими и красочными красками в каждом нашем проходе по всему пути. Никто нас не предупреждал о том, что он будет целый день, мы всего лишь ждали, когда солнце снова вскроется и станет возле нас, направляя свои лучи прямиком к нам. Ждали, только вот вопрос — когда все-таки сможем дождаться?

Мы оба не хотели тут оставаться еще многое время, мы и с самого начала прихода не надеялись на то, что мы тут сможем оказаться подольше нашего возвращения домой, где все же в нас имелась спешность, когда казалось, и когда я говорил, что ее не было. Нам было пора продолжить наш путь к точке конца, где и сможем разойтись, как говорят — кому куда. И куда бы мы ни пошли, мы все равно окажемся в одном месте. Каждый расположиться у себя дома. Думая не так долго над этим, мой выбор не был велик.

— Дождь все еще идет. Да уж. Он и как будто вовсе не останавливался. Это точно надолго.

Говоря про наш выбор, у нас всего было два варианта, и они были до самого их смысла ясны: либо наше продолженное ожидание, подразумевая про наше продолжение сидеть на своих привыкших местах, либо нежданное для нас обоих действие, которое захочет больше ничего не ожидать, как просто со временем всего простого пройденного покинуть это заведение. Этот день и так оказался безнравственным, мы оба проснулись не так, как всегда просыпались: никто не смог не выспаться, никто не сказал что-либо насчет этого себя, когда проснулись лишь с одной мыслью. Тот день пришел. Мы проснулись без мыслей, как она сама пришла к нам, чтобы о нем только говорить внутри себя, но никак не изнутри, чтобы не иметь в нем, в том дне, никаких целей и потом как-то получить вместе с ними и их вымышленные достижения, такая погода сделала свою главную роль — она смогла нам ограничить возможность почувствовать этот день таким, каким мы ждали, когда тогда еще в школе мы нередко обсуждали про летние каникулы и про то, что мы будем в них делать, вплоть до частой в нашей начальной повседневной жизни лета прогулок… где сейчас уже и не скажешь, что захочется вовсе этого. Сказать, что об этом думала Рикки, сложно даже было как-то объяснить, что в ее голове могла вообще оказаться причина, по которой она была готова потратить свое время на размышления — она с самого начала ухода из кладбища собиралась вернуться обратно, только тот дождь, как непростой ливень, делал все возможное, чтобы это все по максимуму затянулось. Она, несомненно, не хотела этого и, вероятно, того, что мы тут сидели чуть меньше или уже больше часа — ее не радовало, а, наоборот, печалило.

— Мне… мне хочется домой. — она ясно сказала, что не хотела тут уже находиться, когда все, что мы заказали тогда, было съедено, и большего она не желала заказывать, как и попросту уйти отсюда без других мыслей.

— Кому бы не хотелось? К сожалению, ждать его окончания — это как не понимать, куда мы тратим свое время.

— И куда же?

— Жаль это говорить… в никуда. Просто сидим и ничем не занимаемся. Как ты, но сегодня я полностью свободен от дел, и у меня нет никаких планов, чтобы чем-то заняться, — так что все решать тебе, как нам расходовать наши минуты и уже, наверное, часы… — успев договорить, я зевнул. — А то скучно как-то становится.

…

Рикки не могла решить что-либо по-иному, она должна была сказать мне, что по-настоящему хотела и собиралась делать, не теряя при этом больше ни одной минуты, которая могла бы неожиданно затянуться в противоположную сторону времени. Ее ничего не ждало дома — она это знала, но все же стремилась не лишать себя драгоценное время, которое, может, и сможет дать ей лучшее решение, как она сможет провести весь свой день.

…

— Я… я не хочу долго ждать. Мы и так потратили кучу времени в… в ни во что.

…

Посмотрев на нее, я слегка удивился от того, как мы, от всего уже явного, смогли потратить кучу времени в наше всеобщее ни во что и в никуда, когда долгое и продолжительное время я считал слегка не так, как всерьез, — сколько бы не шло времени, находясь только с ней, это время и было для меня самым счастливым… но не таким счастливым, когда я большее время был с не самой счастливой для этого времени Рикки, которая могла бы дать мне повод радоваться, что те минуты все еще идут вместе с ней. Я услышал ее, и те мысли и часовые распорядки не были схожи с тем, о чем она думала и что хотела предпринять. Я всегда думал о том, что затягивало нас в продолжении находиться тут и радоваться... радоваться тому, кто никуда и ни в какое назначенное время и место не спешил, который считал, что сидящая напротив того человека девушка также не имела в себе причины куда-либо спешить или торопиться, однако в один момент мое удивление не быстро остановилось, пока Рикки хотела что-то еще мне сказать.

Свои слова она не закончила. Через пару секунд своего решения, ожидая лишь этого, Рикки окончательно спросила меня.

— Может… может все же лучше пойдем, Кайоши?

…

— Ты этого сильно хочешь? Не хочу тебя заставлять менять собственное решение, но как по мне, тут весьма тепло и хорошо, чем там сыро и мокро.

— Это лучше… лучше… чем ничего, какое бы оно не было. Мне пора домой, я не хочу здесь долго оставаться. Прости.

Скрыв свои глаза от меня, повернув их правее и ниже, она не смогла посмотреть на меня, чувствуя почему-то в себе чувства вины, что наши мысли были еще как разными, что заставило ее это сделать. Считала, что слишком многого просила.

…

Рикки не понимала, что тут не было ничего различного в нас.

— Раз не хочешь, то и заставлять не буду. — я привстал. — Сказал же ведь, все зависит от твоего решения, что будем делать. И потому не нужно снова просить у меня прощения. Ты же знаешь… куда и ты, туда и я — не оставлять к тому же тебя одной направляться из гнезда в небоскреб?

Она была слегка права в своих мыслях: я хотел еще здесь остаться, на это были свои причины — ибо здесь мы делали все то, что всегда любили делать… и хоть я все это приукрашивал, сейчас лучше сказать, что Рикки тогда любила, чем что-либо говорить в настоящий момент. Расположившись здесь, в просторном и небольшом ресторанчике, идеи о том, чтобы по-новому ее порадовать, не заставили долго меня ждать, чтобы подумать об этом, но даже не думая о них, в этом случае тут было действительно получше, чем за входной дверью. Холодно и не просторно. Я послушал ее, еще как прислушался и не пытался ее уговорить — ее дела были важной во всем этом решении чертой, чтобы их не так и сложно понять и каким-то образом не суметь их своими словами и договоренностями моего разума и моих предложений поменять, что нельзя было любыми моими силами изменить. Рикки посмотрела на меня, тогда повернув его подальше от меня, она резко вернула его, когда я пару секунд назад приставал, пока она все еще сидела, но сама в ту секунду не растерялась, как тоже встала, сама не зная, зачем, но сделала это, где нам оставалось всего лишь попросить, чтобы персонал сумел убрать все из стола, не забыть про зонт, взять его и без проблем, как мы тогда вошли, выйти на улицу. Чтобы мы смогли это сделать, нам потребовался час перед тем, как об этом подумать.

Недолго мы на это решались, когда я сам глазел на некоторое время растерянную Рикки, которая не была готова вот так быстро начать собираться, понимая, как она слегка торопилась домой, как она просто хотела вернуться обратно в свое жилище, как и мне скоро потребуется сделать то же самое, но чтобы сказать, что я с нетерпением ждал этого… трудное такое себе сказать. Мы — точнее, я сделал все необходимое, чтобы мы за пару нетленных минут стали свободными, где никто не мог нас задержать или остановить. Так думал лишь я, когда направлялся к двери, чтобы взять свой зонтик, не забыв про него, думая о нем частично редко, пока Рикки сзади меня не задала мне глупый вопрос:

— Ты не будешь платить?…

Хоть я и посмотрел на нее обычно, ее переживания не были столь глупыми.

— Я давно все оплатил. — взглянув за зонт, за время на ней все-таки остались какие-то малые капли, но было не так для этого значительно ужасно. — Можешь не бояться, нас определенно не схватят.

— Что за мысли вообще у тебя такие?

— Разве не о таких последствиях ты думала? Или считала, что нас еще за ручку отвезут до выхода?

— Ни то, ни другое. И вообще хотела тебя поинтересоваться… — когда ты успел это сделать?

— Волшебным для твоего взора образом.

— Ты считаешь это нормальным ответом? — Рикки слегка с незаметным возмущением спросила меня, посмотрев на меня как на чудика.

— Считаю, что он при этом никак не плохой.

Не узнав все равно, как все же, она больше не сказала ничего про это, когда мы были уже в двух, или вовсе, если быть поточнее, в трех шагах от выхода, когда нас действительно никто не держал и мы просто хотели уйти… и если вы ждали, что что-нибудь сможет произойти, то скажу — ничего так и не смогло произойти. Мы быстро смогли освободить место, на котором мы не так мало смогли просидеть, за пару минут приготовить себя к тому, что будет за той входной дверью, сквозь него видя, как погода лишь готовилась к нам, — мы ничего больше не ожидали, как сделать это.

Из всего, что может только быть, или можно лучше назвать, — из всех, за нашим уходом, когда многим не было дела смотреть на нас, как на простых подростков, которые здесь оказались и проводили это мрачное время не так мрачно, как погода, на нас напоследок смотрела та официантка, не так много за час смотря на нас. Не суждено мне сказать об этом больше, как она весьма будет вспоминать о нас, когда казалось, что таких посетителей не трудно встретить, — но мы были слегка особенные. Она делала это в последний раз, ведь никто ей не сможет сказать, что мы не сможем сюда вернуться. Сказать, что таких посетителей она неотменно не сможет в скором времени встретить вновь. Мы просто этого, увы, не сумеем уже никак сделать.

Те оставшиеся от выхода шаги были сделаны, мой зонт открылся, я быстро поднял его над нашими головами, где мы оба не попадали под падающие капли, мы вышли на улицу и сразу почувствовали все то, что мы беспризорно успели отвыкнуть. Тот холод и тот шедший постоянно звуки дождя, как он начал капать на наш зонт, ставший для нас общим, чтобы находиться в нем вдвоем. Тогда, еще самолично помня это, она еще в первый раз стеснялась этого, как идти под одним зонтом, как сейчас, что бы это для нее не значило, стало частью неотъемлемого решения. Мы всегда шли с ней рядом друг с другом, и хоть на небе пусть будет солнце или тучи, зонтик или попросту ничего — для нас это стало и надолго будет частью того, чтобы продолжать просто идти. И ничего уже большего, как идти, не глядя на наш прошедший спустя время путь.

…

…

Что ж, раз те точки были поставлены, то неоспоримо стоит чего ждать, но чего именно? Того, что наша прогулка была снова тише воды и ниже определенной травы? Думаете, что это может оказаться вновь возможным? Что бы я не выбирал между этим и другим наилучшим решением — я всегда выберу второе. То, что было тогда, идя, держа один зонт на двоих, я все-таки был прав, когда говорил, что тогда передо мной была не Рикки, а совсем другая девушка. Мы никогда не хотим понимать депрессивных людей, особенно подростков, от которых весьма становится стыдно, что из-за какой-то мелочевки они готовы представить себя самыми грустными людьми в мире. Я не могу назвать идущую тогда рядом со мной девушку, которая была уплотненно не радостна ни к чему. Каждому приходится сталкиваться с тем, что однажды, прогуливаясь вместе с дождем на улице, мы просто идем и не делаем больше ни для какой-либо важности ничего, планируя или хотя сильно заменить это слово на более похожий и близкий по смыслу термин. Это не мифология о нашей схожести, просто такова реальность, что даже это может оказаться правдой. Я все это говорил не про Рикки, которая со мной сейчас, а примерно час назад, когда все было еще как по-другому и неизменно не так, как всегда было.

Та тишина в настоящем времени, не вспоминая больше не далекое в нашей истории прошлое, не была такой долгой, все же нужно ответить, что от того, как мы оказались на улице, прошло попросту меньше пяти минут, когда наше молчание дало разогрев к продолжению времени, которое точно не будет идти так, как шло тогда… тогда не так давно, также идя и также стараясь исправить всю непогодную обстановку. Я не хотел, чтобы это вновь повторилось, и даже понимая, что за час в нахождении в просторном месте, как в простом заведении простого ресторана, Рикки не сохранила в себе идущий вместе с пустотой облик, что-то мне давало тревожиться из-за этого… но стоило ли?

Если что-то начинать, то начинать с одного нераскрытого спустя столько чертов слов, произнесенных тут, вопроса, который все же нашел при всех обстоятельствах и не только время, чтобы оказаться тронутым мной. Мы оба оказались здесь, встретившись тогда на одиноком и безлюдном кладбище, где земля становилась из твердого застывшего состояния в более густую и испачканную смесь, где мы оба оказались тут не так быстро, проехав через многое, и тут будет правильно понять слово «проехав». Эти слова и повод чего-то нового не собираются рассказать, что-то про нас — сейчас стоит отдать небольшое время на несомненный путь, о котором нужно поговорить.

То место, наполненное неживыми мертвецами, которые хоть и находились в гробах и были закопаны в гробах, нередко становилось страшным, когда кто-то сможет сказать, что они смогут восстать из мертвых, и являлось каждому по малым принципам своей жизни, чтобы сюда приходить, где из всех перечисленных неживых людей были некоторыми важными и главное — любящими для Рикки, и находилось далеко от всего того, что было нами пройдено, где мы каждый раз могли бы шагать, идя в школу, идя в различные места от наших домов, и не только, или попросту проходить. И та причина, почему я хотел задержаться и собраться еще побольше силами, — это наш совместный долгий путь. Он был действительно длинным, нам предстояло дойти до станции, которая назло оказалось вдалеке от предстоящего и нужного пункта мрачного назначения, — и я все еще говорил про само кладбище, ведь чтобы после того, как мы смогли тут оказаться, вернуться обратной домой… нужно было только проехать кучу всего, и не только пешком, но и на обыкновенном для всех или для обыкновенного человека поезде тоже. Он был необходим, ибо брал за себя весь длинный путь. И даже когда мы сможем приехать примерно сорок минут или на то больше часа, это было больше чуть половины общего пути — дальше нас ждала дорога и его бесконечная пешеходная полоса, чтобы дойти до нашей улицы, где все это не заставит нас долго ждать и увидеть, как прошло уже много времени.

Я это понимал, сколько бы мы не гуляли, мы точно устанем, и Рикки это понимала — вот поэтому она, как будто спеша, но как будто и нет, хотела по быстрому и без серьезных отвлечений или прочих задержек вернуться домой, и, не давая вспомнить в своей голове, она забыла, кто давным-давно вернулся домой и ожидал ее… точнее вернулась и ожидала ее. Та минута, чтобы поговорить о том, кого я имел в виду, хоть и было понятно, еще сможет прийти — это будет наглядно намечено в следующем глазном вступлении, однако нужно знать, что волнения родного человека с каждой минутой становилось все больше и больше, когда ее бабушка могла тысячу раз ей написать, тысячу раз ей позвонить… только вот в чем проблема… — телефон ее внучки остался дома. Рикки попросту не видела в том, чтобы взять его с собой, обусловленный смысл, что безусловно она не сможет за все это время взять в руки и посидеть в нем, — хотите сказать, что она сможет такое сделать? Она без сомнений забыла бы о его существование, нежели носить его с собой. Ее пустота временно неизлечима никаким образом всего забытого. Тут, следовательно, имелось в подтексте немногое, как то, что могло ей помочь забыть об этом, как сам телефон и сейчас, как многое, что в нем могло бы находиться, — она предпочла отказаться от этого. Зная, какие могут быть риски. Не от него, конечно.

Вновь и вновь приходится видеть те абзацы, за которыми страшно видеть, как они не останавливаются. Не бойтесь того, что тут так много и что это может иметь в себе разный для размышления или познания смысл, значение или, на то больше, одинаковые по смыслу термины — все это можно легко и быстро переварить в себе. Это правда. Все это теперь уже никак и никогда не может иметь при себе какую-либо или чью-нибудь наплевательскую субъективность, чтобы написать все это без собственных и возможных изменяемых по необыкновенному случаю эмоций. Это не общая во мне проблема, я даже не догадывался, что это могло быть ею. Сейчас, в ту минуту, я предпочел посмотреть по возможности на закрытый зонтом небо и увидеть, как тучи были темнее простых облаков в сто раз, когда всего лишь за пару двух или тем более трех секунд мои волосы успели получить полетевшие прямо на них капли дождя, что не сказать, что они слегка смогли промокнуть, как просто внеочередно при попытке попробовать сделать это, сказать, что она стала удачной. У меня не было другого решения, как начать наш разговор с Рикки именно с того, с чего я раньше начинал, и сейчас готов продолжить разъяснять, на что я только что посмотрел, и на то, что дало почувствовать на себе, на волосах и еле на лице непрекращающийся погоду. Он же еще шел, поэтому наше окружение было скептически ограничено от многих наших мыслей, о чем можно банально и без долгих мучений для мозга идей поразговаривать, как просто пообщаться. Как близкий друг с близким другой. Как родной человек с уже ставшим таким же родным человеком.

Дождь все шел и шел, а ливень все лил и лил. А их общая мысль такова, что они были схожи и схожи.

…

— Знаешь, даже сейчас я все равно люблю его.

— Его? — не ожидая от меня разговора про какую-то любовь к чему-то, было понятно, что она смогла удивиться.

— Перед нами ничего нет, кроме дороги, зонта и в постоянной основе дождя. Тут даже не нужно было включать мозг, чтобы сразу понять меня.

— Я хотела попросту уточнить.

— Ничего страшного. Все же я ответил тебе. — убрав взгляд на дождь, чтобы посмотреть на Рикки, я снова его вернул обратно. — Как-то атмосферно чувствую себя в нем, когда он идет, каким бы он ни был сильным или могучим, и мы вместе прячемся от него и все равно идем туда, куда нам надо. Хоть с зонтом или без, я не перестану чувствовать, как мне нравится, когда он все-таки есть как природное явление, как и есть просто.

— Поэтому ты любишь ходить без него и уверять, что у тебя от него иммунитет?

— А ты что ли начала верить в это?

— Конечно же нет. Ни в коем случае.

— Правда? А может все же сама полюбила его? Сама погляди, он то и делает, как не может от тебя отвязаться, а может вы на само деле созданы друг для друга и ты должна это ответить с взаимностью?

Те слова имели лишь каплю чего-то нормального, и остальные капли были лишь снова казавшиеся глупыми провокациями изменить разговор в более возмущенный вид, чтобы ответить мне, что за глупости я вообще говорю. И знаете, тогда, еще час назад и в том часе тоже, я не говорил таких столь с первых секунд видящих в них глупость глупых слов, делая что-то на подобие, но не настолько… чтобы в один момент… как сейчас… Рикки смогла от моих слов внутреннее в себе слегка, вот прям всего лишь в одной доле от того, чтобы это как-то показаться снаружи себя… все же засмущаться, и то смущение стало еще каким видным благодаря ее фыркальному стону, услышанному мной сквозь сильный и громкий ливень, и сквозь то, как этот звук усиливался, когда падал на зонт.

— Ты просто дурак, который в это верит. Вот и все. И если что-то говорить про нашу взаимность, то скажи ему (дождю), ничего общего у нас нет и никогда не будет.

…

Я быстро это увидел… тут легко заметить, как поменялся ее синтез речи, ее ответ, который не был составлен из пары слов, еле-еле стараясь ради этого… я быстро понял, что это не было ничего другим или совпадающим, как то, что я не видел долгое за сегодня время, и казалось, что я не видел этого не час или больше, а несколько дней, и казалось, что не смогу увидеть это скоро. Я не упустил возможность почувствовать это… и просто легонько, как говоря про легкость, улыбнулся. Не отводя голову от идущей впереди дороги и вместе с ней погоды, мои глаза повернулись на нее с тем, что успело появиться на моей лице.

— Все же начинаю припоминать старую тебя… мою знающую Рикки, которую несомненно знаю и буду долго еще знать.

— Я и не исчезала, чтобы обо мне забывать. Только этого мне сейчас не хватало.

— Тогда что ты скажешь про себя пару часов назад? Может, это я был все это время параноиком, что считал тебя ходящим мертвецом, который насильно вытащили из тебя чувства?

…

Рикки уныло опустила свой взгляд.

— Хочешь сказать, что я в то время должна была радоваться, как… как ни в чем не бывало?

— Но определенно не угнетать внутри себя все свои чувства и все в тебе счастливое. Никто не просил тебя вприпрыжку ходить и петь веселые песенки, я всегда старался помочь тебе и сказать, что не стоит от этого всего казаться лишним во всем мире. Раз я тут, не можешь ли ты подсчитать меня как простым посторонним в твоей жизни, которого ты случайно встретила?

— Ты… слишком сильно говоришь все напрямую и открыто… даже в настоящее время непривычно слышать это.

— Я всегда говорю так, как есть, особенно тебе, чтобы ты потом не говорила мне, что я от тебя ничего не скрываю.

— Мне… мне просто это… мне…

…

— Тебе это не нравится? — она не смогла это договорить, так и не решила, как будет лучшим до конца сопоставить нужные слова, сделав это за нее.

…

— Н… не очень.

…

— Тебе стоит потерпеть. Поддержка от меня, как никак.

— Это… это что-то другое, чем просто это.

— Ну тогда будет лучшим назвать это попытками избавить тебя от лишней в тебе и угнетавшей проблемы. Знаешь, Рикки, если бы не мои попытки, ты точно бы не была той, которая сейчас была, и осталась бы такой, где и не скажешь, сколько дней тебе бы потребовалось как для физического, так и для морального восстановления. Боюсь даже представить, сколько именно.

— В таких моментах человеку нужно просто остаться наедине с собой, а ты… ты… — я… я не хочу подразумевать, что ты делаешь только плохо… хочу всего лишь сказать, что ты… ты все это время делал все вовсе наоборот.

— Хочешь сказать, что я делал только хуже?

— Говорю же… не собиралась такое говорить.

…

Все же, став на стороне своей оживленности, чтобы проснуться и понять, что она находилась в нынешнем мире, она все равно была слаба, чтобы Рикки осталась в такой повседневном состоянии навсегда при любых попытках навредить себе. Тот мрак… то описанное уже сотый раз чудовище, если можно так его назвать, ведь я хочу так его называть, что и являлось слаженной работой пустоты и остального печального и ужасного, что могла бы еще таить в себе, было все еще в ней… однако уже не воздействовало в ней на все свои властные возможности. Это был как вирус — все симптомы показывали некое похожее сходство, как ее тело, так и сам ее порой несильный организм начали давать отпор… только ей потребуется кучу времени, чтобы вернуться в прошлое себя. А я всего лишь хотел ей донести, что тот вирус она могла с легкостью уничтожить в себя… и буду много раз это ей говорить.

Без других сомнений я видел ее опущенные глаза и уныние. Сказать, что она вновь была от чего-то печальна или грустила… сложно даже и назвать это снова. Что-то снова в ней было, и что-то это было не совсем похожим на ту одержимую внутри ее ослабленную в настоящее время пустоту, которая выглядела не в полной мере так, как раньше. Но все равно, как бы не показывай и не рассказывай с другой точки зрения, все же было одно то, что было и там, и сейчас — грусть и отчаяние. Я его не хотел видеть и вовсе продолжать смотреть, как оно было на ее прелестном лице и в ее прекрасных глазах.

— Я устал повторять, что это ни к чему. Ты, наверное, неоднократно слышала, как кто-то мог говорить, что жизнь — это боль, и именно так ты готова представлять эти слова на себе каждый раз, когда сможет и секунду подумать о том, что заставить тебя чувствовать это снова и снова. Жизнь… это не она, не та боль, которая может поглотить в тебе все счастливые и простые для знающей тебя, как для знающей меня Рикки, вещи, может, ее в нас где-то небольшая часть, чтобы сделать нам больно, но это не означает, что только она в нас есть и больше ничего. Тут нечего презирать себя, если в такой момент ты сможешь признать, что твои родители хотели, чтобы ты всегда была счастлива, и сделать желанный вздох, где на твоем лице появится улыбка, будто будет лучшим сказать тебе, именно той Рикки, которая сейчас передо мной… что мы все хотим, чтобы мы никогда не хотели убивать себя этим, потому что что-то в нашей жизни случилось, что не дает нам покоя.

…

Прошло несколько секунд.

…

— Если хочешь остаться в тишине, то только это скажи. Лучше стоит послушать дождь — это лучший вариант, чтобы сделать это. Я хочу, если не меня, то пусть твои мысли будут лишь о нем. Просто слушай, как он идет, и больше ничего. Это все, что я хочу от тебя.

…

Мои слова, сколько их не распространяй, приведут меня к одному и тому же печальному выводу. Нет, будет не так неспокойно, если скажу, что он не был таким разочарованным для меня — скорее, будет сложным назвать его печальным: он, несомненно, будет иметь часть печально, но вместе с этим придет то, что ни я, ни Рикки не будет ничего и говорить, и произносить, и понимать, что это одно и то же, но и вместе с этим пониманием понимать то, что тут нет ничего плохого. Мы просто будем молчать. И тогда, до всего этого, в любой момент, в случае или в месте, я всегда видел в ней, как она хотела, чтобы наши рты не пытались проглотить свой язык, да и сейчас казалось, что такие мысли в ней и не были, где за все время ничего так и не смогло поменяться… ничего так и не смогло… ничего так и… ничего…?

Я хочу быть откровеннее, я постараюсь в этом и точно не зря. Сквозь все свое отражение, в котором я видел насквозь всю правду и истину, сквозь многое, что никогда не было для меня прекрасной реальностью… это дало мне увидеть, что какое-то слово из всех моих каких-то слов подействовало на Рикки настолько… насколько… насколько я бы мог это вообще понять. Те слова… я не знаю, какие именно… тогда или сейчас, смогли стать произнесенными моим голосом, сказанным, чтобы… чтобы они засели или заели в ее голове так сильно, что само сознание напоминало о них… но что это было? Когда… когда я смог это произнести? И было мне плевать на это, когда я хотел узнать… что же я смог такого сказать?… Рикки была права. Я смог дважды признать ее слова настоящей правдой, какой она бы ни была. Может, тогда говорила, но я отчетливо помню, как говорила мне, и, наверное, не перестанет говорить, сколько я всего сумел ей сказать, что сложно даже из сотни моих доносов запомнить одну… что это сыграло не на мою руку. Что тогда я сказал и то, что сильно влезло в нее… я сам того не знаю, что это на самом деле было. Возможно, мне не дано знать этого. И вовсе узнать. Проще уже сказать, что, посмотрев глубоко в ее глаза… они… они стали чище. Как и ее возмутительный от своего долгожданного и сколько времени не проявляющегося в ней возмущения голосок… он… он вернулся. Прямо сейчас.

— В отличие от твоей просьбы, его звук больше раздражает, чем от тебя.

Рикки произнесла это… достойно для того, чтобы назвать это возмущением в мою сторону. И когда я понял, что это свершилось… я не упустил такой шанс, чтобы также мгновенно воспользоваться им и не потерять его. И я начал свою повседневную шарманку искренности и открытости несерьезных мыслей.

— Здрасте, приехали. Практически я про себя ничего не скажу, но чем тебе дождь не угодил? Не знаю, как можно ненавидеть капельки чистой воды, падающих с неба, — это уже ненависть к матушке природе.

— Ага, чтобы каждый раз скрываться за зонтами и говорить, что мы должны его любить. А вдруг это не капли дождя.

— Ты хочешь сказать этим, что кто-то сверху…

— Я такого не имела в виду. — Рикки определенно, с точностью для своей безошибочности точности, хотела остановить мои якобы грязные мыслишки с тем самым восклицанием, но я чувствовал… очень сильно чувствовал, что это сейчас выйдет из нее, и я продолжал ее на это провоцировать.

— Я тогда же много раз говорил, что готов без него ходить и не получать вместе с этим последствия.

— И полностью промокнуть?

— Одежда все равно высохнет.

— Как ты вообще можешь говорить это всерьез и с таким серьезным видом? — это работало, Рикки нагревалась все сильнее и сильнее.

— Мне кажется, что тебе лишь кажется. У меня несерьезный вид.

— Ты просто себя не видел. Кто еще готов, как веселый, скакать по дорожке под ливень?

— Ну допустим, что можно этого не делать, но тем не менее, дождь все же не может стать из-за этого чем-то ненавистным? Льет да льет, что тут такого? Вот травку удобряет, делает ее сытной, вот там, далеко-далеко, речки пополняет.

— Это вообще к чему?

— К тому, почему он не просто так льет и льет.

— В этом и заключается дело, что льет тогда, когда не нужно.

— Будто он собирается слушать именно тебя и больше никого. Такую важную для того, чтобы выслушать ее очень важное мнение, девушку…

— Раз важная, то… т… то еще как должен!

…

…

Наш разговор… я… я наконец смог дождаться, когда та капля выйдет из нее, чтобы уже суметь не сдержаться передо мной… и крикнуть мне это намного громче и намного возмущенно произнести с требованием… чем могла бы сделать. Мне это не показалось, это было отчетливым тем, чтобы я увидел во всем этом наши привычные краски общения, пускай странные, но уже никак не волнительно говорить о том, что так и не сможет измениться: ее возмущение, ее внимательное внутри себя понимание, ее недолгое размышление о наших наполненной своих же личных или нравственных глупостей споров… и того, без чего бы Рикки не показалось мне той самой девушкой, которая имеет родное для себя имя Рикки. Тот восклицательный знак… я могу теперь с гордостью сказать, что он не просто так был именно там поставлен в ее словах — это не было ошибкой или опечаткой… это уже не может быть этим. Для меня ее тихое возмущение ничего бы не имело, чтобы начинать из простых слов в что-то нереальное… я знал, еще как знал… какое возмущение я услышал только что и на самом деле в ее голоске прямо сейчас, направив его исключительно на меня и никак на другого. Без сомнения, оно с восклицанием. Это было конкретно тем, чем мои намерения вынудить ее сделать это, оказались зрячими и ясными, и это было ничто уже другое, чтобы оно смогло передо мной в моих глазах показаться.

Тот диалог, уже глядя на то, что она, сама вольная от собственного возмущения Рикки, намеревалась с каждым моим ответом или вопросом дать самой ответить мне или спросить меня, дал мне осознать то, о чем я говорил ранее… чего я добивался… что я буду это не раз повторять… я очень быстро смог не только это осознать… И вот оно. Я дождался. Я его услышал. Малая ерунда, которая имела значение для того всевышнего, вроде меня. То, что не получилось с первой попытки, видя, как она едва держалась, чтобы не прокричать, как повысить свой малюсенький тон, как ее возмущение не давало ей сказать также, как всегда тихо или на то вовсе ничего не сказать, когда никого не было рядом с нами. В ней осталась небольшая грусть, тот мрак, который скоро, совсем скоро, в моем почтении убрать из нее навсегда скоро, ожидая его также сильно, как и сейчас ожидая от нее более привычного в своей манере… сможет из нее уйти и сильно… очень сильно надеяться, что он не сможет оказаться в ней снова или вовсе прийти к ней с новыми и злорадными предпочтениями, чтобы повторить начальную судьбу вновь. Мои слова вынуждали ее выходить из этого пустого пространства, вынуждали ее перестать молчать, вынуждали ее не оставлять меня без ответа, где мои слова еще как намеревались ее ласково, но, впрочем, и вынуждено спровоцировать, чтобы она не просто обычно смогла ответить на все, что не давало ей просто это произнести как собственный ответ, а ответить их не так мрачно или печально, как попросту в ту секунду свершить это безразлично… как сильнее и точно, без огласки, яростно. В ее сознание включилось чувство, которое не давало ей больше промолчать все то, когда я ждал от нее того самого собственного ответа, чтобы чаще прошлых событий, спустя столько времени и надежд… отвечать мне и возмущаться. Наконец, я нашел точку, чтобы она перестала слушаться себя, чтобы та точка превратилась что-то в громкое… что-то явно не простое или тихое… где пустота и то, что не давало ей выйти из туч, как солнце из потемневших и залитых насквозь капель дождя, говорило ей не делать этого… но она все-таки сделала. Сделала простое, в нечто восклицательное.

На одно мгновение, будто ожиданное, но в каком-то смысле и нет, от ее восклицания я смог сам того не поверить, что это спустя время и собственных расходов на проведение тех или иных с одним и тем же значением попыток, что это смогло показаться на моем лице. Там… и не только там… но и в своей душе, как и в своих чувствах… почувствовать что-то привычное… что-то… что-то расслабленное в себе, где что-то дало мне принять спокойствие… и приятное. То, что давало каждый раз мне смотреть на Рикки и понимать, что я ее люблю такой, какая она есть. И стыдного тут ничего не может быть, можно лишь назвать странным, что я готов повествовать это больше, чем надо… но когда ты видишь счастливую девушку, коль является единственным для того, кто готов любить многими днями и такими же ночами, несчастливой… — это можно еще слабо, однако хоть как-то понять… но когда видишь счастливую на всем белом свете девушку с умершим последним чувством, казавшиеся с еле живой надеждой внутри нее… то малая частичка в ней проявленного чего-то доброго, позитивного, яркого или того самого, много раз сказанного возмущенного… это не просто частица обычного для меня восприятия. Это как человек, которого подсчитали умершим… дал более отчетливый знак, это не так. Неподходящее, может показаться, пример, чтобы им воспользоваться, не правда ли? Считайте, как хотите. Для меня это неслыханное никак и никакими способами ваше представление. И сколько бы я еще не писал про это, сколько бы я не выделял ради этого абзацев… даже сейчас казалось, что этого мало. Стоит за это попросить небольшого прощения. Все то, что казалось изолированным… получило свободу и вновь дало мне увидеть в ее словах привычное вместе с тем, что еще оставалось в ней непривычное.

Тот разговор не остановился, если вы считали, что он как-то смог завершиться… это было только начало. Нам предстоял никак не далекий и при этом неблизкий путь — путь к тому, чтобы сесть на поезд и там начать о чем-то разговаривать, если, веря в это и продолжая долгое время делать это, ничего не сможет поменяться в том обострении. Я сам не могу понять, зачем она старалась скрывать это в себе, но мне уже не нужно об этом говорить, сумев быстро самому себе ответить, что она никаким образом или действием не управляла теми ограничениями, захваченными в ее теле. Такой случай мал — и не только про это я имел в виду, но и про тот случай неопределенности того, что что-то сможет поменяться не в лучшую сторону — теория вероятности больше не играла против меня злую игру, выбирая только тот грешный процент, который и так был меньше единицы. В этом проценте было все то, что осталось бы в ней… мрачное… и удачное. И он был, наплевав, что составлять ноль целых и малых сотых процентов. Тот разговор, который не остановился, продолжился, я ждал столько времени, чтобы раскрыть гораздо больше своих глупых идей, не имевшие в себе никакого лучшего или серьезного значения, как просто самому не нравится это делать, когда это делало Рикки намного лучше и намного привычнее, чтобы от них она не только могла смущаться и возмущаться… но и каждый раз, не пытаясь себя остановить… теперь уже никак… называла меня тем, что было сказано за все время нашего знакомства, — произносить то слово больше, чем произнесенное во всей истории мое имя. Как бы это не казалось чем-то странным и вовсе не своеобразным. Вместо имени Кайоши в мой ответ пришло всего лишь одно слово с долгожданным вместе с ним возмущением… с тем самым долгожданным значением… и с тем самым долгожданным восклицательным знаком.

— Дурак!

И мы уже забыли, из-за чего мы начали этот спор. Я сам этого и в правду забыл, как я впервые увидел в ней едва видящую лазейку, которая показала мне, что от Рикки можно было добиться много, что тогда, еще пару дней назад, и не стоило попросту стараться добиваться. Тогда она сама это делала, и лишь сумев завести в ней это… мне уже не было нужным изо всех сил стараться продолжать это. И хоть в ней воскресились эмоции… во всем этом было лишь одно разочарование... и то мое — улыбки в ней так и не свершилось… однако будет простым и точно негустым сказать… что я ее и не ждал. И не собирался. И не буду сейчас, ту секунду и следующую, как в ту уходящую и приходящую снова минуту, которая всегда уходила и уходила, стараться. Время подскажет нам, когда стоит остановиться и начать проводить также время по-новому, как и всегда, но с небольшим изменением или с небольшими изменениями. И это... в том изменении… в том идущем поколебимости времени… не может быть ничего, кроме ее возвращения. Возвращения той дурехи, которая должна быть именно ею, а никем другим… — возвращения моей любви, где я буду ждать, определенно и не сложно повториться, несомненно буду ожидать, чтобы увидеть ее вновь такой же, как и вчера… нет… не как вчера. А два дня тому назад. Сквозь тот прошедший тогда самым поздним и следующим утром дождь, ненавидя его, никак его не любя и сейчас не чувствуя к нему ничего нового или любимого, чтобы его суметь полюбить, или чтобы он смог ей все-таки понравиться, который начался в то позднее ночное время ни с того ни с сего… все равно, стоя на открытом небе… Рикки долгое время улыбалась мне, держа в своих руках то, что не было моим подарком… а было тем, что и запустил обратный отсчет, когда конец становился все близок и близок. Конец, который сможет наконец убить в ней то, что не давало свободно своему сердцу становится каждой секундой все счастливее и счастливее. Он уже был гораздо ближе, чем тогда, конец находился в пару шагах от нового сближения, невоздейственное в никакие наши личные или, к сожалению, безличные сепии. Это уже не было тем днем, который нельзя вернуть, и даже не тем, который придет на следующий день после того счастливого навсегда в наших сердцах дня. И сейчас определенно не сможет стать, что считается после окончания того самого начавшегося безотказного таймера, поздним.

…

…

…

Из времен повседневных поколений одно и то же становится повторяющимся, что старое больше не может уже стать настоящим или на то фантастическим будущим. Даже сейчас, подумав о любой секунде, которая есть в нас лишь одна, она уже не была настоящей — она быстро ушла и стала тем самым пришедшим прошлым, где мы не будем долгое время о ней думать, как просто ее забыть. Все, что могло только измениться, не останется вечным и всевозможным для таких возможностей, и то, что я считал умершим в себе, но еще как-то живым внутри, что что-либо в этом еще показывало признаки жизни, — стало оживляться. И то дело говорить, что за одно описанное когда-то мной мгновение все изменилось, где мне придется лишь делать не так много, как волшебник гадать, когда судьба захотела все изменить. Почему сразу она? Я не верящий в простое чудо, но порой я могу сказать, что когда-то палка все-таки сможет раз в год стрельнуть, и как бы это ни необходимо звучало, это было простым примером для не такого серьезного разъяснения. Наша участь, как не только наша, однако и временами распределенная по частям, как по главам, части ее личности и обязанностей, стала для многих иметь две полосы, где нужно выбрать только одну, по которой мы выберем свой ответ: верить в нее или сказать, что все в ее жизни это сплошная небылица.

Все это пришло мне на ум для повествования не как простой момент вновь рассказать это, тут описывается не это, тут не более чем рассказывается про сюжетную историю, где говорится о двух главных героев, где одному приходится не размышлять, а иметь в мыслях немногое, что или кого могло бы волновать. Только в этом случае здесь их как-то больше, чем всегда было. Могу ли я быть за это виноватым? Частично. Я не особенный, как я могу быть им? Мне просто повезло, что я еще живой, хоть уже не как обычный смертный, как все остальные проживающие на этой Земле, с этим мне нечего поделать, как давно смириться и делать все то, что может делать только повседневный человек в своей повседневной жизни. Она, рассказывая нашу жизнь, — это и есть собственная в наших руках реальность, где не станет важным, каким образом она к нам вовсе пришла. Сейчас, в ту секунду, которая раз за разом становилась прошлой, уже прошедшей и так далее, я был живым — я живой, держу над собой зонт, когда дождь продолжал литься вниз, угнетая за собой не так поспешно последствий, успев меня в прежнем времени обмокнуть, и сказать, что только меня — было идиотическим, понимая, кто бы мог продолжать казаться обмокшим, стоя на открытом небе всех огромных туч и дождя возле одной знающей в своей памяти могилки, как, возвращаясь в настоящее время, я продолжал идти по мокрой дорожке… и в тех словах не нужно представления, что я был не один. Все значение моих слов… мыслей… идей… и все то, что с этим может быть связано, не рассказывали мою жизнь… а ту, которую я не хочу останавливаться рассказывать, где всегда я хотел бы быть второстепенным персонажем, чтобы говорить лишь о том, кто все же находился рядом со мной столько времени… но, увы, главная героиня не даст мне оборвать от себя веревку, которая соединяла нас двоих.

Я не смогу уже придумать прелестные для случая события, чтобы что-либо объяснять в подробностях, — я так многое проговорил, и то, возможно, переборщил, однако раз это было сделано, то не стоит ли думать об этом вовсе? Наш путь сквозь тысячу капель, которые закрывали нам дальнее пространство, падая вниз настолько быстро, чтобы они могли налету соединиться и создавать барьер, где в нем будет еще как плохо что-либо видно, охватившим вместе с этим мелким туманом, казался долгим, но он не был никаким для нас не заканчивающимся. Он закончился — я уже не знаю, как мне плавно перейти к чему-то новому после чего-то старого, однако всегда умел рассказывать так, как подсказывало мне своя неравнодушная во многих отношениях душа, а она не так уж и много чего. Приближаясь все ближе, мы стали замечать совсем непохожую на простую вещь, как перед нами стала появляться одинокая станция, где нам придется сесть и продолжать путь внутри общедоступного вагона поезда, больше никак не отвлекаясь на происходящий вокруг нас дождливый день, ибо мы перестанем его слышать. Мне так казалось. И наш путь к той станции, где скоро приедет железнодорожный состав, произошел весьма быстро.

Все это оказалось не таким уж и недолгим, как казалось в первые часы и спустя столько времени сейчас, когда впервые за сегодня оказались здесь еще утром, ради того, чтобы поехать туда, откуда мы уже уезжали. Мы быстро оплатили проезд, всего лишь малая сумма не побеспокоила нас двоих, и мы прошли дальше, где казалось, что место, которое всегда набиралось большая куча людей, как метрополитен, являющиеся для каждого частью важного передвижения, должно быть таким количественным… но объяснить, что этого не было, проживая в столице страны, однако находясь далеко от всего нынешнего и привычного в технологиях и не только, что перед нами будто не было попросту никого, как не так много неравнодушных и не обращающих на нас, как и мы на них внимание, было сложным для ответа вещью, только еще каким возможным. День уже не сказать, что начался или заканчивался, эта суть лежала посередине двух перечней — это был простой, но в то же время никакой не обычный день дождливого стечения неожиданных, однако все же погодных обстоятельств, когда такие непогоды приходят лишь тогда, когда ты ждешь летом многое, только не это. Ведь только из-за того дождливого от природы явления, капающее на всех, кто может находиться на открытых улицах, не только я смог заметить, как мы становимся одни в месте, где этого невозможно, но и сама Рикки, которая молча, при этом не показывая этого, была больше меня удивлена, почему тут было так тихо и одиночно.

Поезд недолго стоял на одном месте — он недолго к нам ехал, где было не так многого было сделать, как попросту подождать, когда пройдет пару минут, чуть больше двух, но меньше трех, как через пару секунд его прибытия все двери вагонов открылись, недолгое время ждали, когда все войдет внутрь, и не так быстро, как отворились, захлопнулись, где их больше нельзя просто так открыть. И он, то, что начнет двигаться сначала не так быстро, когда потом все быстро измениться, потихоньку, все сильнее и сильнее разгоняясь, как пассажирские места, зацепленные по одной цепочке, начали двигаться вперед — поезд начал ехать, и он мгновенно покинул нашу станцию, проезжая также кучу всего, где позже он доедет до нужной точки, а для нужной станции, которая не скоро сможет оказаться перед дверями и выйти из вагона.

Проезжая метр за метром, наш вагон, как все другие и остальные, по которым нельзя проходить, где нельзя было перемещаться по последующим или предыдущим вагонам, не сможет оказаться в темную тьму света или погрузиться в подземную станцию — наш путь будет только на открытом пространстве и не особо важной закрытой пасмурности, как тогда произнес, всех туч и их небольшого большинства, скрывающие сквозь себя голубое небо. Поезд будет все ехать и продолжать делать это по уличной железной дороге, расположенной в длинные, весьма на многие сотни километров вперед, периодически меняя свое направление то ли в правую, то ли в левую сторону, где дождь, благодаря тому мы были внутри закрытого вагона, хоть и не будет попадать по нам, но будет попадать по ее железной крыше, и все бы ничего, когда не так редко стали слышаться, как те дождливые капли все же успевали издавать свои крохотные звуки падения, который не являлся раздражающим эффектом, чтобы вовсе суметь их в открытую расслышать. В оживленном месте, в котором мы находились, свет был еле виден — излишняя тьма от погоды не уходила из наших взглядов от окон, где она показывалась еще больше, чем тогда, проходя вперед и не глядя, что было сверху, кроме зонта. Здесь не было светло, я тогда затронул если не мое, то определенно удивление Рикки, что куда бы мы не сели в свободное местечко, в нашем вагоне… в нем попросту никого не было. Всего лишь пару человек, и то вдали от нас, которые не тревожат нас, а мы их. В окружении пустоты, та пустота, сказанная не в лучшем качестве, была спокойной, не представляя ее как угрозу, с которой повстречала севшая рядом со мной девушка, которую я знал.

Нам предстоял долгий путь — такая мысль часто приходила, считая, сколько минут или вовсе часов нам потребуется, чтобы вернуться обратно к себе домой. Мы сели ближе друг к другу, когда в нашем пространстве было множество свободных мест, но мы выбрали самые спокойные и уютные — они были, можно так сказать, ближе к краю, который был свободен, чтобы в нем кто-либо мог находиться, кроме нас, далеко от дверей, имея при себе лишь перила и несколько возможностей в любое удобное время пересесть, если мы этого захотим — однако мы это так и не сможем сделать. Ибо нам это никак не надо. Нам и так было хорошо. Вот тут, находясь на расстоянии пару сантиметров друг от друга, не глядя вместе с этим друг на друга. Ни я на Рикки, ни она на меня.

Помимо звуков поезда, идущего не так быстро, мы не замечали никаких сильных скачков, которые могли бы производиться под нами. Мы не слышали ничего, просто глядя на окна, а там мы видели все, что быстро уходило от скорости до скорой станции, которая окажется перед нами не быстро. Те люди, сумевшие быть в нашем вагоне: некоторые попросту закрыли свои глаза, направили голову назад и так проведут в таком состоянии слегка дольше, когда они не услышат их нужную точку назначения станции, пока остальные занимались ничем, как немногие читали в своих интересах книги или сидели в своих телефонах. Мои глаза быстро пробежались по ним, никто и даже мы не произносили ни одного звука, когда вместе с ними мы все осознавали одно. Мы тут были надолго. И первые минуты езды оказались тихими, мы не знали, чего нам ждать, чего нам стоит подождать, чтобы что-либо пришло к нам, — я понимал, что если ничего не делать, то и вовсе ничего так и не произойдет. И когда они прошли, прошли те утерянные нами периоды минут, то долгое, всеобщее нашими действиями время не обязуется быть в тишине и в нашем исключительном для недолюбия молчании. Оставлять в нашем слуху ее и продолжать считать время за временем… — я точно мог сейчас в ту секунду что-либо произнести Рикки, которая любыми способами сможет это услышать.

— Что ж, погода осталась такой же. Что-то уже плохо верится, что он сможет закончиться, но хочется видеть, как все это пройдет, и увидеть, что будет за ним.

Погода раз за разом давала мне поговорить о нем, хоть я ее и любил, оказалось все так, что та любовь идет с самого утра, когда увидел его собственными глазами, когда вышел из своей квартиры и также со своего подъезда. В то время Рикки сама не смотрела на пол, несмотря на то, что могла, она предпочла посмотреть со мной на гнусное небо, показывающиеся на всех окнах вагона, которого не было видно из-за всего мрачного, что скрывало его. Она, как и я, ставший смотреть на нее, посмотрела на дальнее и большую форточку.

— И в правду. Никак не изменилось. Даже жалко на это смотреть, когда она мне никогда не нравилась.

— Могу тебя понять. Не каждому захочется любить тусклость.

— Тебе она же нравится?

— Может, я всегда старался стать жизнерадостным, но любить то, что я сейчас вижу… это как-то не для меня. К счастью, я не уже меланхоличен к этому, и мне трудно захочется как-то вновь это полюбить.

…

— Как… вновь? — она удивилась. — Кому вообще может нравиться это?

— Мы все разные, и вкусы тоже порой неодинаковы.

— Значит… она тебе все-таки когда-то и нравилась?

— Сейчас нет. Я же сказал, что трудно захочется снова это полюбить.

— Ты сказал тогда вновь.

— Вновь или снова… давай, Рикки, расскажи мне отличие в них, раз захотела поумничать передо мной.

— Ничего я и не хотела! — она произнесла это слегка громче предыдущих слов. — Просто… сложно представить тебя таким, кто был бы… хм… даже не знаю, как это назвать.

— Унылым?

— Наверное… лучше назвать тебя тем, кем раньше казался.

— И кем же?

…

— Безличным.

— Ну… можно так, значит, назвать. Это было еще давным-давно, тогда вовсе я был другим, чем сейчас. — положив свои руки под голову, я закрыл свои глаза. — Все поменялось, довольно в лучшую для меня сторону. И все дошло до того, как я оказался здесь вместе с тобой и проезжаю множество станций в вагоне, чтобы добраться домой.

…

— А каким ты был тогда?

…

Я недолго смотрел за тем, что находилось в своих закрытых глазах, открыв их слегка, я посмотрел на нее.

— Вот пришла в себя, Рикки, и теперь не отстаешь от меня своими вопросами.

— Раз начал говорить, то не будет для тебя их закончить.

— Ага.

…

— Ты хочешь все-таки знать? — спустя пару секунд молчания я спросил ее.

— По моим словам это не ясно? Дурак. — для нее показалось, что я будто вновь дурачился. — Нам все равно нечего делать, так что не прочь послушать от тебя истории.

— Ты считаешь, что это история?

— Ну а что, по твоему мнению, это?

— Простые воспоминания.

— Тогда будь настоящим другом и поделись ими своей подруге. Ей же интересно стало.

— Она не будет долгой.

— Но все равно мы займемся чем-то, чем сидеть и глазами молча моргать.

Оставаясь недолго в том положении, все еще не поворачивая свою голову, я легко смог улыбнуться и дать понять, кому именно.

— Я и впрямь готов тратить на это время, понимая, как ты смогла вернуться в наш повседневный и прежний мир)

— Опять ты за свое. — в ее голоске стало слышаться снова возмущение. — Не уходила я никуда. Ну давай, не тяни, рассказывай уже ее. Я жду!

Рикки за один промежуток времени и одночасья стала намного оживленнее, чем могла быть просто безличной благодаря себе и собственной уходящей пустоте. Она и была тем умершим фэнтези, произнося это в переносном значении, которое все равно казалось, что невозможно уже вернуться так быстро в свой привычный, в свой повседневный и счастливый для меня и для самой себе облик простой дурехи. Она вела себя как знакомая всегда в моей голове и памяти Рикки, была той самой девочкой, которую я знал и сейчас будто вижу в ней большое различие, какой она была тогда… и какая сейчас, сидя возле меня, где будет лучшим сказать, что рядом со мной, — к сожалению, говоря про нее еще что-нибудь, ее голосок оставался не таким ярким, как и ее прелестные эмоции. Она возмущалась, и мне это нравилось, только в ней осталась некая стеснительность сказать мне что-то искренне, когда всегда говорила это в своей уверенности легко и непосредственно. Заставить ее улыбнуться — это было делом небольшого принципа, понимая, что не нужно мне вновь это повторять, когда, не глядя в никакие из ее оставшиеся качеств… она была со мной и была готова проводить время так, как всегда любила. Как любила проводить сама любимая мной Рикки.

…

Я собирался больше ничего говорить, я вовсе без сожаления или прочих мыслей думал лишь о том, как начать ей рассказывать не такую грустную, как с хорошим концом, историю моего прошлого, где в ней, в той не выдуманной истории, я не мог раскрыть все детали по причинам моей сверхъестественности. Говорить ей об этом сейчас, суметь ей признаться о том, что никто бы в жизни с первого раза не поверил… я никогда не был к этому настолько готов, чтобы вот так внезапно сделать это. Всего лишь глупости, в той истории окажется не так много чего правдивого… но она безусловно была весьма интересной, чтобы я начал ее рассказывать Рикке, как дождливая погода, начав именно с него наш разговор, дала нам дойти до этого, чтобы поговорить о нем, как я к нему отношусь, где несомненно я видел, как она, кто ждал от меня повествовательного рассказа, ожидала услышать от меня нее… только тот дождь дал мне подумать не о том, что я должен был в ту секунду рассказать. Он дал мне вспомнить, как он смог однажды прийти к нам, как предыдущие, давно незнакомые разы приходил… только тогда он сумел прийти в особенный день и, на первый взгляд, ничего при этом не суметь испортить… но вчера… это стало столько ужасным вчера, но столь не таким, каким он смог завершиться.

Я не забывал про ее самочувствие, с прошлого дня я не мог поверить, что это оказалось что-то слишком преувеличенным, однако ее простуда на самом деле была в одном шаге от предела, только с другого шага все как будто в ней поломалось. Та температура на ее лбу осталась и по сей день на моей руке, которая притронулась к ней тогда, чтобы проверить ее состояние. И сейчас наши немногие планы, поставленные для продолжения нашего чудесного и спокойного разговора, определенно поменялись. Не отворачивая взгляд от Рикки… я его опустил… чтобы снова посмотреть на нее, потому как мы не могли вечно смотреть друг на друга. Ибо знал, чем все это закончится. Если не я, и то не произойдет, то она засмущается.

— Я хочу потом рассказать ее. Уж извини меня, но… мне нужно тебя спросить о важном. — сказав ранее, тот момент настал, чтобы посмотреть на нее снова и повернуть глаза к ее очам, смотрящие только на меня. — Ты как?

…

— В смысле… как?

— Я про твою простуду. Я же не просто так вчера целый день провел у тебя и то делал, как старался, чтобы тебе стало лучше, или ты уже забыла, что тогда в вчерашнем дне произошло?

…

— Странный ты, Кайоши. Как это можно забыть?

— Я же просто спросил.

— А я тебе также просто и ответила. Мне… реально стало после тебя лучше, хоть я не была готова целый день провести снова с тобой… не понимаю, что ты смог такого сделать, чтобы мне стало хорошо…

— Я не был магом-целителем, если могла подумать об этом.

— Да я даже об этом не думала, дурак. Мне и в правду стало лучше… просто стало лучше и больше не было такого, чтобы я тогда снова страдала. Это… это по-настоящему было ужасным чувством.

— Знаю. Потому я ничего не сказал про это. Удивительно, что мне кажется, что ты будто еще как цела и невредима, чтобы снова потерять сознание.

— Значит… я тогда все-таки отключилась?

— Если ты говоришь не про сон, то да.

— Как понимать не сон? — все же она думала о другом.

— А ты не помнишь, что с тобой случилось после того, как ты открыла мне свою дверь?

…

— Н… не особо. Я стала хоть что-то понимать после того, как проснулась… — на самом деле она смогла немного запомнить, из-за чего она чуть больше часа смущалась и краснела, и именно чуть больше часа, а не меньше, когда уже засыпала.

Подняв свою руку, Рикки сама тронула свой лоб, считая, что сможет это что-либо узнать или ее движения смогут дать ей ответ.

— Кажись, что сейчас все хорошо.

— А раньше тебе было что ли хуже?

— Как видишь, не теряла сознание и падала в обморок.

— Дай Бог, чтобы этого не было.

— Да не волнуйся так за меня, всего лишь…

— Всего лишь что? Простое какое уже сказанное тобой недоразумение?

…

— Н… не совсем. — Рикки скромно мне ответила. — Я даже не чувствовала, что еще вчера не могла встать с кровати, а сейчас будто… будто ничего и не было.

— Чтобы я перестал переживать за тебя, не скажешь, как ты себя чувствуешь?

— Что ни говори тебе, ты остаешься дураком, которого я всегда знала.

— А я хочу понимать, что ты осталась той дурехой, которую я сам всегда знал.

— Когда ты вообще начал так часто употреблять такое грубое в мою сторону выражение?!

— Прости, моя кроха, что могу обидеть таким грубым для тебя и для всех словом) — теперь мое дурачество над ней было настоящим.

— Эй! Ну-ка перестань такое говорить!

— Хорошо. Прекращу, когда все же скажешь, что все же сейчас с тобой.

…

— Эх… и так должно все быть понятно, но раз такой, как ты, Кайоши, хочет большего… то пусть будет так. Мне точно лучше, чем вчера)

…

Вам не показалось. Услышал всего лишь первые ее слова… они дали понять, чтобы я наглядно смог посмотреть на нее… посмотреть на ее рот… где в нем… где, много раз открывая на меня, произнося то обычно, то возмущенно, то восклицательно, то еще как угодно… спустя столько времени, вместе с ней дожидаясь то, что пришло, как она стала замечать меня, и все стало становится прежним… я дождался увидеть… не только увидеть… но и услышать, как на ее лице появилась улыбка. Она была настоящей и той, которую я ждал, чтобы ответ я не оставил ее без этого. Я не оставил ее без того, чтобы самому улыбнуться ей. Снова и, к моей радости, не в последний для этого момента раз.

— Вот и славно)

Улыбнувшись ей так, как она мне, наша тема не стала закрытой — я на этом не остановился. Мне есть, что можно было хоть кратко и не так много, однако все-таки слегка дополнить тот разговор своим дополнением. Не так много, всего лишь пару слов, зачем их терять? Поэтому я продолжил:

— Странно признавать, что за один день ты словно стала как новенькая.

— Ну… никак не скажешь, что прям новенькой… да и, возможно, у меня был простой перегрев. Сейчас ни температуры, ни головокружение и того подобного всякого.

— Перегрев чего? Ты тогда под дождем была, а не под тысячами солнцами.

— Его лучами?

— В целом.

— Ты понимаешь, что такое никогда не будет, что их было… тысяча?!

— А ты сама понимаешь, что от простых капель сверху не дадут солнечный удар?

— Ну мало ли. Вдруг он так подействовал на меня?

— Я понял бы тебя, если дождь состоял из кипятка…

— Что за мысли вообще у тебя такие и почему сразу с кипятка?!

— Идеи, отчего ты якобы могла получить перегрев, у меня нет.

— А если подумать своей ультра высокоинтеллектуальной головой и произнести более нормальную точку зрения? — это было для меня большим от нее комплиментом.

— Ну… тогда лучше будет опираться на твой организм — просто слегка дал в тебе сбой, и он ослабел, а через время поднакопил силы и вернулся обратно в строй.

— Это еще глупее звучит, чем тогда я сказала.

— Ты… ты сейчас это серьезно…? — то, что было действительно объяснимым, ей показалось не тем, что от Бог знает какого перегрева ей могло стать настолько плохо.

…

Ничего не говоря пару секунд, я недолго волновался за нее, за ее здоровье, которое оказалось таким же здоровым, как и ее прошлые дни жизни, не включая тот самый вчерашний день — только не вчера. Тогда все было по-другому и смотреть, как тогда ей было плохо, а как сейчас ей было хорошо, — удивляться насчет этого тут можно было хоть десять или на то больше раз, не понимая, как за одно мгновение в ней, в ее теле, как в ее организме, смогло многое поменяться, чтобы вчера видеть ее ослабевшую, а в настоящее время… в настоящее время… не скажешь, что ей не плохо по состоянию здоровья. Все же что есть, то и есть тем, что мы сейчас имеем, — ей хорошо, и, как тогда начал слова абзаца, я недолго волновался за нее… недолго… однако я волновался не только по поводу самой ее и ее словно прошедшей за одну стороннюю дверь времени простуды. Поверив ей, я уже не тревожился за то, что она сможет вновь потерять сознание, когда ее голова снова начнет сильно не понимать, что вообще происходит… но я уже произнес, что было в ней еще то, что делало ей хуже. Все же Рикки большее сегодняшнее время была больна… больна той печалью и пустотой.

Я не мог об этом так забыть, я уже не мог верить, что если я смогу про нее снова начать говорить, то что-то сможет в ней измениться в ужасную сторону пустого для фальшивости безличия. Лишь она знает полностью ответ, что могло бы стать для нее причиной стать вовсе другим и мрачным для моей самовольно приходящей ко мне лишь потому, что видел в ней потемневшие глаза, человеком.

Это было поводом не промолчать.

…

— Я хотел тебя еще об одном спросить. — сказав это не так, как всегда, они имели в себе больше волнения, чем простоты, и Рикки это увидела.

— И снова ты что-то волнуешься за меня, как понимаю по твоим словам?

…

— Я не могу иначе. Я хочу задать старый вопрос теперь не так, как раньше. Как ты, Рикки?

…

— О… о чем ты? — она ничего не поняла.

— Я про твое сегодняшнее внутреннее состояние. Только не пытайся сказать, что все было хорошо, меня уже этим не уговоришь. Я сам все видел, что ты чувствовала… и это было слишком для меня мрачным и ужасным.

…

— Мы же говорили об этом тогда?

— Сейчас, когда тебе стало лучше… не оставишь ли ты во мне те переживания за того, у кого не то что глаза потемнели из горя, но и сама тогда ели-ели как хотела чувствовать свою жизнь?

…

— Ты думаешь… что я могла что-то чувствовать, когда не было ничего чувственного?

— Ты чувствительная девушка, которая от малейшей вещи готова не оставить без внимания, это еще как возможно. Я же знаю, да даже невооруженным взглядом видел, как ты можешь быть совсем другой и точно не той, какой я всегда в себе представлял.

— И кем же я была для твоего разума?

— Ты хочешь, чтобы я снова повторил? А мне кажется, что и так ясно, какой.

— Ну и какой же? Не делай вид, что я много чего знаю от тебя.

…

— Ты была тем самым противопоставлением в своем противоположном значении жизнерадостность. Я не переставал видеть тебя такой после того, как мы вышли из кладбища, и все больше понимал, что тебе становилось хуже и хуже, когда… когда ты сказала много чего ужасного.

…

…

В тот очень короткий промежуток времени я уже был готов к тому, что она готова была сказать мне в ответ: ее слова будто казались мне предсказуемыми, что слегка казалось предопределенным, но в какой-то момент и нет, как наоборот. Ее состояние печали, не много чего еще ужасного и пустого, дало бы ей промолчать или оставить все так, как и остались таким… вот только я уже не намеревался повторять свое слушание одного и того же вновь и вновь, ничего с этим не делая… да и Рикки тоже думала, однако, к счастью, либо к отрицательному значению не для меня… это стало смыслом задуматься и осознать, почему она готова отрицать… что все, по ее мнению, было хорошо. Она сама подошла к этому вопросу, где спустя все мои попытки помочь ей… перевоплотились в единое в ее же непустом сознании.

— Может, ты сделал это в лучшем случае, потому что знал, что у тебя это получится, и, возможно, ты все же сделал это… ты… знал, что сможешь вернуть меня ту, какой всегда могла быть.

— Хочу подправить тебя, если ты не против. Я всегда знал, что у меня это получится и не сможет получиться что-то другое, кроме этого, и если не мне знать, как все на самом деле… то хочу надеяться на это.

…

Эти слова дали положительный толчок на нее саму, ведь тогда, произнося их не один раз, уже сбившись со счета их перечисления и тщательных разов сделать все для ее же блага лучше, мне всего лишь хотелось, чтобы она смогла их услышать и понять… и сейчас, сидя на месте, где была лишь тишина и частые от нас негромкие мысли и слова… это случилось. Если тогда она смогла просто улыбнуться, то сейчас, успев ее убрать, Рикки еще сильнее улыбнулась мне, где она могла себе это позволить, и я уже не могу знать, что заставило ее настолько легко и радостно ее показывать, когда столько времени не могла этого добиться…. только все это было, к огорчению, не особо для надежд долго. Не поворачивая свой взгляд вниз, не смотря на нее даже тогда, когда те слова, сделанные в ту минуту больше, чем прошлые, обязывались быть сказаны именно для ее взгляда… но нет. Он еще ниже опустился. Именно мои глаза, в которых нет мрака или ее пустоты. Там была легкая собственная печаль.

И как бы Рикки это быстро заметила, вместо радости пришло непонимающее удивление с небольшим отрывом от того, чтобы стать тише.

— Я… я понимаю, что твоя жизнь полна неудач и мрака, но мне самому ужасно, когда вижу тебя такой. Я могу один раз встретить это перед собой, но никак не множество, когда нужно искать во всем плохом по-настоящему хорошее. Ты любишь грустить, не первый день я это успел заметить, — я никогда не любил, когда люди грустят. Кто бы это ни был. Возможно, когда мне безразличны другие, я никогда не любил, когда мой подруга готова грустить каждое утро, каждый день и каждый вечер, чтобы… чтобы чувствовать сильную в тебе боль… в таком родном и важном для меня человеке.

…

Она это наконец услышала. Наконец, потому что я сам хотел, чтобы после моих черед с ней, которая не была самим собой, — а наконец… потому что мне стало действительно уныло. Во всем я пытаюсь найти счастье, но порой и даже в том, кто вместе со мной этого добивался… появляется отрицательное представление об этом. Уныло видеть, как она была готова на это, не считая мнений других людей, переживающие за нее. Мне никогда не нравилось видеть в людях грусть, если про такое не эффективно в грусти простолюдинах… но если те, кто являются такими же смертными, которые дороже всего для меня и кого я не прекращу любить, какой бы она выбор не сделала… неприятно и самому плачевно видеть, как в ее глазах происходит ничего, что то «ничего» и лишало в ней того, что должно быть всегда. Они пусты и порой становятся темнее. Ни улыбки, ни счастья, ни другого-либо тоже.

…

Ей потребовалось меньше пару секунд, чтобы, как будто прочитав мои мысли, букву за буквой все осознать, понять меня… и признать, что все это время она вела себя как настоящая эгоистичная дура. Я с этим не согласен, если бы знал, что она об этом думала.

…

— Прости меня. Мне… мне действительно жаль, что тебе из-за меня самому плохо. Прости.

Недолго глядя на меня, кто сам не отпускал взгляд от пола, Рикки хотела лишь самому сделать мне приятное, чтобы почувствовать что-то лучшее, чем сейчас, и через время присоединилась ко мне, повернула свои прекрасные очи вниз, в которых уже не могло быть мрака. Они просто создавали тишину, а ее разум создавал свое ликование беспрецедентного своего молчания.

…

Не ожидая от нее, по сути говоря, никакой фантастики слов… теперь мне стало неловко, когда она была готова жалостно просить у меня прощения, стоявшего больших сил и надежд, чтобы искупить свою вину. В тот период ее слов, вагон поезда слегка успел покачаться — мы не так чувствительно своим телом это почувствовали, это быстро произошло, и все пришло к норму, где лишь она смогла его сильнее почувствовать, как и я тоже, но не смог воспринять, что он вовсе был.

В той начале предисловии — не про само начало, а про то, откуда начался день, когда мы смогли тогда еще ранним днем посмотреть друг на друга под открытым дождем, ставший для нее защищенным от попадания на себя, все было уже не так понятно: то ли говорю одно, то потом происходит другое. Честно, я этого не замечал, в отдельных случаях сложно будет не повториться, вот только с других это была сплошная безумолчность бессмысленного произношения «ряд к ряду». Я не мог винить или считать Рикки виноватой. Все было не так, как мы оба хотели бы. Она хотела покой, а я хотел, чтобы тот покой не навредил ей. Я хотел все сказать так, как сейчас хочется произнести. Сказать все так, как на самом деле есть.

— Где ты бы не была, что бы с тобой не произошло, и даже несмотря ни на что, я не оставлю тебя одной. Понимать, что тебе нужна поддержка, это легкий для моего понимания принцип. Это я должен просить у тебя прощения, слишком много не давал тебе остаться с самим собой, только и делал, как мешал, когда он был нужен тебе, как необходим. Прости.

…

— Какой же ты все-таки дурак, Кайоши)

…

Мне не потребовалось больших стараний, чтобы после услышанное понять… я ничего попросту не понял. Ведь благодаря этому, с большим недоумением, мой взгляд очень медленно повернулся к ней, и в моих мыслях захотелось это сделать более резко, но все-таки я сделал то, что сделал, повернув их к ее глазам и к ее улыбке, которая вновь появилась на ее лице, отчетливо ее увидев самому.

— Того, за что ты готов извиниться… попросту нет. Ты мне помог — это определенно разные вещи, о чем ты сейчас говорил и считал. Я тогда говорила, что мне тяжело оставаться прежней, когда понимаю, что тех, кого я всегда любил… больше не было со мной рядом. Хех, — Рикки слегка спокойно выдохнула. — Может, мне повезло, а может, и нет, что ты понимал это не так, как я. И как бы я не говорила по поводу этого ничего, потому именно я должна говорить тебе спасибо, а не слышать твои не имеющие смысла извинения) К тому же я уже устала слышать от тебя такое, сколько нужно повторять, что все твои поступки, сделанные для меня, в конечном счете будут закрывать все твои извинения?! Вот сколько бы я не называла тебя дураком, ты и есть он! Дурак!

…

— Все равно я поступил себя не так, как нужно. Я знаю это чувство, когда даже все родные, с кем тебе всегда хорошо и счастливо, станут частью одной большой плазмы, чтобы они сумели отстать от тебя. Тогда ты сама говорила мне, что я не так принимаю потерю родных и близких, который сам любил и не хотел терять, как нужно. В каком-то смысле… ты была права, Рикки. Быть человеком, который никогда не чувствовал повода отдать свои силы на попытку посочувствовать самому себе… я просто безличный. Ты еще, наверное, помнишь, почему я тогда произнес, что ты подражала мною.

— П… помню. Но… что ты… что ты имел всем этим в виду…?

…

— Я всегда был таким, каким ты сейчас конкретно была. Ведь потому ты целый день видела меня не таким, каким я был по-настоящему, когда мне все это было не до этого. Ты хорошо помнишь этот день, когда мой мрак и все возможное во мне, как и безличие всей моей жизни, объединились, чтобы оказаться выше меня. — я поднял свою голову. — Хороший был денек. Весьма грустный, но все-таки хороший и с хорошим концом и настроением. Ты тогда помню… подсела ко мне на край скалы… нет… просто приобняла меня, вопреки тому своему страху высоты. Я даже не верил, что ты сможешь решиться на такое.

— Вот видишь, в… в-все-таки решилась!

— Ты просто тогда испугалась.

— Конечно испугалась! Мне еще раз повторить, что каждый бы на моем месте испугался, когда…!

— Когда я просто сидел и никого не трогал.

— Ты забыл сказать, что ни один нормальный человек не захотел бы просто посидеть на краю девятикилометрового расстояния от бездны скалы.

— Теперь уже девять.

— Я уже не помню, сколько там именно.

Таких малых подробностей и намеков было достаточно. Возвращаясь к ее истинным словам, Рикки все поняла. Точнее будет сказать, что все вспомнила. Прошло всего лишь чутка больше месяца… а будто вовсе еще дальше, чем просто двенадцатое июня. Тот день был чем-то совсем другим, в отличие от современных или уже прошедших своей повседневностью случаев. Это было счастье раз в год. День, приходящий один раз, а затем, если хочешь его снова увидеть, предстоит подождать ровно год. Ни больше ни меньше. Я все это говорил, потому как тогда я был тем самым безличным существом, какой сейчас была Рикки, и если тогда она старалась хоть слегка, но все-таки слегка поддержать меня — там, на обрыве… как и сейчас… все происходило точь-в-точь. Только с обратными ролями. Теперь не она меня. А я ее. И по сравнению со мной, я выглядел тогда намного ужаснее и безличнее, чем мог просто быть. На это было сильнее всего страшно смотреть, когда лишь она сумела заметить во мне этот второстепенных для всех страх. А другие… они были никто, чтобы суметь что-либо вообще сделать передо мной или почувствовать.

…

Это не та история, о которой хочется говорить в основном сюжете, и именно та, которая началась с предисловия, что мы никто в этом мире, могла продолжиться по фантастике совсем противоположно, чем просто хорошо. Только представьте: лишь от одного касания собственных воспоминаний я смог бы превратиться в того, кого я сам хотел поддержать и сделать лучше и счастливее… стать замкнутым в себе. Крутая шутка, весьма не смешная, но все же похожа на нее, как думаете? В том и дело, что, назвав ее фантастикой, в ней была всего только одна фантастическая белиберда и ничего нормального или серьезного. Я уже никогда не смогу потерять смысл жизни, который во мне спрятан и хранится в защищенном месте, что бы со мной лично не произошло, оно не поменяет никак и никогда свое смысловое и предназначенное значение… если что-то сможет случиться с Рикки. Поэтому мой смысл жизни — это его охранять. А его истинный смысл — быть с тем, кто был всегда рядом со мной… с кем я всегда был рядом… кого я любил и буду всегда любить, чтобы с тем человеком все было замечательно в жизни, как бы она это не хотела мне отрицать, говоря мне раз за разом, какая она все равно неудачница.

Грустить… — зачем мне это вовсе? Тогда, глядя на пол, я, несомненно, приуныл, но разве этого я добивался, чтобы вновь это продолжать и настолько долго? Я легко отпустил свой взгляд от низкого поля зрения, повернул его наверх, ближе к окну, чтобы посмотреть на мрак и представить, что его попросту нет… и делать это не так долго, как повернуть свои без того безличия глаза… и посмотреть на Рикки и вместе со всем этим спросить короткий вопрос.

— Не будем мы же снова говорить о том, чего мы не хотим? К черту все это… ничего уже не изменить. Особенно в плохую сторону.

Рикки сама не думала, что мне ответить, мои слова заставили ее в какой уже раз взаимно мне улыбнуться… и осознать, что все было поистине хорошо, как просто прекрасно.

— Не знаю, как ты… но я точно этого не хочу)

Когда мы говорили об одном, в ее голову пришло совсем другое. И хочу порадовать — это уже не было никаким воспоминанием из прошлого… из далекого прошлого, какое могло бы прийти к ней в голову. Во всем плохом есть шанс исправить все в другом, поистине хорошем состоянии попытки, а Рикки, чутка, вот прямо чуть-чуть понимая этой чуточки, начала новую тему с самого повседневного, что являлось тем примером, чтобы почувствовать, как ее тон изменился на более повседневный… на более жизнерадостный и не только. Я услышал в ее голосе то, что всегда слышал и вчера, и позавчера, и во всех днях. Я обещал, что буду каждый раз повторять эти дни, как то, что я всегда буду выставлять как самые лучшие дни вместе с ней вдвоем.

— Кстати, когда есть на это подходящий момент, хотела спросить тебя по поводу знакомства.

— Захотела вспомнить, как мы познакомились? Это было не так давно…

— Да дурак ты, я не про это!

— А про что тогда?

— Про знакомство. Ну не глупи! Я про то самое, о котором всегда говорила, особенно вчера! Хотела поделиться своими идеями, ну… и своими мыслями тоже. Без них это никак!

Не знаю, почему, но с той темы, чтобы поговорить, сразу не поняв, о чем она говорила или шла речь, не так трудно перенаправил свои догадки на что-то требовательное от Рикки… как в голову все быстро пришло. Начала простую тему, как познакомить меня со своей родной бабушкой, чтобы мы смогли поладить и сдружиться, чтобы нечего от нее скрывать, не имея никаких конфликтов, которых вовсе не могли быть в разговоре или в представлении. Рикки захотела начать наш продолжительный разговор, все еще волновалась за это, спустя столько времени, уже расписывая план того, как это можно было сделать. В своей голове же, пока я вообще об этом не тревожился.

— Можешь ли ты вообще хоть один день не думать об этом?) Ты даже так не сильно волновалась, когда сдавала устрашающий экзамен) — это дало мне самому сохранить улыбку, бывая ее убирая из себя по малым обстоятельствам.

…

— Ну хорошо. Я тебя услышала. — она сказала это по-другому, что я это услышал.

— Ты же не обиделась, что не смогли поговорить о самой важной теме, которая может существовать в нашем мире? Ну не обижайся, пожалуйста)

— Почему сразу обиделась?! Дурак. Нам ехать долго, хотела о чем-то поговорить, и ты правильно произнес, что могу быть с тобой на все сто процентов согласна, что это самая важная тема, без которой…!

— Без которой не обойтись тебе без моего щелбана. — по словам и так стало ясно, что я дал ей просто и давно не делающий щелбан, ибо ее дурачества дали мне желания сделать его таким же слабым, как и всегда.

— Эй! Раз все стало на свои места, это не значит, что ты можешь поднимать свои полномочия!

— Правильно лучше будет говорить превышать, а не поднимать.

— Ты это тоже не умничай тут.

— Прости, не ты же говорила, что у меня ультра высокоинтеллектуальный разум?

— Тогда я это произнесла с иронией!

— Теперь ты точно меня обидела. Какая жалость…

— Ну простите, мистер интеллектуал, хотела как лучше, а ты… ты…!

— А я просто Кайоши.

— Ты дурак, а не он!

— Значит, дурак.

— Дурак. — Рикки повторила это вновь.

— Ты уже два раза подряд сказала это, не считая прошлые разы. Скажи-ка еще разок, если есть такая великая возможность.

— Много чего хочешь. Дурак.

Когда она хотела, чтобы я умолял ее назвать меня так, Рикки облажалась, по привычке назвав меня снова тем любимым для себя словом, изначально не собираясь этого вовсе делать.

— Все-таки сказала) Моих благодарностей точно не хватит, чтобы сказать великое тебе спасибо)

Добавив моим словам благодарность, она еще сильнее начала возмущаться, и, как бы она не хотела заорать, закричать, назвав меня это снова, повторной попытки она так и не совершила, не заставив себя снова произнести свое насыщенное, возмутительное и много еще всевозможным «дурак». А могла, ведь так сильно желала этого. Тот диалог продолжался, я снова начинал хихикать, когда видела, как она начинала спорить со мной об этом, как ее возмущение все не прекращалось и не прекращалось… как Рикки стала прежней Рикки, которую всегда знал и, готов повторить даже сейчас и готов повторять это всегда, что долго еще буду такой ее знать. Долго… это значило, что всегда и, стараясь изо всех сил сделать это, навсегда.

Тогда, еще полчаса назад, после прощания со своими родителями в кладбище, она не могла сказать ни слова, не могла предложить и темы, где она всегда любила в них общаться со мной, где в ней не было и гроша интереса, чтобы о чем-то со мной поговорить, не говоря еще про то, как ее пустота делала ей самой больно… сейчас, желая лишь одного, будто солнце смогло выйти из туч и посмотреть на нас… все еще находясь за пределами темных, как мгла, туч и продолжающегося дождя, имея в виду именно про это желание, чтобы это было на самом деле так. Он еще шел, дождь или, можно назвать его по-другому, ливень не останавливался — он не прекращался, не становился сильным, при этом не становился слабым. Сейчас, даже так, в любом случае, как так или иначе… каждое мое слово создавало новый повод придумать с этого очень долгий разговор, в котором будет все спокойное и самое повседневное в нашей жизни. И я всегда мечтал, чтобы он не прекращался, чтобы он шел и шел, шел и шел… шел… и также без остановки шел. Очень долго и надолго. Это не было просьбой… это было простой надеждой и еще другого желания от бессмертной нечести, кто притворялся простым человеком во благо всему миру, называя его самого себя. Во благо другому человеку, кто и держит этот мир главным и важным смыслом существования здесь, как для единственного Божьего предназначения в виде простого меня.

…

Она могла продолжать так вечно, я сам мог продолжать это так, как и она: весело и точно не грустно — ничто не казалось вечным, но мы не собирались об этом думать и понимать, что это правда, и, может быть, однажды, когда-либо так. Мы ничего не хотели, не хотели ничего, как продолжать это время без насыщения нашего молчания, где Рикки стала, в конце концов, понимать, какой это было неприятным ощущением тишины, она все-таки встала на сторону нашей повседневности и не менее мрачного в нас взглядов и мыслей. Мы не ждали новых идей — мы ждали, когда такая лучшая для наших радостей цель продолжится, даже несмотря на то, что сможем приехать на нужную станцию, имея возможность продолжить разговор и по пути… только во всем этом прекрасном, во всей этой прелести и счастья… я все-таки нашел себе силы не пытаться это долго скрывать, что я хотел сделать. Я имел в этом виду большего, как просто задать ей собственный вопрос. Я изначально хотел ее об этом спросить, ждал того часа, когда все изменится, когда погода ни коем образом не влияла, где ничто уже не влияло, чтобы просто сделать это.

Снова те раздумья, которые пришли ко мне спустя время, когда сидевшая рядом со мной радостная Рикки улыбалась мне и слишком по-детски говорила что-то, распустив свои руки вверх; я сам не хотел ничего портить… но тут не было ничего, что могло это в принципе сделать. Для нее это точно, однако про меня это не может быть печальным, как осознанным. Он пришел ко мне так же быстро, как и то самое осознание, что все складывалось, — я говорил только про тот случай, когда все стало повседневным и таким, каким я привык видеть. Во всей этой красе я вспомнил значительную для меня значение, ее фамилия была прекраснее остальных, и я, как тот, у кого больше не было других или остальных целей или другого смысла жизни, будет каждый раз вдохновляться ею… однако я не мог забыть и то, что было ее истиной. Она пришла ко мне более грозной для понимания своего понимания и встречи, это было не просто осознанием — это было именно самой судьбой, чтобы каждый раз с каждым разом убеждаться, что я не ошибся. Именно та судьба, которая убедила меня признаться, что однажды все это закончится… закончатся сказать себе, что это не так, и я смогу перестать притворяться. Притворяться простым человеком. Каждый шорох малейшей подсказки давал мне молниеносно ответить себе, что для меня значение фамилии Накагава может означать.

Я не собирался долго медлить, я уже не собирался что-либо делать, как спустя пришедшую пару долгих десятков секунд… все же спросить ее насчет ее первой фамилии.

…

— Твоя фамилия… Ты раньше не была той, какой ты сейчас являешься.

— Ты о чем? — начав неожиданно, она успела без осознания лишь удивиться.

— Я никогда не думал, что может скрываться в твоем прозвище, и никогда не думал, что это вовсе может быть. У меня попросту не было на это причин. Ты тогда не была той, какую мы бы могли тебя в настоящее время знать.

— Чт… что ты хочешь этим сказать? — мой голос с большой и глубокой серьезностью, где мой тон уже не казался таким шуточным или смешным, дал ей испуганно ошеломиться.

— И так уже, наверное, понятно, что. Если я увидел слишком многого… я все равно должен это сказать. У твоих родителей была совсем другая фамилия… тогда… я увидел не многое… и прости меня за это… но…

Я не мог начать тот разговор без вопроса. Я чего-то боялся, что это все оказалось небольшим недоразумением, что якобы мне показалось… — мне это определенно не показалось. Это было правдой, это не было галлюцинацией, это не было тем, что могло ошибочно показаться… это была истиной, о которой я тогда проговорился. И она значила почему-то многое, чем просто значение. И в том почему-то был ответ. Та фамилия… при каждом ее воспоминаний… я вспоминал именно ту Рикки, которая улыбалась мне девять лет тому назад… и какой… какой больше нет ни со мной, ни с другими оставшимися живыми там в трагедии детьми. Их попросту не было. При одном упоминании… я вспоминаю, как она лежала и держалась за открытую рану… пока ее глаза полностью не потемнели.

Я недолго боялся. Та секунда пришла, чтобы я ее спросил.

— Кто ты такая?

…

…

…

— Значит… ты видел это.

…

…

Ожидая от ответа… я успел вздрогнуть. Это не было заметно, никто бы не смог этого заметить, как просто Бог сумел от простых слов смертного испугаться внутри себя, сам того не понимаю, почему. Я быстро вернул свой старый тон, где в нем все равно осталась капля чего-то трагичного в этом упоминании.

— Лгать, как понимаешь, я не буду, и ты, как понимаю, не хочешь об этом молчать?

…

…

Вместе с той фамилией… прошла и вся эпоха, как она все потеряла. И даже это заставило ее сильно вспомнить все, что каждый раз, каждый божий час, каждую чертову минуту, а затем и чертову секунду думала, как удалось вспомнить все, почему все так случилось, почему сейчас это было сейчас, а прошлое… оно не сможет стать таким. Опустив свой взгляд вниз, стало видно, как она загрустила, погружаясь еще глубже, чем те мысли. Они шли от того, почему все так получилось, почему… почему она сейчас не может быть тем, кем раньше была. И если не душой, когда она была идентична… то тогда фамилией Накагава, нежели в идущее сейчас время Накано.

…

— Я хотел бы ее сохранить не потому, что она ко мне подходила — это тоже было причиной ее любить и проговаривать ее частенько… нет… произносить ее каждый раз в детстве. Просто… просто это было единственное, что у меня осталось от родителей... это было единственный для меня помнить, что мне досталось от них. Но знаешь, Кайоши, моя жизнь точно бы не изменилась, если она была бы у меня, я… я осталась бы все равно такой, какой я сейчас была. Простой и никому не нужной неудачницей. Довольно как-то… как-то уже не так ужасно это понимать. Странно. Теперь уже не так, как было в прошлые разы, сложно даже представит… почему. Накано Рикки ли я или кто-то еще… это… это ничего уже не меняет, ты всегда знал меня как простую девчонку, простая из всех простых, которые могли бы оказаться случайно с тобой… я… я была простой для тебя подругой… не знаю, кем я могу быть по-настоящему для тебя, но… я всегда… всегда знала, кто я на самом деле такая. Я… я… я…

…

— Я есть та Рикки, которая… которая просто есть, и таких, как я, больше нет, и никогда, может быть, уже не будет. Вот и все. Я даже не знаю, что мне еще сказать…

…

…

Это был весь ее ответ. Что-то будто не хватало, не хватало какой-то маленькой детали, что-то будто знающим, но одновременно забывшим — и это чувство, которое будет дерзать во мне долгое время, сохраниться таким, каким он собирается быть в продолжении в моем теле. Остальные ее слова ничего уже не означали, что бы я не говорил, это было все, что она хотела мне ответить, не придумав ничего вымышленного или нового… как давно хранившиеся в ней части правды. Почему только часть? Остальное… она потеряла со временем. Так и будет с нами тоже.

Те слова больше никаким образом не говорили мне, что она что-то захотела мне дополнить. Это было достаточно. Достаточно, потому что больше от нее и не требовалось. Все ее слова… Рикки с первых слов ответила мне, а продолжала… как так сама не могла промолчать. Она не могла это сказать кому-либо, кроме себе, или тому, кто сам все знал на примере ее бабушки, — увы, в ее жизни не было никого, и даже вспоминая Чибу… она даже ему не успела ничего сказать, хотя дружила очень много, чем я с ней. Накано была сейчас передо мной или совсем другая личность… она правильно подметила, что ничего это не значило, потому как… потому как вся ценность крылась в ее имени, а оно было единственным, что не менялось в ее жизни. И не будет нисколечко меняться. Рикки — я всегда буду помнить это имя, буду помнить тех, кого я впервые в детстве встретил, кто посмотрел на меня прекрасными глазами… как ее потерять… и, к счастью, вновь встретить. И что бы оно не значило, оно навсегда останется в моей голове, каждый раз, как раз за разом повторять ее и никак не ограничивать это себе, как главная черта в моем уже много раз сказанном смысле жизни. Что поделаешь, раз суждено мне это вновь сделать.

…

…

— Если тебе не будет трудным сделать это… можно тебя попросить об одном одолжении?

Вдруг, когда мы оба молчали, когда все то, что я от нее попросил, было сделано… та тишина обрывалась. Она, кто сама слегка успела загрустить… меньше всех из нас двоих задумчиво получила печаль прошлого, удивилась.

— О каком?

…

— Не назовешь его снова?

…

— Снова…?

— Тогда я сумел прочитать… ту фамилию, она… она была прекрасной… только сама понимаешь, что так быстро запомнить было не таким запоминающимся легко, когда внимание было на другом. Все-таки ты была в то время дороже, чем просто…

— К… к чему эти слова вообще?! — вместо грусти она моментально ушла из нее, когда Рикки от нескольких конечных слов засмущалась.

— Уж простите, мадмуазель, но…

— Не называй меня так! У той мадмуазели…!

— Значит, сама себя можешь так называть, а я нет?

— Мое тело, моя собственность — и мои правила! И у том теле…

— Лучше тогда сказать в душе. — я второй раз уже ее перебил.

— Да дай мне до конца, наконец, ответить! Дурак!

— Хорошо. Больше не буду. Давай.

…

— Уже не хочу.

— И к чему тогда это все недовольство?

— Ты испортил все мои слова!

— Разве не ты ли начала?

— В смысле? — она не поняла.

— Так же спокойно было, хотел всего лишь услышать его снова, а ты…

— А я просто Рикки. — она один в один повторила мои слова и собственный жаргон.

— Эх…

Она начала принимать все это не так серьезно, как я начал разговор с одного грустного вопроса, который был неизбежен к тому, чтобы я захотел его произнести, ибо я, к несчастью, не мог иначе, как сделать это во благо себе и моему резко осознанному состраданию — и это, без жалости или какой-либо во мне обиды, было хорошим случаем или решением для нее, чтобы она не смогла вновь погрузиться в свое одинокое пространство внутреннего себя… только для меня та просьба была важнее всего, чтобы она смогла мне вновь ответить. Это не был уже ждущий от нее самовольный ответ, Рикки уже ответила мне на него… это была той истиной, которой я ждал и дождался. Мне снова придется ее произнести, но такова реальность, что она, та истина… была мне необходима.

…

Она увидела, как я слегка опустил снова голову вниз, закрыв вместе с этим свои глаза, понимая, что я не продолжил вместе с ней вести так, как не всерьез. И Рикки благодаря этому сама быстро прекратила это, убрав из себя все дурачество, которое в такое время меня не радовало.

…

— Тебя… это сильно заинтересовало?

…

Я не успел подумать о том, когда успел закрыть их, закрыть свои очи, ничего не видя, когда я вынужден их снова открыть и первое, что я сумел заметить, — это как Рикки сама наклонила голову, только в это смотрела не со мной на пол… а повернула его ко мне, глядя на мои глаза, в которых опустилась несерьезно продолжить разговор с весельем и простой — она просто ждала, когда они смогут открыться. И это случилось. И мы редко, но какой уже раз, симметрично посмотрели друг на друга.

— Я никогда не думала о том, что это кого-то может так сильно интересовать, как тебя. Мне… мне действительно хочется знать, и я сама хочу спросить тебя, Кайоши, почему?

…

— Оно мне что-то напоминало. Я хочу снова ее услышать. Хочу сам при этом понять, почему.

…

…

…

Эта тихая пауза была долгой. Когда в моих мыслях не было плана что-нибудь произнести… Рикки сама не заставила меня долго ждать, когда она сможет сказать всего лишь одно слово из всех других второстепенных и отделяющих в дальний и далекий задний план слов, которые она захочет прямо сейчас начать произносить.

— Понимаю. Не будет для тебя секретом сказать ее, верно ведь? — вместо того, чтобы ждать, когда я смогу ответить на ее вопрос, она перестала наклоняться и посмотрела на окно, где в нем была всего лишь темная тьма всех туч и самого единичного и не заканчивающегося даже сейчас дождя. — Знаешь, что бы это ни было, я всегда буду ее помнить для таких случаев и не только. Я не смогу попросту ее забыть. Стоит сказать тебе все-таки спасибо, что с помощью тебя я нередко буду вспоминать ее снова.

…

…

— Накагава. Если возвращаться в прошлое, то в таком случае меня звать Накагава Рикки. Буду снова рада знакомству)

…

…

…

Не предугадывая исход своих слов, она посмотрела на меня. Не стараясь, да и вовсе не стараясь сказать что-либо большего, она закончила. Показывая на своем лице лишь жизнерадостные оттенки, она сама того не поняла, что смогла только что в своих словах сказать. Что Рикки прямо сейчас и уже больше никогда смогла мне произнести. Тогда, еще обнимая ее возле могилы, я и так запомнил невооруженным глазом, что там было написано, но для меня, чтобы это наконец понять и донести самому истинному себе, что это было правдой и больше ничем, нужно было всего лишь услышать правду от того, кто хранил в себе ее всю жизнь. Я не ждал сильнее повтора одного слова, который уже повторились, как услышать с ним знакомые слова. Слова… которые даже здесь дали мне вспомнить что-то… сам того не понимая, что именно. Это было давно. Я вспомнил что-то очень давнее и прошлое… очень давнее, что было намного раньше до того, как я приобрел совсем новую жизнь.

Хотел бы ей сказать, почему все так, почему та фамилия для меня по-настоящему, и перестать молчать… да вот я никак не могу. Хотел бы я напрочь забыть про все границы и свои продолжающиеся ради плана воссоединения секреты и, в конечном счете, сделать это во что бы то мне это ни стало… да вот дело, что мне никак нельзя. Хотел бы… — какой уже толк от этого? Что именно я хотел? Что-либо этим сказать? О чем-либо признаться? Что же это было на самом деле?… Все. Я хотел сделать это все сразу. В одну секунду, в одно предложение и в один пришедший момент. Хотел, только не мог, и сейчас не могу, да и никак нельзя.

В таком случае я мог иметь в этом мире того, кого и позабыть было невозможно. В таком случае Накагава Рикки была старой и точно доброй Накагава Риккой, которую бы знал, она могла иметь ту фамилию, если бы не все это… но тогда не было также и меня. Или был — кто знает? Кто захочет верить в сказку изменения Божьего баланса, который может, к чертям собачьим, все в одно свое неживое повеление или согласие разрушить. К сожалению, никто. В таком случае… в таком… в… В таком случае? Странно… я будто слышал это наречие, слышал именно тогда, когда вместе с ними было слово… нет… были те слова… те значения, означающие и имя, и фамилию… Накагава… и Рикки. Что-то еще не хватало… что-то еще… но чего же? Чего же именно? Чего же именно не хватало?

…

…

…

И я знал, чего. Всегда знал. Знал, что это дало мне вспомнить то, что не каждый сможет и запомнить. И не вы, и уже не другие. А это, для вашего осознания, было тем, с чего все началось. Все началось с знакомства. С тех слов, где после них я смог понять, что все только начиналось. И даже тогда, когда я был шестилетним ребенком девять лет назад, я подружился с тем, с кем я был заперт. И вся наша дальнейшая жизнь превратилась в выбор. Жить или умереть. Никто ее не выбирал, так захотела судьба, которая и убила шестилетнюю девочку, которая впервые плакала возле дерева, а встретив меня… преподнесла свою руку ко мне… и сказала:

«— В таком случае меня звать Накагава Рикки. Надеюсь, что мы подружимся)»

Все началось именно с этого, с такого конца первого начала повествования. И в одночасье всего нерушимого во мне… один стук в моем теле произвел косвенное совпадение, нашедшее для меня осознанием своего безличия, и почему оно вовсе пришло ко мне. Оно нашло и там, и оно нашло тут одинаковое значение простых слов, переплетенные в одно единое в моем сердце, продолжающим никак стучать. Оно не сможет снова начать биться, и только Ю, как тому, кто живет во мне столько лет и знает, как я продолжаю жить и кто продолжает проводить по моим сосудам конечностей кровь, может знать, в чем состоит сверхъестественный секрет. Тот стук сделал больше последствий, чем просто подумать о том, что все произнесенное ею оказалось возвращением обратно в тот день, где я впервые увидел ее улыбку и прекрасные глаза. Ведь эти слова, те, кто сделал прорыв всей этой истории, были сказаны за неделю до того, как настал этот день. День начала Судного дня. И ровно тогда, когда все началось, начался и обратный процесс нашей смерти. Я выжил, а она нет. И все началось в двадцать четвертое июля многих лет тому назад.

И все началось с одного слова.

Все началось с одного малейшего заголовка.

И помните ли вы его? А я вам еще как напомню.

Все началось с того, что мы осознали, что мы стали больше, чем просто дети.

Мы стали избранными.

Мы и есть те самые избранные.

…

…

…

Это не было окончанием нашего разговора, не было той хорошей нотой неслыханной и невидимой для наших ушей музыкальной мелодии, чтобы что-нибудь закончить… но я действительно рад тому, что так и произошло. Был крайне раз до предельной возможности порадоваться, что для Рикки все мои мысли об этом никак не смогут передаться ей или отдать свою осознанность в ее понятие осознанности. Она понимала все мое осознание не так глубоко и серьезно, что в тех моих мыслях была часть великой и всемогущей в наших телах и смыслах жизни судьбы, то, что она не была не с той фамилией… ничего не значило для ошеломленного ужаса. Для нее собственные слова… это было как повторить что-то знакомое — еще как очень, и потому она не видела в них большого смысла, чем я, и потому, поняв, что каждый уже не сможет сказать ни слова про это, не остановилась на этом, чтобы начать молчать. Рикки сама перешла к своим повседневным причудам, которые должны для ее желания произнестись.

— Ты там, помнится, извинялся за то, что ты многое мне наговорил… я хотела бы возразить. Только так, как должно быть нормальным.

— Можно поинтересоваться, зачем ты все еще об этом думала? — по моему голосу она понимала, что все было хорошо и что не могло быть вовсе плохо.

— Не знаю. Просто… просто с самого начала я чувствовала, что это не так. И вот, как видишь, молчала и думала, не ошиблась ли я или нет. Ты… на самом деле не прав… и я хочу, чтобы это не я говорила тебе, что это так… а ты мне.

…

Она говорила про те первоначальные слова, еще идя с зонтом, когда мне пришлось извиниться за то, что слишком многое наговорила, а она в этот период времени начала отрицать, что я не должен был приносить ей бессмысленные извинения. Рикки продолжала стоять на своем, та длинная речь, сказанная в надеждах все исправить, не оказалось пустышкой, которая могла быть рассказана в открытый воздух нашего слуха, они и тогда ее задели — просто и она, и я сам этого не замечали… когда она начала приходить в себя… и вместе с ней то, что она все это время слышала… и запомнила. И это она запомнила сильнее всех других от моего сказанного лица слов и не только. Не это ли ответ к тому, что ее все-таки смогли изменить? Не это ли сделало Рикки… настоящей и знающей все времена Рикки?

…

— Мы привыкли говорить друг другу одно и то же, для меня просто сказать то, что говорят каждый раз человек к другому человеку, — простая и легкая для твоего понимания двусмыслица. Говорить то, что будет сказано еще множество раз… что якобы все будет хорошо, что не так все плохо, что ты самая сильная, умелая… и я могу так пересказывать еще много раз. Не глупости ли это?

— Потихоньку получается мне понимать, о чем ты.

— Тут не дело в понятии, а в том, что я хочу этим сказать.

— Не хочу тебе перебивать, Кайоши, но чтобы услышать тебя и вместе с этим ответить тебе, мне нужно как раз понять, что говорят твои слишком философские для меня мысли.

— Ты считаешь их такими?

— Ты сам слушаешь, что говоришь? Мне уже пора сборник твоих философий писать!

Ее скудоумие и его значение рассмешило меня, но не настолько, чтобы пару секунд хихикать и это быстро прекратить.

— Ну и глупости.

— Итак это было понятным, как будто у меня получиться все запомнить, что ты там пофыркал.

— Эх… а хорошая идея все-таки была.

— Чтобы я писала книгу? Да делать мне нечего?! Лучше просто слушать, ну… и вникать.

…

— Знаешь, Рикки, в каком-то моменте ты и права.

— И в чем же? — она удивилась.

— Я же тогда уже успел сказать, что я перестал что-либо говорить внятно и простолюдино, удивительно, как твои мозги так быстро все это вырабатывают.

— И в чем же я была права?

…

— Права, что я не тот, кто может легко понять, что такое потеря. Я долго об этом думал… и теперь могу ответить, почему так.

…

— И почему?

…

— Я просто потерял себя девять лет назад. Спустя столько лет… мне просто было на все безразлично, что мое безличие убило в моем безличии сочувствие самому себе и тому, что я все тогда потерял и остался попросту один.

…

— И… и как это понимать…? — Рикки слегка встревожилась после моих слов.

— Уже никак. Увы. Вместе с этим я потерял и понимание простых, но важных для кого-либо слов поддержки… я уже не могу сказать такого, как бы смог сказать простой человек. Я стал много лишнего говорить, и что бы я не говорил… я всего лишь хочу, чтобы ты всегда верила тому, что неоднократно не пытается тебе врать, и простых от меня слов точно не будет хватать, чтобы дать тебе полностью это понять. Мне уже никогда не стать совсем другим… простым человеком. Прости, но это так.

…

…

— Тебе этого и не нужно. Я и без того всего не могу тебе не верить.

— Раз веришь, тогда понимаешь, что я все это делаю, потому что… потому…

— Потому что ты не можешь по-другому. Правда же ведь, Кайоши? Я и без них все понимаю. Все-превсе)

…

— Ты этого не знаешь.

— Почему же? — Рикки удивилась.

— Потому что я не говорил так никогда.

— Ты хочешь, чтобы я доказала тебе обратное?

— Отчасти… разумеется. Без этого ты не та Рикки, которая сделала бы это без того, чтобы вовсе спрашивать меня.

— Эта Рикки хороша и без этого!

— А для меня с этим она еще хорошее.

— Потому что она это я, а я это она!

Перейдя с чего-то снова грустного или слишком смыслового, мы быстро, сам того не зная, как, перешли на то, что все делали. Я уже не буду говорить, что я хотел все же донести ей, во всей этой куче есть многое, что Рикки тогда признавалась, что не понимала, как я понимаю собственную жизнь. Это уже ни к чему, раз закончила всем этим своим возмущением, то было очевидно, что после этого мы начали спорить, пока я ее провоцировал на то, чтобы она делала это, чтобы она не перестала ни на одну секунду не возмущаться своим возмущенным голоском, пока я не перестал от этого радоваться, хихикать и улыбаться.

Казалось, что все шло хорошо и довольно лучше будет сказать — превосходно. Именно так — превосходно. Именно тем словом, означающий некую превосходность всего нашего времени, которое шло, где мы не забывали про него, чтобы снова однажды о нем поговорить и вспомнить, что оно продолжало и продолжает идти, что мы бы не делали. Казалось, что от небольшого воспоминания того, что я там успел сказать, а она вспомнить, сквозь все мои послания именно ей, в ее сознание, даст нам поговорить об этом настолько долго, насколько это долгота сможет продолжаться, когда мы сможем каким-то боком из той продолжающей с помощью нас говорить темы перейти к другой, начать по ней спорить по другой причине или обстоятельству, пока она будет возмущаться и так, по большой части, бесконечно, когда что-то сможет это оборвать. Этот цикл… он мне нравился, не будет не лучшим назвать и то, что это нравилось и самой Рикке, где я, как никто другой, будто его не чувствовал очень долго… — это было всего лишь час. Час, когда в одно мгновение все поменялось, и самое ужасное — в худшую сторону. Ужасно тогда было. Не только ей самой. Но и мне тоже. И к счастью, сейчас его больше не было с нами: он ушел, он исчез, он пропал и не сможет уже никак или по какой-то вероятности вернуться обратно. Вот это и называется радостью нашего настоящего спокойствия перед тем, чего уже не было рядом ни с нами, ни где уже угодно.

Не стоит уже думать об этом. Это уже не то, чтобы снова грустить или пытаться самолично углубиться в такую дрянь печали и разного от нас двоих мрака и пустоты. Та пора ушла, хотелось бы навсегда, и так будет, если я буду стараться это сделать и предотвращать. Моих стараний не хватит, поэтому мы будем стараться, чтобы видеть мир как часть счастливого проживания. И больше ничего. Просто жить и наслаждаться тем, что мы имеем. Рикки не пыталась снова загрустить, теперь немногое могло сейчас вернуть ее в то же состояние, которое… которое… — стоит признаться, что того, что я боялся и что было в ней… я больше не чувствовал. То, что казалось самым тяжелым в ней… она сама не почувствовала, что в один момент ей стало легко, как будто сняв из себя цепь с десятикилограммовой гантелей, привязанная к либо ее ноге, либо ее телу, — ей уже выбирать, где именно, ведь это никак не дает отрицание… что ей стало свободнее и легче. Я просто не понимал, как это произошло, когда одна капля стала намного больше по своей массе и создала в ее разуме водопад, который дал ей понять то, что я хотел ей донести и вместе с этим помочь… но теперь, после всего этого… захочется ли мне самому себе ответить на этот вопрос? Конечно же… — Нет. Меня это не могло меня уже интересовать, не то что волновать, как попросту не получать какую-либо к этому для своего внимания приоритетность. Это никогда не было им и никогда не сможет стать.

Я не могу столько говорить об этом, все это дважды перечисленное в тех страстях перестать думать о плохом не может быть сказано — и это, какими бы мои мысли не были тяжелыми для понимания, не только я понимал. Рикки и так понимала, что наш путь будет долгим. И да, сейчас, в такую прекрасную минуту пришедшей тишины, от которой мы оба не были против, она думала сейчас не о том, что я долгое время в себе имел в виду, а о том, что наш путь не станет быстрым или молниеносным, ведь ехать нам придется довольно много… — определенно много, если быть в тот период размышлений назойливым. И я готов с ней согласиться — это гораздо важнее начать понимать, чем все это страшное, на наш первый взгляд.

— Нам еще долго ехать. — направив свои руки вперед, держась друг за друга, Рикки в начала еще сильнее вытягивать, делая потягушки. — Даже не могу представить, сколько еще именно.

— Трудно это, к огорчению, понимать.

— Почему же? — она быстро и удивленно посмотрела на меня.

— Вот чем ты готов заняться за это время? Просто общаться?

— Как будто это наилучший вариант из всех.

— И какие же, с твоей точки зрения, еще есть идеи, которые находятся в тех вариантах?

— Ну… — ее задумчивость шла пару секунд, когда ответ так и не пришел к ней.

— Все-таки это что-то не то, что нам нужно.

…

Закрыв глаза… лишь от этого действия она смогла найти ответ, когда на нее не светил свет, которого и так не было во всем вагоне, когда она чувствовала, что словно находилась в темноте, в своей маленькой комнате, в своей чудесной кроватки, только без одеяла и подушки. Я все же преувеличивал — он все же был, и я говорил про свет, где его было мало и то он шел от оставшихся лучшей солнца, сумевшие сохраниться поперек тех туч и дождя. Даже они по сравнению со всем светлым казались иллюзией, что они якобы есть. Те капли, падающие на вагон, успевали по пути совершать свои приземленные падения, и если ничего не говорить про них, что они просто капали и все это время капали, то те звуки определенно расслабляли Рикки, которая молчала, где мы все молчали… только я недолго это делал, так и не сумев вместе с ней определиться с нашими дальнейшими планами.

— И как ты хочешь провести это время? Признаться тебе: продолжать о чем-либо разговаривать — это как просто сидеть и ничего делать, а это дело еще какое скучное. У меня есть, конечно, идеи, чем можно позаниматься, но все зависит от…

— Ничего уже не нужно, Кайоши.

…

Она перебила меня не случайно. Сам не осознавая это, Рикки всего лишь хотела остановить мои слова, которые точно бы шли дольше остальных, что ей не хотелось уже продолжать это слушать… — но почему? Она дала мне повод не понять, непростые ли это слова, которые стоили того, чтобы все же сделать это и прекратить в моем голосе их произносить, или же… — я хотел бы продолжить, подойти самостоятельно к истине и самому понять, в чем дело и что она имела в этом виду… только вот в чем проблема… — она и была самим ответом, это было тем, что дальше сможет произойти, что стало казаться уже бессмысленным, чтобы об этом говорить, или попросту продолжать.

Что-то случилось? Ничего в ту секунду не произошло, ничего не поменялось и не изменилось, все было таким же, каким было пару минут назад и даже больше. Тогда… в чем была проблема?… В том и дело… что ее и не было. Буквально. Когда Рикки осознала, сколько нам придется ехать, сколько должно еще проехать станций и десятков идущих вперед километров рельс и шпал, и когда та поездка займет больше получаса, и даже казалось, что больше… идей, как провести это время, у нее не было, и даже если бы я тогда договорил и все-таки досказал свою идею, или, лучше назвать, предложением… ничего бы не изменилось. Когда она отчетливо это понимала, когда для нее не стало это трудным понять… она уже не хотела о чем-либо говорить или что-либо делать.

Не стоит, наверное, напоминать, хотя лучше стоит, раз начал, что многую в себе энергию своего же тела и саму энергию чувств и эмоций она успела истратить — за весь день, начиная с кладбища, та энергия находилась в ее слезах, которых в ней уже не было. Она тогда полностью все истратила, до последней капли, Рикки начала продолжать плакать без слез, как бы это ужасно ни звучало и как бы мы это не представляли. Это были жалкие попытки издать новые капли слез, которых не было, чувствуя, что вот-вот появятся… на самом деле давали ей вид того, что так действительно шло. Те, которые все же вышли из нее, как из порыва сильнейшего ветра, пропитали небольшой участок земли, находящуюся возле могилки ее родителей, пропитавшись также вместе со многими каплями пролитого за мгновением дождя. Та почва стала влажной, да и сейчас не прекращала получать ее. И заканчивая список того, с чего началось, с нынешней секундной времени, ту энергию или силы больше вернуть. Можно было только вновь восстановить. Именно сейчас. И уже не поздно, и точно уже никогда. Ведь, закрыв, по случайности, тогда глаза… к Рикки самой и без принуждения пришел спокойный и умиротворенный для нее самой ответ, где она сможет все же возродить все это обратно к себе, что той энергией и ее собственной силой не окажутся для нее новым и более печальным поводом распустить их слезами. Они все же смогут вернуться к ней, но это было совсем другим восстановлением, чем сейчас вернуть то, что даст ей еще сильнее радоваться, сильнее улыбаться… и из небольших оставшихся сил надеяться, что сможет стать счастливой после последних минут полной зарядки. И тут не было для нее лучшего выбора, что могло ей безвозвратно помочь сделать только лучше, кроме самого наилучшего решения — это заснуть, закрыть и так сумевшие недавно закрыться свои очаровательные глаза и слушать ту тишину, которую охватит весь наш вагон, а затем и наши сознания. Перестать вовсе что-то говорить и вместе с этим слушать, как дождь успокаивал нас.

Она не просто сделала все это — что-то не хватало, и это что-то давало ей полностью расслабиться и быть в комфорте, чувствуя, когда перед тобой человек, кто дает тепло и ту идущую от него ауру покоя, безмятежности… и много еще чего спокойного и наилучшего. Рикки все это время препровождения со мной сидела справа от меня, где мы ни на шаг не отдалялись друг от друга и продолжали сидеть на своих местах, где стало уже казаться, что возле других свободных мест расположились лучше, чем наши, — но мы уже не думали об этом. Она всегда видела, что я был рядом, был на тех самых пару сантиметров от нее, еле-как не прикасаясь ее, и поэтому ей недолго пришлось решаться на то, чтобы сделать не более чем одно действие, ставшее более приятным и для нее, и для ее сна мягким. Рикки наклонила свою голову к моему левому плечу и за это время определенно не хотела ни о чем думать и, несомненно, не собиралась открывать свои закрывшиеся до всего этого глаза, не делая этого до того, как мы сможем спустя время, наконец, приехать, находясь сейчас, как в настоящем времени нашего нахождения вблизи, с тем, с кем можно в любом месте расслабиться. Как без мук и страданий суметь вздремнуть.

— Лучше в тишине, чем без него. И пусть это время будет таким же тихим, как и мы будем вместе с ним тише. Надеюсь, ты так вместе со мной и поступишь.

Я сам этого не ожидал, когда почувствовал небольшую нагрузку на свое плечо, когда это оказалось ее голова, — только уже во мне не было больше никакого ожидаемого удивления и того, что я захотел бы сделать. Я и так не собирался что-либо сделать, как сделать вовсе ничего. Вместе с этим ничего, я больше ничего не говорил, я быстро все понял, мне не потребовалось никаких сил, чтобы их отдать и понять, что хотела этим всем сказать Рикки перед тем, как уже сделала то, что захотела сделать, и не только лечь, положить свою голову ко мне, но и спокойно поспать. Теперь я без всяких сомнений понимал, уже тогда спустя время дав себе это понять, что планы тревожить ее стали для меня неизвольным, если это не стоило того, чтобы ее суметь отвлечь.

Каждая секунда для нее становилась великим шансом перестать находиться здесь и отправиться на свет своего разума и снов. Ей, безусловно, не хватало моей ласки — той, которая она полюбила во мне, когда я неоднократно ее делал. У нее был тяжелый день, не такой, как у всех, и ей дано на это право, той одинокой девушке, которая всегда хотела быть счастливой… хотела простой для себя жизни, как и у меня, которая просто… просто… Рикки хотела просто отдохнуть от всего плохого и от своего горя. И я все же не оставил ее без того, что она любила. Она еще была в сознании, чувствовала все, что могло только прикоснуться к ней, и, расположив свою руку на ее голову, та рука начала ее поглаживать. Медленно, не торопясь, и самое главное — приятно. Рикки сама не была готова встретить такие действия от меня, походу не говоря одну мысль в тех уже рассказанных слов: для нее то, что она полюбила меня… сейчас она и в правду забыла, что смогла просто-напросто влюбиться в такого ненастоящего дурака, как в меня.

Времена идут, и мы никак не изменяемся. Сложно объяснить, как те слова могут что-то означать с тем, что сейчас происходит, — только, кто бы мог подумать, у меня всегда был на это свой ответ. Совсем другой и совсем уникальный. Не все вечно, не правда ли? В тот момент, когда мгновение сумело множество раз поменяться, как ничего вокруг нас не изменилось… наконец изменилось то, что было за нами. За тем самым вагоном и самим поездом. Оно не было здесь, как в нашем высоте, это было вовсе очень и очень высоко наверху, где не было ничего видно… как вдруг… как молния среди ясного неба… где молния так и не смогла сделаться… но небо… оно… оно… оно начало светлеть. Через пару секунд я перестал слышать звуки, как капли дождя падали на нас. Это прекратилось. Это означало лишь одно. Он прекратился. Дождь за пару секунд закончился, когда он не смог этого сделать пару часов. Вместе с этим тучи, которые больше пару часов не расходились… раскрыли солнце, как они начали пропадать, как солнце начало появляться… наряду с ней на процветающем небе появилась радуга. Светлая и очень красивая. Ее невооруженным глазом было видно, я сразу ее увидел… и видел все его цвета. Все семь. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий… и фиолетовый. Я много раз слышал о таком явлении, я готов был хоть часами не убирать взгляд от этого, всю жизнь являясь тем, кто никогда не был повседневным человеком… — для меня, чтобы это хоть один разок встретить… это было отдельным желанием. И оно в один прекрасный момент, не ожидая, когда он сможет появиться, не ожидая, что это окажется именно сейчас, исполнилось. Спустя девять лет одиночества, когда ничего во мне не осталось от прошлого меня… старого меня… шестилетнего меня… я… я впервые увидел это. Увидел радугу. И кто бы не говорил… такой момент, чтобы находиться рядом с тем человеком, с которым хочется провести всю свою жизнь, и смотреть на это… у меня не было другого момента, как запомнить его навсегда. Только она не смогла этого заметить. Все мои действия сделали все необходимое, что от них и требовалось. Она… как маленькая дитя… быстро заснула. Заснула быстрее благодаря тем мягким и безупречным для нее прикосновениям, которые, как бы я хотел продолжать и продолжать… перестали делаться. Она не почувствовала это, заснув прямиком с ними, возможно, все еще чувствуя во сне, какие они были умиротворяющими для ее спокойствия и того самого умиротворения. Рикки не смотрела на то, на что я смотрел… она попросту не видела, что было за окнами этого вагона. Она просто сладка спала… и больше ничего не делала. И даже так она сверкала вместе с ней ярче всего. Всего простого солнца и его простых лучей света.

Я ее не стал будить. Я вовсе не собирался этого делать. Я так и не смог рассказать ей ту историю, которую она хотела послушать, и она так и не смогла этого сделать. Я один наблюдал за этим всем, пока верил, что у Рикки после всего, что с ней произошло, после всех своих переживаний, после всех своих слез и страданий, несомненно, будет хороший и прекрасный для ее спокойной безмятежности сон. И он будет, воистину, долгим и счастливым.

Приятных ей снов, раз могу я ей этого пожелать. И раз могу это сделать… то и не будет неразумным сказать сейчас больше, чем просто то, что уже стало сказанным. Спокойных тебе снов, моя любовь.

…

…

< … >

И вот так, не покладая рук, ни моих, ни других, наше время шло. Теперь не такое уже шумное, как ранее — теперь не такое уже мрачное или угнетенное собственным желанием нашего недоблага тьмы. Светлое, оно стало таким, даже порой лучше стоит назвать его тихим и точно сонным, где я, в отличие от Рикки, так и не смог заснуть, когда она все это время не убирала свою голову от меня, ничего не чувствуя, ничего не слыша, пока я прислушивался к каждой идущей вперед и больше не назад минуте, к каждому редкому шороху, который бывал произносился и бывал, что, имея при себе конец, уходился. Уходил в наше затишье. Все это казалось не таким уж и запоминающимся, чтобы думать лишь об этом больше часа, когда мы смогли все-таки приехать. Так быстро, не дав себе подумать, как, по большому счету, глядя только на окно, глядя на то, как быстро уходило из моего поля зрения, но тем не менее, в каком-то моменте, так долго, что и я не понимал, какой сейчас уже шел час. То ли четвертый, то ли пятый… то ли вовсе пришел вечер.

Наша станция оказалась конечной, ехав из одной долины к другой, к которой нам было надо, ибо другого пути нам не надо было, по нему, по тому пути, бывало, что вагон заполнялся людьми: за один момент, успев лишь, наверное, моргнуть, ты не замечал, как перед тобой множество людей, уходящие из какого-либо места обратно домой. Так было не каждый раз, одновременно с этим вагон успевал также пустовать — для всех одна станция самой главной, ведущая всех в центр города, когда мы ехали в его край, и потому с каждой станцией людей становилось все меньше и меньше. Никому уже не было важно ехать туда, куда мы спокойно и молчаливо ехали. Наш район не был далек к успехам, и к тому, чтобы видеть часто тех, кто там не проживал, раскрывать ничего не буду про него, это уже и так понятно, что это никак не стало важным, — самое главное не это, а то, что мы приехали.

Спустя столько времени, не считая его, как оставаясь на своих местах очень долго, как будто можно проще сказать, что мы не вставали с него или не перемещались по вагону, то, что казалось за ним, что тогда произошло в кладбище, что произошло после того, как мы оттуда вышли… вышли из царства мрачных душ, где после него произошло много чего еще — ведь будет снова проще сказать, что это произошло, что все дошло до настоящей секунды, идущей сейчас, а потом ставшей прошлым. Затем еще раз новая, и так далее. Она никогда, как ничто в этом мире, не может идти бесконечно или, в моем частом примере, — вечно. Все это время Рикки не смогла открыть свои глаза, поднять свои руки и сильно зевнуть, понимая, что вовремя проснулась, — она спокойно спала, даже когда стало понятно, что наш путь окончен, как вагон, так и весь поезд остановился, как по верхним динамикам начали давать оповещение, чтобы мы все вышли из вагона, она никак не пошевелилась, продолжая, как маленькая и пушистая медведица, спать и получать гормон сна. Увы, я ничем не могу с ней поделать, какой бы у нее не был прекрасный сон, продолжался ли он или шел новый, когда нам нужно было выходить из вагона — я разбудил ее, дав ей слабый, однако в то же время с такой силой, чтобы она непременно почувствовала его, щелбан.

— Мы приехали.

Как не было это странно, сделав его, не прошло и десяти, и на то вовсе пяти секунд, как Рикки не так быстро и не так стремительно спокойно, и, не желая этого делать, открыла свои глаза, будто вовсе не смогла почувствовать, что я мог что-либо сейчас сделать перед ней в ее же лбу, будто ей вовсе показалось, и она просто магическим образом сама проснулась. Удивительно, как через пару секунд она быстро поняла все, как, не напрягаясь своими силами и мозгами, смогла сообразить, где она и кто она, где также быстро вместе со мной вышла из поезда — вышла так, словно ничего не произошло за тем, что было за ним до того, как мы шли к нему сквозь дождь. Выйдя на открытую для солнечного света, но при этом закрытом для неба потолком платформу станции, Рикки успела прищуриться от него, от того самого света солнца и его лучей, не успев с такой же скоростью привыкнуть к этому, чем отвыкнуть от своей не такой и темнейшей для себя темноты, которая появлялась в нас, когда наши глаза были закрыты на свету.

— Сколько мы ехали? — стояв возле поезда, не ехавший пока что дальше, она еще в сонном тоне и своем сонном сознании спросила меня, подтирая свои глаза правой рукой.

— Где-то сорок минут.

— Тридцать? — не знаю, как, однако она не четко расслышала мой ответ.

— Сорок минут. Со-рок. — я повторил, хоть мой ответ не был точен, как мы на самом деле ехали больше часа.

— Кажется, что больше.

— Может, потому, что ты сладко спала.

Спустя нескольких секунд Рикки все же сделала то, что я уже успел произнести по тому, какие она сделает действия, хоть сказал, что такое тогда не случилось, когда еще спала — сладко спала, как я пару секунд назад произнес. Она не подняла свои руки наверх, только закрывая одной рукой свой рот, она все-таки изо всех своих сил сделала свой внутренний зевок, закрыв самопроизвольно свои глаза.

— Возможно, ты… прааав… — она сказала это, когда еще не успела полностью зевнуть.

Не собираясь долго стоять в ожидании, наш поезд, в котором мы долгое время находились и сидели, как не меняли свой путь, оставляя его в нашу основную точку назначения, постепенно начал езжать вперед, как начал с такой же скоростью, как всегда при разгоне, ускоряться и за меньше одного мига… он уехал. Уехал, чтобы начать проезжать по противоположному пути, только уже с совсем другим машинистом. Недолго смотря на все это, как мы сами захотели на это посмотреть, как из-за порыва скорости к нам подул слабенький ветер и звука поезда, шедший возле нас, желания чего-то еще подождать в этом месте уже не было. Пройдя еще пару больших шагов, прокатившись на экскаваторе, просто стоя на одном месте, хоть и впереди никого не было, где Рикки была спереди меня и не хотела тратить свои силы на спуск, не захотев самому пройтись наверх по ступенькам, нам ничего не оставалось, как пройти небольшой маршрут и наконец выйти на долгожданную улицу. Перед нами оказалось то, что словно не было очень-очень давно, и то, что точно не было тем, когда мы сели на вагон и не так много провели друг с другом в общении время до того, как она сможет заснуть. И Рикки это сумела еще как увидеть, как все конкретно и мимолетно поменялось. И свет, и погода, и заря, где казалось, что он с огромным опозданием пришел к нам — еще с каким опозданием, где будет легче его назвать закатом, нежели то, что давно прошло.

Еще выходя из вагона, остановившись на платформе некоторое малое время, она не заметила, как всего этого мрака, больших туч и дождя, как мы успели от этого обмокнуть и начать нескончаемо скрываться под моим зонтиком, попросту уже не то что не было, — все это больше не существовало там, наверху, над солнцем, начавшее сверкать также, как и прошлые, ранние и солнечные дни, и уже без того, что могло бы его закрыть в очередной для изновы раз. Рикки смогла сделать многие действия быстрее, чем суметь понять, зачем они вовсе были сделаны, и сделать все это без того, чтобы ее разум смог наконец включиться и дать ей вспомнить все, что было до того, как заснула, до того, что было за этим, и до того, когда мое внезапное появление на кладбище, держа зонт над ней, успело оказаться тем, чтобы после него прошло уйму нашего и прошедшего уже времени. Она недолго молчала по поводу этого, что было напрямую видно и отчетливо изменено. То, что она не любила всем сердцем… — всеобщего дождя уже не было.

— Неужели дождь наконец закончился? — в ее голоске в одно мгновение послышалось удивление и вместе с ней радость, что погода стала ясной.

— Тебе кажется, он еще идет, ты его не чувствуешь, потому что еще находишься под зонтом. У тебя просто после сна паранойя.

Рикки не потребовалось никаких стараний, чтобы в ту секунду понять, что я, как ее любимый дурак, всего лишь по-глупому пошутил, ибо дождя никого не было, тем более моего зонта над нами, особенно над ней, держа ее в правой руке, которая была дальней рукой от нее, расположившись слева от меня, не зная, куда бы я мог бы его расположить, как просто его продолжать все это время держать.

— Дурак. — все как она любила, начав свои слова именно с этого. — Я вижу же, что его нет, а паранойя больше в основной своей части у тебя, чем не у меня!

— Ну во-первых…

— Знаю твое во-первых: скажешь что-то про меня, какая я же для тебя дуреха, и что-то при этом еще! Лучше ничего не говори, я и так тебя раскрыла, где по-хорошему я хочу слышать, как все стало… все стало спокойным и прекрасным.

…

— Его как давно нет. — я нарушил ее требование, ответив ей на самый первый задавшийся вопрос, выйдя на улицу.

— Правда? Давно?

— Ага. Давно-давно.

— И сколько именно? В этом давно десять минут или чуть больше не считается!

— Гораздо больше твоих ожиданий. Ты заснула, и он мгновенно исчез, — это случаем не странное совпадение?

— Что-то плохо верится твоим словам, что именно мгновенно.

— Верь не верь, а я говорю правду и точно не могу ошибиться, если это по-настоящему судьба.

— Совпадение того, что я им все это время управляла?

— Частично.

— Если бы могла, я бы вообще убрала его раз и навсегда!

— Не нужно так грубо с ним, не будет его — не будет уже ничего. Кто будет поливать грядки, леса, поля?

— Это явно уже не моя проблема! Как-то сумеем прожить.

— Готов поставить, что ты такого не сможешь один в один сказать им.

— Им это кому?

— Кому еще, если не простым огородникам?

— Ну ладно! — она отступила. — Можно так… частично редко и единожды, чтоб жизнь медом не казалась.

— Хорошо, что им так и не управляешь.

— Теперь жалко, что это не так. Я такое бы сделала!

— Я уже послушал тебя.

— Это лишь один процент от всего моих пожеланий, и начнутся они сразу с дождя! Иж приходит в не лучшее время!… В… в не лучшее… время…

…

Наш диалог не особо можно назвать начатым, он якобы вовсе не начался, а мы уже успели начать, как мы любим, с одной темы и мгновенно начать не то что спорить, как обсуждать друг с другом со своими разными мнениями насчет другого, как начать говорить уже не с того, с чего начинали. Казалось, что от чего-то маленького мы сможем сделать наш продолжительный путь пешком таким же, как был тогда, когда мы добирались до станции, будто это стало для нас большим и чистым глотком воздуха, как спокойно, не так возмутительно, не стараясь этого получить от нее, начать общаться с ней, и кто знает про что именно, где явно было одно большое отличие от настоящего продолжения дня и его прошедшей копирки, — отсутствие окутанной собственными тенями, взглядами вниз, которые не могли оторваться, чтобы поднять, и небольшими оттенками… — они не были небольшими… они еще какими были большими оттенками их тусклой печали внутри пасмурности. Все поменялось, когда ясность заменила ушедшие, как хотелось бы раз и навсегда, тучи.

Наш путь не был таким уже далеким, как предыдущие часы или километры, идущие тогда в раннем дне, и я считал, что при таком чистом солнце и его тысячных распускающихся в каждую мимолетность перед нами и не только лучей, ничего нельзя уже было сделать ужасным… — а я все это время и даже сейчас был до конца уверен в этом… но все же как-то смогло это сделаться. Рикки успела слегка измениться, произнеся свои последние слова, повторив их… потому как они дали ей задуматься, и если она в ту секунду снова успела загрустить, то уже стало понятным, какая у нее появилась задумчивость. Тогда это было с чувством, с толком и с расстановкой видно… однако сейчас это казалось чем-то другим, что все равно напоминало мне опечаленную девушку, которая весь день находилась со мной и не уходила и шагу от меня, чтобы оказаться одной и вдалеке от меня.

— Ну что опять случилось? — я не оставил это без молниеносного внимания. — Ничего не предвещало беды, а ты снова.

— Да нет. Все хорошо.

— Ты хочешь меня в этом убедить, когда все по лицу видно? Ты уже не первый раз за сегодня постаралась сделать это. Меня не обманешь.

— Я не собиралась тебя никогда не обманывать. Все и в правду хорошо, Кайоши. Это не то, о чем ты можешь подумать. Просто спустя время… я действительно смогла задуматься, что мне суждено будет еще сделать сегодня. Заканчивается только день… а еще позади вечер… и я… я даже не знаю, как могу в этот день также радоваться, как и все остальные дни, понимая… что он не был никогда веселым. Раз за разом… и год за годом… чтобы хоть как-то улыбнуться… нужны столько стараний… которых мне все равно не хватает. Ты можешь слегка похвастаться, если хочешь — ты смог результативно это сделать.

— Результативно… в плане чего?

— Я и так все ясно сказала, дурак. То, что ты видел во мне… это происходит со мной каждый год и именно в этот день, а твои попытки помочь мне хоть улыбнуться… ты прости меня, но в том состоянии… и не видела этого.

— Значит, для тебя сделать это весьма трудно?

…

— Такое никогда не было, чтобы у меня хоть капельку да и… и получилось.

…

— Как не было?

— Этот день… хотела бы, чтобы это было другое число… я попросту хочу, чтобы этого всего попросту не было… но так случилось, что именно в двадцать четверное июля… я перестала вовсе его любить. Это число никак не связано с тем, какой это может быть день недели… этот день… он… он всегда был одинаков. Я старалась не думать о нем, всячески готовила себя к нему, делала все, чтобы снова не чувствовать эту боль с такой же силой, с которой приходила ко мне каждый раз, когда он сможет настать, и даже бывала, что забывала о нем, что он совсем скоро придет ко мне вновь… но… словно в действительности судьба не дает мне забыть его. Каждый божий год мне… мне снится один и тот же сон… страшный… оч… очень страшный… Ведь поэтому я… я… я была той, какой я сама бы никогда не захотела видеть и быть. Я всегда такая… как бы не старалась.

— Серьезно? Прям один и тот же? Если с твоего позволения… не расскажешь, что это за сон?

…

Все продолжая и продолжая шагать вперед, уже не оглядываясь никуда, что было для нас и так крайне знакомым, Рикки не смотрела ни вперед, ни на меня, никуда еще возможно, понимая, что тот сон, о котором она говорила… она знала и, к ее боли и несчастью, будет знать всегда его наизусть. Она никак не перефразировала то, что уже стало произнесенным, то воображаемым нашим мозгом картинка нереального… все время становившееся для нее до ужаса реальным, приходила к ней каждый год, и именно в этот день, какой бы это ни было днем недели. Это был одинаковый месяц и одинаковый для этого пришедший сейчас, спустя ровно триста шестьдесят пять дней, день. Ей не нужно было помнить эту дату — двадцать четвертое июля… она сама приходила к ней, коль Рикки готова забыть его, наверное, как раз и навсегда, и вместе с этим непоправимо.

…

…

— Пустота. Она… она всегда была ярче белого. Такой она стала каждый раз мне казаться. В ней… в ней всегда было ничего… кроме моих родителей. Еще живых, которые… которые все время смотрели на меня… и больше ни в какую сторону. Каждый раз… они… они стояли вдали от меня… словно так близко, словно… словно они стояли возле меня… но словно так далеко… я всегда бежала к ним, старалась постоянно приблизиться к ним, чтобы подойти к ним поближе, разглядеть их побольше… чтобы… чтобы их обнять, чтобы… чтобы… чтобы снова с ними поговорить… чтобы снова осознать, что они рядом со мной… только что-то не давало мне это сделать… будто… будто… будто был отделяющий друг от друга невидимый барьер, который не давал мне пройти дальше… не давал ни шагу к дальнейшему проходу, чтобы приблизиться к ним. Они… они всегда смотрели на меня, ждали, ул… улыбались… чтобы я подошла и в слезах их почувствовать, что они настоящие… но каждый раз… глядя на них… каждый раз они… никак не реагируя... их… их… их…

Их сбивает грузовик. Точь-в-точь тот, который врезался в их машину перед тем, как за раз так и не суметь осознавать мгновенную от удара гибель собственных родителей. Мамы и ее папы. От них всегда оставался всего лишь кровавый след, идущий вперед до самой неизвестности, никак не доходя в своем сне, чтобы увидеть, что от них осталось живого. Конец сна всегда был для нее разным… то ли она не успевала вовсе увидеть, что было после удара, то ли была еще сильнее на грани своего разрыва сердца, когда смогла бы увидеть последствия от этого.

…

…

Рикки не сказала мне этого, она так и закончила свои слова без продолжения, без ответа… и всего еще тому подобному. Она не могла позволить себе вновь беспризорно и больно вспомнить то, что поглощало ее целый день… именно в этот ставший проклятым для нее день. Тот конец, сказав за нее, она не смогла его произнести… где уже не получится представить ее реакцию, как бы она сумела снова подумать о нем… до конца… до той точки, на которой ее силы уже не справлялись и останавливали ее, что только эта пустота, находящиеся в ней в каждом нашем времени препровождения… поглощало ее каждый раз повтором за неопределенным без той определенности повтором. Именно про ту пустоту всегда шла речь, как бы я ее не называл — это была она, была именно тем, что давало ей подумать о том, чтобы наконец уничтожить тот невидимый барьер в своем сне и сквозь множество попыток лет… все же подойти к ним. К своим умершим родителям, которых уже не спасти или оживить. И такая возможность сможет прийти к ней… если ее сердце перестанет биться… и она не сможет больше открыть свои глаза… когда они полноценно потемнеют. Страшно звучит, и если бы я это понимал… то тем более мне было бы ужасно. Потому она такая — безличная натура своего тела, освобожденная от решетки, где туда поместили настоящую Рикки, у которой не было ни единой возможности выйти наружу без вспомогательной помощи. Она была закрыта в том месте на ключ, и без него она никуда так и не выйдет.

— Я опять его увидела… я... я опять его вспомнила… Сколько бы не старалась, сколько бы не продолжала его видеть… я… я не могу справиться с ним… это самое страшное… что я могла в своей жизни видеть. Видеть… как… как… как ты ничто перед тем, как потерять все… Как после этого лишиться всего.

Наверное, не из проста стало казаться, что, слыша ее дрожащий голосок, она вот-вот захочет выплеснуть новую слезинку, успевшая в ней накопиться… но когда? Когда это произошло? И то должно быть ясным, что это зависит от организма, он сам пополняет то, что вскоре все равно будет выплеснуто, как от этого толк? Говорят, что это даже полезно, но, к сожалению, Рикки это делала не потому, что это так… все ее слезы уже не могут быть здоровыми, чтобы они капали на ее щеках без мысли… что они льются… потому что ей больно, мрачно и хуже всего — она не может иначе, как это. Мы продолжали идти, зная ее, она точно бы в ту секунду моих сомнений остановилась, однако мы продолжали делать то, что нельзя было сказать нашим ногам, чтобы они остановились. Рикки хотела от грусти вновь распустить всего лишь одну или, возможно, даже две… но не сделала. Она не сдерживала себя, для меня это всего лишь казалось, пока для нее это было чувством не первого ощущения. Хоть и их все же не будет, тех слез, ей все же стало больно, мрачно, и она не могла иначе, как опечалиться.

…

…

— Теория о том, что сны могут быть реальностью, — это просто фантазия нашего мозга. И твоего это тем более. Он нарочно дает нам боль, не осознавая его последствия, которые повлияют на него. Он глуп, но, с другой стороны, велик. Я не хочу говорить, что тебе всего лишь кажется… я не собираюсь тебе что-либо говорить против… хочу всего лишь помочь тебе сказать — тебе не стоит снова думать о том, почему все так идет… все это никак не может быть связано с тобой. Это, хочу тебя огорчить, Рикки, неизлечимая в тебе уже травма. И только Бог знает, кто ее сильнее давит в твоем теле, делая ее больнее.

…

— Но, — я продолжил. — Скорее всего, есть от этого неизлечимого излечимое лекарство…

…

— Е… е-есть…?

…

— Да. Есть. И я могу быть в нем уверен. Это просто продолжать жить той жизнью, которую ты сейчас имеешь. Не тебе одному сложно каждый раз пытаться навсегда сделать свое собственное прошлое не таким больным или трагичным. Один факт остается в нас — то, что ныне произошло, уже никак не изменить, для нас… то есть сказать для тебя… в тебе… это не та вещь, которая имеет возможность к изменению. Есть одно, что я много раз говорил, что трудно изменить. Это, для твоей радости, наше будущее. Точнее говорить про твое, Рикки. Я же ведь сказал тогда, что все будет хорошо, говорил тогда прям совсем недавно, но приходится снова тебе это напоминать, — твои родители точно не хотели, да и сейчас, еще оставшись с тобой, не хотят, чтобы ты каждый раз унывала, да что уже говорить… каждый не хочет этого. Уж не будет тебе странным сказать, что я сам тоже не хочу, чтобы такое шло каждый раз за каждым разом. Я же не просто так говорил вчера про ту счастливую звезду, которую я хочу всегда видеть такой. Всегда видеть веселой и счастливой.

Вспомнив эти слова, которые словно она успела позабыть, но не навсегда… они значили для нее многое… нет… еще как несчетно многое. Каждое повторение такого вида воспоминаний давалось ей протяжно — это было примером, как что-то смущенное или невероятное для того, чтобы разумно понять, что я тогда имел в виду… осталось таким, но без непонимания, зачем я вовсе их сказал. И это дало ей сильный стук в ее сердце — она получила его тогда, стоя возле меня, а через время возле незакрытой до конца на замок дверью, однако сейчас не про нее, а про те слова, полетевшие к ней после их недолгого или сложного произнесения, как легенькие лепестки цветков, в ее душу… и в ее чувства… а потом туда, где и оказался тот значимый для нее немногий… как еще как несчетно многий стук. И Рикки это почувствовала, почувствовала тот стук снова, который был таким же, каким он был и вчера, таким, каким она помнила и чувствовала, пока я еще не закончил свои нынешние слова, никак не отражающий истинный конец простых… теперь уже не таких простых для значения и их смысла.

— Помни это перед тем, как захочешь снова сказать себе, что ты никому не нужна. Просто вспоминай слова не меня, а простого дурака, которого ты знаешь, все еще помнишь и л…

…

— С которым ты готова воплотить все свои цели. Готова на все ради этого.

Я быстро исправил свои слова. Может, не с первого раза можно понять, что я хотел сказать, — я мог просто назвать всевозможные слова, которые могут быть близкие по значению, начинающиеся на ту букву, с которой я и остановился. Рикки не увидела серьезную склейку той обширной непонятности, чтобы через свою услышанность, как проще назвать, через свои уши, подумать что-то о другом, как вновь о моих категорических в нашем продолжающем пути вперед словах, имевших при себе одно значение, — это поддержка для человека, который был для нее дорог, уже не как просто друг. Что бы это ни значило, что бы я хотел секунду назад сказать… я и в правду хотел произнести лишь одно словечко, изменившее бы нас в другом понимании дружеских и намного выше чувств отношений. Как-то неразборчиво я начал обсуждать такие значимые слова — к моему извинению, так мне приходится делать не раз, как бы я не старался. И как бы вместе с этим я хотел, чтобы перестать уже скрывать от нее секреты и сделать уже это… но чтобы по-настоящему сделать это, для этого нужно было еще не такое больше и не такое маленькое и даже не такое среднее время. Оно шло, оно всегда будет быстро идти, будет столько же идти, когда я буду все еще и так, повторяя и повторяя, говорить о нем, как о том, что было единственным для нас и для понимания непростым для всего человечества явлением. Это было продолжительностью, которую нельзя остановить. И как бы я хотел решиться в том времени сказать то, что всегда говорилось в себе… в внутреннем голоске себе… хоть сто… хоть тысячу… хоть миллион раз…

Рано. Увы. Рано.

И что все-таки я имел под этим словом? Не так много и не так многое. Я говорил про то, чтобы она всегда вспоминала не меня, а дурака, которого она знала, которого она помнила… и кто ее все это время и даже сейчас, насколько она может в любой момент измениться… любит.

…

…

Все это стало каким-то непостижимым, хотел бы сказать также и неожиданным — и я это скажу, как все неожиданно стало не грустным, но тем временем и не веселым, каким могло только быть. Наше счастье, находящееся в простом и в том самом веселом значении, чтобы не менять наши привычки, как просто идти и общаться — хотел бы так, когда получилось не особо. Мы оба прекратили говорить об этом, о той больной теме, которая давала нам агонию благодаря тому, что не каждому суждено начать жить в детстве счастливо, — мы больше ни слова не произносили, ибо уже никто не пытался, тем временем намереваясь преодолеть в себе силы каким-то образом захотеть снова об этом поговорить, — тут все, по большей части, было яснее некуда: я понимал, что продолжение имело в себе более ужасные последствия, которые смогут запросто и без особых сил навредить ей, а Рикки… мне самому неизвестно, смогла ли она что-то понять или обдумать. Я не собирался уже ее об этом спрашивать, я больше не хотел видеть ее такой, но если бы мне пришлось такое все-таки сделать… то какой будет от этого смысл? Вот и сам ответ, ответив сам на него, — никакой. Мы оба категорически не были согласны на то, чтобы снова грустить, к счастью, она уже не позабыла, что сейчас это было сейчас, в котором она нуждалась в своей улыбке и радости, а не тем, что уже давным-давно прошло и никогда не сможет вернуться. И если со мной было и так все понятно… то она… она сама хотела сделать все так, как было пару десятков минут назад. Действительно хотела, только каждый раз не понимала, как сделать это лучше.

Не сказать, что у нее вышло, только можно ли сказать, что все стало намного хуже, чем просто ничего? В этом и заключалось в нас отсутствие таких мыслей. Не переходя в необходимые нужды… мы просто шли, шли не только мы, но и то, что мне самому надоело повторять и брать в пример, как явление, которое я воспринимал как просто вещь, идущая вперед и больше никуда, не догадываясь, каким он может по-настоящему быть, — время. Только оно и больше никто готово пугать многих людей с тем, что они теряют. Теряют свою личную и единственную для них жизнь. Многие этого боятся, и спросить бы... — боюсь ли я сам этого? Я определенно не боюсь того, что наш путь все еще продолжался, и, считая, что нам придется идти очень долго, примерно столько же, как и доход от точки А — кладбища, до точки Б — к станции, я не прогадал, когда все оказалось намного проще, чем тогда при мысленных расчетах казалось. Он не был большим, он не оказался для нас дублированным повторением того пути, который мы уже прошли. Он, как наш единый путь, был уже близок к своему завершению. Вот так быстро, на удивление, и то я мог согласиться.

Что-то еще говоря про это, стоит мне начать говорить о другом. Мелочевка лишь портить все. На самом деле нельзя собственными словами сказать, что он, точнее, она, как наша дорога, а он, потому что это наш все еще рассказывающийся путь, был отличающимся от расстоянием и количеством в себе подобных километров, в которых нам предстоит все идти-идти и идти-идти… и, как догадайтесь, идти и идти. Он был небольшим, он был таким быстрым, как я тогда произнес, а все это благодаря тому, что в нем ничего не происходило. И раз такое происходит, приходит в наше проникновение повседневной ходьбы и своеобразного значения в кавычках: «Ничего» — то и нечего нам за это время о чем-то хоть поговорить друг с другом. Не сказать, что мы молча продолжали нашу прогулку — я не зря назвал ее так, ведь это уже не было тем, чтобы из последнего вздоха возвращаться домой и поскорее закончить все это... Все это? Что именно? То, что Рикки должна наконец вернуться обратно в свое жилище, или то, что вместе с этим сумели многое сделать, как, понимая, что это так и произошло, суметь сказать внутри себя и самому себе простое: — «Ух ты»? Я бы точно не смог предпочесть забыть, как, возвращаясь назад, наш путь шел не только вперед, диктуя себе свое молчание, но и успевал получать долю того, чтобы назвать это очередное и повседневное путешествие по тому, где не было все цветочно и розово. Теперь, когда на небе солнце, а около нас больше не пополняющиеся каплями дождя лужи, мы аккуратно их обходили и в то же время опирались на пустяки, которые, в противовес, отличались от той самой портящей мелочевки, хоть и кажется, что это одно и то же — имелось все-таки в себе некоторые отличия.

Мы недолго шли. Возвращаясь обратно, мы шли по пути, где только для одного человека окажется возможность остановиться возле порока своего дома вместе с тем живым олицетворением человека, кто все это время шел рядом с тем человеком, для кого дом — это как сделать пару шагов, чтобы встать перед ним. Без сомнений, я больше не скажу ничего насчет этого, всем уже это, по идее, заскучало, но кроме того, как это было правдой, была еще одна такая подобная истина. Без лишних слов — мы все-таки пришли к ней домой. Хотелось бы сказать, что конкретно туда — к сожалению, мы стояли возле не приближенной к ее входной двери, и то не так близко, как слегка, по большей части, отдаленно, где Рикки все же стоит выполнить легкий поход вперед, как самой и, наверное, уже без меня оказаться там, в своем жилищном пространстве всего знакомого и не только. Но это уже ничего не значило, чтобы добавлять личное сожаление. Оно тут никак не нужно.

Не сложно повторить главную мысль, которая тут произнеслась. Ее, несомненно, хватило, однако я не могу забыть, через что нам потребовалось это сделать. Это был непростой путь — был бы он обычный, тогда бы Рикки одна возвращалась обратно домой, пока я без причины оставался бы там, в кладбище. Теперь, наконец, это ничего уже не имело. Мы вернулись. Спустя столько времени, оказавшись в месте, где не каждый захочет оказаться, когда погодка поначалу слегка станет простым явлением маленьких и не таких распространенных капель легкого дождика… когда позже она сможет его раззадорить, превратив его в нечто ужасное, как в сильнейший ливень, продолжающийся без ухудшения гроз и молний. Только капли, и снова они — и так будто казалось, что будет вечным.

Прошло больше двух часов, и теперь мы снова дома. Точнее сказать — около ее дома, где мне никогда будет стоить каким-то невозможным образом отвыкать от того, что нам придется каждый раз, куда бы мы не шли, расставаться именно тут, а не в другом месте. Не возле школы, например, не в другом-ином месте и, может, не где-то еще — только здесь, понимая, что для Рикки — это сделать в небольших количествах пару десятков шагов вперед, в которых я не смогу волноваться за нее, чтобы каким-то другим способом подумать о том, что с ней может что-нибудь случиться. И мне хорошо, и она никак не возмущается об этом, не волнуясь обо мне, с кем… — она просто знала, что со мной ничего не сможет произойти, веря в ту истину, которая якобы… а может и нет, была все это время около меня и защищала от всего плохого. Такова ее глупенькая фантазия.

Мы уже стояли на дорожке, от которого был всего лишь один выход к моей основной, ведущий меня к себе в квартирку, к переулку, не продолжая дальше идти.

— Вот и все. Мы пришли. — я первый это произнес. — Мы много времени успели провести вместе, да уж... хоть снова, но что уже сумеем с этим поделать? Я сам, к счастью, никак не возражаю. Есть что-то, что хочешь сказать мне напоследок?

— Ты говоришь так, как будто мы больше не встретимся.

— И так понятно, что я говорю про напоследок этого дня, ну если нет, то настоящей встречи это точно, дуреха.

— Дурак. — мы оба обменялись взаимными комплиментами.

…

Ожидая от нее ответа, Рикки будто сама не понимала, что я от нее ждал, и, не сказав ничего под конец нашей встречи, назвав ее исключительно тем, чем мы всегда занимались, — а именно прогулкой, я продолжил.

— Как ты, но у меня есть, что могу сказать перед тем, как мы сможем разойтись. Может, будет сказано и в мрачную тему, только в моей голове, сама понимаешь, находится лишь добрая и светлая натура человека. Хочется у тебя поинтересоваться об одном, это точно никак не повлияет на тебя.

— Снова?

— Раз считаешь, что это так, то значит, мне остается только поверить тебе и дружелюбно, а самое главное, интенсивно для наших пропорциональных…

— К… каких еще пропорциональных? Говори уже все без этого! — приукрашивая слова, она легонько возмутилась.

…

— Ага. — я ответил ей на ее собственных вопрос.

— Твое «ага»… это то, чем ты захотел поинтересоваться у меня?

— Мое «ага» означает, что я интересуюсь у тебя снова.

— Ну хорошо… — Рикки точно из-за того, что как-то смог растянуть то ли вопрос в моей заинтересованности, то ли что-то другое и слегка рассердиться, какой же я дурак, но спросила меня с обычным тоном. — И что же ты хотел, Кайоши?

…

— Знаешь, я так однажды за сегодня в миг смог подумать — что-то мы начали летние каникулы не так, как должны: то сначала ты горела желанием провести каждый день со своим вспыльчивым огоньком, то так поначалу было на самом деле, пока сейчас почему-то именно я напоминаю тебе об этом, а не ты мне со своими великими и трансцендентными целями в своей голове, где ты, как припоминаю, хранила там уйму лет.

— Ты же сам понимаешь, почему так все произошло.

…

— Понимаю. Только в таких моментах я перестаю видеть в тебе какого-либо желания начать новый день таким, каким ты представляла множество раз и запланировала в своем… я уже забыл, как ты называла свой план.

— О-го-го какой план. — Рикки всегда знала его название, и сейчас не было прочь его назвать.

— Вот поэтому я просил тебя так больше его не называть.

Даже слегка в грустном состоянии, не успев спустя столько времени — а оно не так было огорченно длинными или коротким, уберечь себя от нового проявления своей мрачной пустоты, когда это в ней все же осталось, она смогла, для моего счастья, самовольно хихикнуть и на малое время оставить на своем лице малую улыбку, которая не была той, которую всегда видел, но был все равно рад тому, что она с небольшими усилиями была в ней.

— У меня просто нет времени, чтобы о нем думать, ты уж пойми меня.

— Как нету? — я удивился. — У тебя больше двенадцати часов свободы, тебя беспокоит ни школа, ни что-то еще другое, а я, между прочим, не могу считаться фактором твоей нехватки времени… — что ты вообще делаешь у себя дома, если для тебя это не столь скрывающиеся секрет?

— Делать тебе нечего, как разузнавать, чем же я там занимаюсь.

— Могу понять если…

— Н… никакое если…! — Рикки, не меняя саму себя, не могла не подумать о другом, что дало ей засмущаться. — П… прошло с начала каникул три дня… а ты…!

— Четыре. — я ее быстро подправил, тем самым, не хотев этого совершать, перебил.

— Как четыре?

— Вот так четыре. Два дня прошли на прогулки, следующий день — это было твое день рождение, а после него… вчерашний поход к тебе в гости. Не могу поверить, что после экзамена ты разучилась считать.

— А мне зачем считать, сколько всего прошло?!

— Ну раз ты начала умничать…

— Никак я не умничала! И то, что я слегка ошиблась, — это все равно ничего не меняет! Прошло всего лишь ни больше ни меньше пару дней, а ты уже начал с пустого места указывать мне!

— Не указывать, а в легкой форме для тебя и для твоей прекрасной, и надеясь, что она умеет складывать два плюс два, головушки, напоминать.

— При этом говорить мне в жалобном форме! Я уже точно не буду вестись на твои глупые словечки! — она имела в виду про мое обозначение ее не только прекрасной головы, но и «великолепного на все сто» ее разума. — Тебе еще, наверное, жалобную книжку нужно принести, чтобы точно смог расписать все как следует.

— Ну как следует, если хочешь, смогу постараться сделать.

— Дурак! Откуда она у меня вовсе может быть?!

Дойдя до такого глупейшего абсурда, я сам сумел посмеяться. Такого определенно не было с нами при ходьбе, мы ходили как простые незнакомцы — тогда все было намного иначе, как сейчас, в более позитивном понимании того, чего я хочу этим сказать, не сдвинувшись ни с места, чтобы куда-либо подойти или отойти. И все шло действительно хорошо… только все-таки нам было пора прощаться. Мы слишком много смогли побыть вдвоем, и то сложно понять, почему так получилось, что она была одна… и без кого-либо находилась возле могилки и плакала. Я не хотел этого, зная меня, я готов отдать целый день, лишь проводить время именно с ней… только была всего лишь одна причина, почему все же стоит сделать это, и она не была заключена во мне… Она была именно в ней. В Рикки.

— Что ж, тебе стоит уже вернуться к себе домой. Ничего не имею против, но тебя небось твоя бабушка ждет, не могла ли она отпустить тебя далеко-далеко одной? Что ни говори мне, я никогда в это не поверю, что она не захотела отказать свое содействие в такое трудное для тебя время.

…

В течение всего периода рассказа, от той самой точки А — кладбища до другой точки Б, главная мысль, оставаясь все еще главной, шла и оставалась лишь одной, когда мы смогли забыть тем временем об одном. С самого начала, с самого-самого, когда мое нахождение оставалось не встречным, где никто не предсказал или ожидал меня здесь увидеть, Рикки не была со мной. С самого начала она не была одна. Она забыла про нее, про свою бабушку, которая ушла по ее жалостной и мрачной просьбе, переполненная тем, как каждый раз все жалостнее и жалостнее просить ее об одном, когда она переживала за свою внучку, когда дождь казался, что вот-вот станет серьезным нарастанием. И ведь не ошиблась, еще как предугадала — и как я тогда сказал своими словам: «Дождь превратился в ливень». Так оно и было.

Никто уже не знает, и даже я сам, кто много знает того, кто мало может знать, как бы Рикки смогла додуматься до чего-то, чтобы вернуться обратно домой, не полностью промокшей, она сама надеялась быстро вернуться домой, хоть и не старалась тогда торопиться, когда хотела отдать все время конкретно своим родителям, как поговорить с ними еще чуть-чуть… шедшее для нее множество раз бесконечным, делая это всего лишь по одному печальному осознанию, — она не имела другой возможности встретиться с ними вновь, как до следующего года, до той же даты того же месяца, пока вместе со всем этим… Рикки не встретила еще меня. Прошло очень много времени после того, как она ушла, два часа не было никаких определенных намеков, чтобы дать тому, кто волнуется за нее, сказать или как-то передать, что с ней могло быть хорошо, чтобы сделать попросту наоборот, осознав, что переживания шли определенно не зря.

Она мгновенно вспомнила о ней, кто находился не так уже далеко от того, чтобы ее встретить вновь.

— Точно… она… она все это время ждала меня…

Услышав лишь это, не ожидая больше слышать от нее никакого продолжения, если бы оно могло вообще быть, за ее дурачество ей самой придется без ее урегулирования поплатиться. Я незамедлительно дал ей то, что она заслужила. Я дал щелбан.

— Рикки ты Рикки. Ну не можешь же ты быть и в правду такой забывчивой? Кажется, что мои драгоценные слова никак не работают на тебя. А жаль.

Она, безусловно, собиралась в ту секунду возмутиться, ибо каждый раз хотела это делать, когда я себе это позволял… только что-то в ней поменялось. Вместо этого она с неким несильным ошеломлением удивилась, не поняв меня, что заставило с помощью этого предотвратить одно, а тем временем сделать невольный просмотр на меня и также на мои глаза.

— К… какие еще слова?

— Не ты ли однажды говорила мне, что у меня память как у мелкой рыбешки?

— Тогда я говорила, что у тебя память как у рыбки!

— А разве есть какая-либо разница?

— Разумеется!

— И какая же?

…

— Ты точно не мелкая рыбешка.

— Тогда такое слово точно подойдет к тебе.

— Эй!!! Мы вообще-то про тебя говорим!

— Вообще-то ты задала мне вопрос.

— Вопрос не отвечают вопросом! — она все-таки захотела ответить мне. — Ты свои «драгоценные» слова произносишь по десять тысяч в день, я что мега вундеркинд для тебя что ли, чтобы все это наизусть запоминать?!

— Желательно.

— Только попробуй мне ответить, что ты это сейчас это произнес всерьез… — это слово точно дало ей тихо и как-то смирительно возмутиться. — Ты так и не сказал, о каких словах идет речь, а уже успели повозмущаться совсем о другом.

— Я вовсе не возмущался.

— Не начинай снова! Уже представляю, какие это были серьезные слова.

Рикки снова сделала то, что всегда умела делать: сказав что-то важное, она прекратила это не столь уже серьезное или значимое в тот период времени, как повседневное и простое для нас значение. С одной стороны, сделав это снова, это уже не кажется тем, где концы с концами не могут сходиться для нее, это не казалось таким значительным, чтобы самому или от моего лица и рта говорить что-либо этому против, однако вот с другой стороны… я не мог все же забыть, что тогда я хотел ей сказать, и то, что я имел в виду… это являлось такой же важной вещью, которой не хотелось бы изменять ее форму и продолжение. Я все-таки спустя время ответил ей, имея при себе не такой уж и хороший контекст.

…

— Я говорил о тех словах, как ты должна ценить то, что будешь не всю жизнь иметь. Нельзя так поступать с теми, кто у тебя есть, ведь только мне, наверное, этого не понимать, как так можно. Эх… тебя жизнь ничему не учит, дуреха ты из всех дурех на свете Рикки.

…

Говоря простые слова, какими они не были сосредоточены для глубокого и осознанного понимания, я капельку ожидал, что те мои слова снова дадут ей безотказно возмутиться, ведь она немного не могла забыть, когда-то еще давно хваля ее за то, какой у нее был обширный мозг, который будто помнил все, что тогда я говорил, и что тогда она подправляла меня, пока сейчас такого волшебства не было в ней, и если так было на самом деле, то вспоминать это и проговаривать при этом было не так уж значимо и незачем. Я не хотел возвращаться вместе с ней в задумчивую и похожую из прошлого обстановку… только я и не хотел этого, желая частично не того, чего могло быть… однако она вернулась к тому, какой была тогда. Не тогда прям сильно, но ужасно для осознание тогда, когда это было не таким долгим, как пару или долгих минут назад. Унылый взгляд ее всегда преследовал, не замечая его, как он стал для нее незамеченной разновидностью одинаковой вещи. Рикки снова загрустила. Ничего не предвещало беды… когда я снова услышал от нее дрожащее заикание. И то шедшее не так долго, как быстро начать молчать.

— Я… й… я тогда попросила ее пойти домой без меня… хотела ничего большего, как остаться там подольше… хотела… х… хотела еще чуть-чуть побыть со своими родителями, потому что не могла… не могла сделать что-то по-другому, чт… чтобы вот так быстро их бросить после года разлуки. Год… это… это сколько вообще…? Я… я не могла сделать что-то еще… кроме этого… Я хотела, чтобы мне было спокойно… я… я хотела попросту остаться одной… и… просто побыть одной… только я… и мама… и папа…

…

Ее грусть показалась в ней хоть и снова, повторяя одно и то же снова так, как одно и то же, то тем временем не так знакомо, где ее мысли словно поменялись… но словно, в каком-то смысле, и нет. Я не могу сам объяснить, откуда появились такие сомнения: то ли сказать, что это стало заметным, как что-то оказалось не тем, что я уже запомнил, то ли вовсе промолчать и не произнести от своей части души что-либо. Благо второе уже нельзя никак выбрать. Та грусть, еще внутренняя в ней, осталась прежней: оставшись тогда одна, Рикки на самом деле произнесла все, что копила днями, неделями и месяцами… долгих месяцев, идущие, если не мне верить, то точно ей, годами. Это не было тем, что я мог бы видеть в ней, для нее признаться об этом со всей искренностью… — толку уже это говорить… она тогда сказала все, что хотела, и будто не понимала, что тогда сказала. Выплеснула все тогда своими словами, упав на мокрую землю возле могилки ее родителей.

Ее сознание в какой уже раз стало идти не по тому наплыву, по которому нужно было по существу необходимости течь. Сказать, что она вспомнила все то, что было связано с той пустотой, окажется не тем, чтобы удостовериться в правдивости моих слов, и раз я не хочу путь кого-то, то сказанное мной — будет неверным. Это было простые воспоминания… точнее сказать произношения одних и тех же слов, которые не были живыми и оставались такими же безличными, как и оставались те проговоренности, что того безличия в ней не было и не будет никогда. Мама и папа. Два слова, означающие больше для нас, как то, что вскоре не мы будем их так называть… а нас… наши дети, когда мы сумеем через время повзрослеть и не только мы. Весь мир окружен в этом, и каждый раз все будет происходить то же самое, что будет происходить с теми, кто это ценил. Однажды и мы сможем перестать повседневно и любя произносить эти маленькие для обширности вещи, и будет всего лишь один и такой же маленький мотив. Он всегда будет не из приятных. Мы просто их не сможем вновь увидеть.

Я ее понимал, понимал ту озабоченную девушку с именем Рикки, как трудно об этом перестать думать… разве не та печаль должна была приходить к ней с первых годов трагедии? Я ничего не имею личного с ней, я всегда готов поддерживать и морально ей помогать, но порой становится странным понимать, что год за годом, когда их прошло девять и то слегка, возможно, больше, в ней бессменно была для постоянности не отличающаяся натура мрачности и мгла, каждый божий случай не находя выхода от того, чтобы снова им заразиться именно в этот периодически неслучайный день. Я ее понимал, но мне снова пришлось тяжело, но точно уже не смирительно вздохнуть, находясь лицом к лицу с ней, когда она свое смогла опустить… я не сделал ничего другого, как просто положил свою руку на ее верхушку головы, глядя все это время на нее, которая никак на это не отреагировала. Я как все это время стоял возле нее, как и она стояла возле меня, так и сейчас, не изменяя ничего, придется мне сказать то, что имело одинаковый смысл, не глядя на сами слова. Я был не прав — в них не было никакой одинаковости. Они еще как отличались.

— Знаешь, я все больше и больше думаю, что тебе просто нравится, когда я тебя успокаиваю. Вот как за младшей сестренкой, честное слово. Может, это все-таки так? Сколько уже сегодня раз… четыре? Пять? Или вовсе десять? Мне еще сложно вспомнить про вчера, позавчера или другой любой день — тогда хочу сказать тебе открыто. Мне этого, как я помню, вовсе не требовалось. Все с тобой было замечательно. Другого я не могу себе объяснить, почему ты готова то грустить, то радоваться, понимая, что то, что делала ранее, было ни к чему, как сейчас повторять этот цикл бесконечно. Снова грустить, снова радоваться и снова это… и снова… это снова.

— Тебе просто дается такой неотъемлемый случай. И не стоит говорить об этом плохо, когда человеку нужна поддержка.

— Поддержка от родного или близкого человека всегда нужна, ты сама понимаешь, что я не имею ничего против того, что тебе сейчас больно, и я, несомненно, это понимаю и готов быть рядом с тобой, если это для твоей же необходимости надо. Действительно понимаю, только тебе она нужна почему-то каждый день и в больших количествах. Каждое твое свободное время и каждый случай быть с тобой, чтобы ты была спокойна. Сама хоть об этом когда-нибудь думала?

— Действительно… много. Прости тогда за это, если это сможет сглазить мою вину. — Рикки продолжала держать голову в низком положении, никак не возмутившись поступку моей руки, которая просто находилась на ее голове, будто не давая ей приподнять ее.

…

Все-таки не был прав. Вновь. Мне не стоит… — мне никогда не желалось однажды поговорить с самим собой, что я могу что-нибудь сказать в ответ, что находилось каждый раз в Рикки, станет тем, от чего я сумею устать. Все мои слова — это не жалоба, откуда она вообще? Все мои слова — это просто слова, каждый человек их произносит, и почему бы мне их не произносить? На самом деле, мы не можем говорить только что-то в простом виде, все же мои слова означали больше по своей степени повествования намеренности для находящегося вблизи человека перестать считать, что это с ней навсегда. Навсегда — я имел в виду потерю ее собственных родителей. Все-таки не так много, как просто в собственном примере потерять все, что было в моей, как и прошлой, так и не такой нынешней, пытаясь что-то исправить… но что именно? Это не было тем, что происходило сейчас, не было тем, что было полгода назад или тогда, когда у меня появилась новая жизнь, — а разве кому-то будет интересна древняя история за пределами разумного и настоящего? В том и дело, что по большей части нет, чем да.

Я сам пошел не по тем мыслям, которые были начаты, однако не завершены. Мне нечего уже придумывать, я всегда хотел быть с ней… — я всегда об этом мечтал, только не говоря этого, я показывал фактор того, что это было и в правду много… но я никак не хочу на это жаловаться, хоть мои слова могут казаться этим, такое не сможет случиться никогда. Я всегда, при любых раскладах или случаях, хочу быть рядом с тем, кого люблю, каким бы я не был самовольной безличной сущностью, отличающая от твари лишь потому, что я не она, а ее просьбы простить ее… как думаете, могут ли они что-то значить сильнее, чем всевышнее осознание, что она просто такая дуреха и все? Ответ, как я думаю, и так очевиден.

— Ты еще успеешь снова извиниться, сейчас тебе незачем делать это. Мне уже не придется стараться или уже пытаться изменить тебя — я попросту не имею на это право. И раньше не имел, да и сейчас как будто с небес ко мне не сможет прийти такая возможность. Я просто старался сделать все спокойно и, самое главное, — счастливо. Если мне предназначено неизменно делать это каждый раз, как каждый день, сколько бы не было дней в году… мне даже, наоборот, если признаться, это нравится.

Такой ответ дал ей засмущаться. Она смутилась, сама ожидала от меня новых слов того произнесенного или примерного типа, таких, похожий на «философский квинтэссенций», только такого для ее ожиданий не было, ибо таких слов, как философская квинтэссенция, Рикки никак не знала и в жизни бы не смогла узнать, особенно в ее повседневный мозг, слегка глупенький, но верится, что не будет так всегда, хотя именно это дает мне все больше и больше с ней дурачиться и проводить так наше совместное время. И будто хотя или все же вновь стремясь снова обозвать меня сплошным дураком, который сумел ее смутить, что было действительно так… нужно не забывать, какую роль эти душевные слова играли. И если подумать, что ту самую для нее помощь — то нет. И если бы хотел произносить их, чтобы ее напросто удивить — мне давно еще было пора в культовые мероприятия, как сочинять совсем другие произведения или стихи, но только я этого не сделал, и причиной точно не было то, что это мне вовсе надо. Лучше поймите, что я уже зациклился в ее голове, потому как из-за меня, из-за моих слов, которых она ни на минуту не забывала, она стала той самой Рикки, и, к огорчению, не до конца. И мне не нужно что-либо делать.

Тогда что же все-таки буду делать? Те слова, назвав их душевными, может, не для нее, но для моего сюжета оказались концом разговора, как и нахождение друг с другом. Концом, ведь я плавно шел к тому, чтобы наконец окончить то, что началось в раннем дне. И то, почему я все же хочу сделать это, — я хотел, чтобы Рикки как-никак сумела поговорить со своей внутренней душой и сразиться на равных с тем, кто окажется правдив, а кто слаб. Никто или другой человек не сможет сделать это результативнее, как сама Рикки, которая и так сможет ее победить, как бы это сейчас не сможет сказаться — победить саму себя, в той самой себе и свою ненавистную судьбу, и на вопрос: «Почему тогда не смогла?», есть легкий и краткий ответ. Она просто сама в это не верила. Поэтому ее стараний не было видно — а были ли они вообще? Не верила также, как простой в мире гигантский слон, который встал возле крохотной мышки, уже боясь, что та мышка окажется сильнее его в сотню раз.

Я уже не намеревался приводить новые примеры. Я быстро начал говорить то, что впоследствии станет нашим планом, чтобы самому, и без корыстности других мнений или голосов решить, что каждому придется сделать.

— Не буду больше тебя отвлекать, этот день полностью твой, и тебе решать, как ты хочешь, чтобы он прошел. Хочешь побыть наедине — это твое решение, я пойму и никак не позволю себя побеспокоить тебя ни при каких условиях… но а если хочешь другого… — ты всегда знаешь, что я не такой, от кого можно сдать ответ часами. Максимум минут так… — кому я вру. Я сам буду ждать, что даже меньше минуты не будет стоить твоих ожиданий. Если что, мой телефон всегда будет включен, дабы быть готовым каждую минуту к твоему любому звонку или твоим любым сообщениям.

— Ты… ты имеешь в виду…

— Ага. Ничего нового. Все как мы любим. Снова встреча, снова приветствие, снова ходьба, снова твои возмущения, и снова все это снова-снова. Я устал его произносить, это снова. Однако это уже неважно. Одно путешествие уже кончилось — мы успешно его прошли… и… как бы его так назвать… это все равно его не изменит, ведь после него что-то новое для нас не заставит долго ждать. Подумай над этим. Но пока, Рикки, желаю тебе поскорее выздороветь и стать вновь такой же бодрой, которую всегда знал и всегда хочу видеть перед самим собой. Хочется надеяться, что судьба сведет нас сегодня вновь. В лучшем случае, в том же месте, где она всегда нас сводила. И ты, даже без нее, можешь это запросто для нас обоих сделать. Еще увидимся, и я буду этому только рад)

Имея при себе еще пару других, не относящихся к этому, возможностей произнести другие слова, я все же, как и всегда делал, происходило и, наверное, будет так продолжаться, недолго стоял возле нее, возле Рикки, которая смогла почувствовать, как я опустил свою руку, как она после этого не потеряла секунды, чтобы наконец сдвинуть свою головку чуть выше, чем от того, куда она всегда смотрела или глядела, чтобы быстро ее поднять и посмотреть на меня… и лишь после этого заметить, как я начал от нее отдаляться. Те слова были по-настоящему последними, ведь после них я так и не совершил ничего, как пошел. Пошел по совсем противоположной от нее дороги к ее дому пути, которая имеет при себе также и конец, чтобы тот путь легко и без трудностей завершить. Тот путь меня вел к себе домой. В мою квартирку. И я могу и себя, и еще для других начать уверять, что мое направление не сможет пойти куда-то еще поперек, как туда и больше никуда.

Не будет лучшего момента, как сейчас, чтобы по пути к себе домой признаться, что все это было, по правде говоря, сложным, затруднительным и муторным. И да, я снова про то, что как будто недавно началось… а я уже закончилось. И самым ужасным или ошеломительным будет сказать… что это не было концом того, что успело начаться… и определенно не сможет так быстро закончиться. Так быстро? Я еще могу такое произносить? Как не сложно увидеть… да. Здесь нет возможности не отгадать, почему же быть рядом с ней всегда легко и счастливо… нежели с тем, кто похож на нее… и не кажется им. Я буду много раз проговаривать ее состояние, сказать тогда много раз — это не означает, что в будущем закончить. То, что считается началом, сделало большущий перелом по всем параметрам продолжения, где ничто не даст мне сказать один раз и, как оно думало, закончить это в таком моменте. Скажу проще — нет уж.

Я мог остаться еще с ней — этот вариант был самым подходящим… чем бросать ее, но тем временем это было не самым эффективным способом доказать то, что уже было доказано. И вновь… почему? Ответив тогда кратко, что я никак не смогу дать большой возможности исправить что-то в ней, как она в себе, мне стоит дополнить мысль с другой точки зрения, пришедшая не так быстро, когда я все же отдалялся от нее все дальше и дальше. Она тогда снова загрустила не из-за того, какой был сегодня день, она сделала это не потому, что снова вспомнила тех, кого больше нет с ней рядом, Рикки сделала это по нескольким причинам, которые я часом за часом начал открывать в себе для своего же пути к собственному осознанию проблемы и будущего его исправления и подобного ко всем завершениям уничтожения. Сейчас, когда никто не скажет, что может означать такое число, как двадцать четвертое июля, как этот день... был на самом деле не таким, где каждый захочет радоваться, где все веселые краски, используемые художниками для насыщенности мира, превратились в черно-белую цветовую слепоту, — временами мы никогда не захотим увидеть, как мир превратиться в нечто другое, когда мы сумеем кого-либо потерять… и больше это проявиться, когда потеряем тех, как, имея только их в своем виду, своих любимых и родных родителей. Проблема заключалась вместе с этим и тоже… но… все же… что ни говори или доказывай… какова была настоящая истина?

Не меняя в своей голове оставшееся познание в своей неизменяемой осознанности, то, что было за ним, никак не разглашалось в моих словах и не могло тогда сказаться — я всегда думал лишь о том затрудненном для Рикки препятствии, в которой она не могла выйти, и казалось, что не смогла бы сделать это без меня, что являлось ее болью вспоминать тех, кого больше нет с ней, чтобы их потрогать, почувствовать… как просто обнять. Ужасное чувство — я буду это повторять… и я собирался это делать… и я никак не пытался другого… как никак не понять того… что эта проблема все это время находилась рядом со мной поблизости. И та настоящая причина… та истина, почему все в ней поменялось… я бы сам не мог поверить в этом, я ни в коем случае не мог бы и самому догадаться, что это могло быть каким-то возможным, чтобы оказаться ответом, почему же все так вышло и сейчас происходит… вы сами бы никогда не смогли этого догадаться, что все виной был никто другой, как я.

В этом предисловии вся ключевая мысль играла в том, чтобы всегда быть в неправильном направлении чего-либо корректирования. Это не было видно, так как это не было до конца рассказано, когда Рикки успела тогда около могилы всеми своими слабыми и дрожащими намерениями или действиями обнять меня и вместе с этим сказать, что она это сделала, потому что не видела другой разницы, как сделать это. Сделать это полностью, сделать это всем своим телом и своими же крохотными, мокрыми… но мягкими ручками… обняв меня очень сильно, как только могла, также сильно, как безотказно для своего воздержания, рыдать. Может, и вчера, может, и на том дне, который останется в ее жизни как самый лучший день в ее жизни рождения, — все это дало в ее счастье не так доверено изменить, и при этом не так много чего, как сделать столько всего, что после этого ее жизнь больше не сможет остаться прежней. Ее жизнь изменилась на до и после — это уже и так стало ясным, а если нет, то знайте. Это было так, воистину того, как бы я говорил по-другому, как сейчас.

То, что казалось новым и непроверенным, то, что она сказала тогда, и то, что тогда успела еще тысячу раз подумать, не ошибалась ли она… — как никак все это… все это совместимое… ведет лишь к одному предназначению, пришедшее к ней с тем, почему ее сердце поначалу не могло остановиться, чтобы перестать так быстро биться, а сейчас вовсе перестать чувствовать, как стуки продолжались производиться именно там, как бы она хотела перестать их ощущать. Все это шло всего лишь по одному уже сказанному тогда и вчера принципу, который уже никак невозможно изменить или перенаправить. Я говорю про ее любовь. Про ее влюбленность. Она и есть виновник не только этого торжества, что поменяло взгляд на меня, как уже не на простого соседа по парте, которая оказалась, по случайности, в школе, уже не считавшего сначала простым, а затем и лучшим другом… но и была виновником того, почему после кладбища она была на грани моральной смерти. И даже если меня бы тогда не было… и даже если я не был рядом с ней… ее мысли остались бы только о том. Как бы умереть.

Не будь меня, Рикки продолжала бы так считать. Это не было причиной говорить, что я был полностью виноватым — это было мертвым решением подумать об этом. Ведь именно в то осознание, ведь именно в тот момент, находясь рядом со мной, когда я находился рядом с ней, и перед нами больше не было никого или того, что могло расставить свои точки пересечения, Рикки смогла наконец сказать себе то, что, хоть и считала правдивым, но оно убивалось собственным страхом. Тогда, когда она уже не жалела себя, когда она начала полностью выплескивать из себя все, что находилось в ней… она думала не о своих родителях. Она не забыла про них, просто так сложилось… что конкретно они перестали показываться в ее разуме, как самое главное, о чем нужно в ту секунду жалеть и плакать, ведь их мгновенно быстро заменили те, пришедшие к ней, которые без меня не могли бы вовсе быть тут. И тогда Рикки думала о том, кто же я могу быть по-настоящему для нее и что она может около меня чувствовать. Любовь. Это уже не было дружбой или чего-то еще. Это было любовью. И совсем скоро мне придется это повторить вновь… повторить мне снова… повторить мне опять. Она любила меня. Теперь на все высочайшие проценты, которые могут быть в ее контексте. На все сто процентов, которые могут быть в ее понимании. На все, какие могут только быть… которые будут такими, какими они тогда были. Больше ни в каком контексте, больше ни в каком понимании. Это было простым тем, что было настоящим, и тем, что уже она не могла изменить.

Но даже это… даже все хорошее… в один миг… все это безмолвно пропало. Пропало именно в ней и надолго, что невозможно представить, что это было вовсе возможным. Она забыла это так быстро, что не смогла осознать, что это вообще в ней было. Та пустота дала ей забыть все, что считалось невозможным к забытию. Потому все мои попытки сказать, что я был тем, ради кого стоит жить, и не только ради меня… стали иметь для нее никакого смысла и даже попытки самой себе послушать меня. Ни какая уже от моей стороны поддержка… ни что уже другое от меня, кто всегда хочет видеть перед собой ее собственное счастье всей ее улыбки… всей ее души… всей ее самой… и все. Я больше не буду перечислять. Я всегда этого хотел, но чтобы захотеть, нужно стараться, только я уже являлся бессильным к изменениям. Ни я, ни уже кто-то еще, как уже никто другой... или когда-то кем-то сверхчеловек. Только она сама и больше ни единая живая душа в этом мире. Не только в нем, но и во всей этой вселенной в целом.

…

…

Непостижимое своей реальностью это все оказалось напрасным. Через столь попыток сделать Рикки лучше казались действительно с первого взгляда результативным, чтобы этому радоваться, но теперь ни я, и, повторюсь, ничто другое или никто другой, что может быть со мной связано, не понимал или не понимало, что все это стало частью того, чтобы она через время, когда меня уже не было видно на горизонте, сможет вернуться домой… и моментально забыть все хороше… как попросту его забыть. Оказалось, что в один миг, как это уже было негаданным, все поменялось, не как в худшую сторону, как вовсе в самой ней. Она сама и ее лицо, которое должно быть всегда прекрасным, только этого не случилось. Оно было таким же, каким было и утром, вся ее улыбка, проделанная сквозь множество усилий сделать ее счастливой и радостной, показалась лишь при мне, добиваясь этого с первой минуты после того, как ее пустота стала проявляться возле нее физически, когда без меня она уже не была никем.

Оно смогло поменяться, и Рикки ничего не делала, чтобы такое напрямую и нарочно сделать — она и в правду существования своей радости и счастья, невиданного в ней при любых стараниях попытаться разглядеть это, ничего для этого не сделала, как что-то пришло к ней вновь, и поставила свои правила в ее же теле, при этом не имея никакой возможности что-либо уже исправить. То чувство, что я казался защитой от этого всего, как, всегда стоя возле меня, не уходя ни на шаг вперед или назад, я являлся ее собственным иммунитетом, который спасал от нее, делая схожую работу с ангелом-хранителем. Каждая пройденная по пути минута, каждая прошедшая по времени событие… сможет ли она сказать себе, что могла побыть когда-то не около меня? Возможно, не вы, а я знаю лишь одну вещь, и то тогда, когда я отошел от нее на пару минут в ресторане, чтобы потом получить то, что дало ее аппетиту обрадоваться. В мгновение ее чувство пустоты пришло к ней, потому что главная особенность того, что не давало ему управлять ее сознанием… уже не было с ней. Я не отставал от нее, чтобы она смогла мне хоть как-то или на что-то ответить, что бы она не делала, я не отступал, видя, как такие старания, сделанные чересчур особенного, не отставая от нее вовсе, дали в результате ей изменить в себе некоторую вещь собственного чувства, что и продвинуло ей сделать то, чего я так добивался. Постепенно Рикки приходила в себя, сначала активность, затем свое любимое, как и для меня, возмущение, которое стало для меня редким и драгоценным артефактом, дабы не видеть перед собой ее копию, как свою полуживую смерть. Даже находясь с тем, что это делало, Рикки была той самой знающей в моей памяти и навсегда сохранившейся в моей голове воспоминаниях Рикки. А сейчас той незабытой ее сложно не увидеть, чем представить в наших головах разума, чего уже нельзя и вспомнить.

Из ряда вон выходящее к себе и всему, что превратило ее из существа в нынешний облик, вдруг около входной двери начал слышаться шорох — кто-то засунул в замок ключ и начал его поворачивать. Это было сделано настолько сильно, что при небольшом шуме никто бы не услышал его… но в том и дело, что никакого небольшого шума здесь не было. И я имел в виду в доме и того, кто находился все это время в нем, не издавая никаких звуков, ожидая лишь одного, еще не подозревая пару тихих секунд назад, что это сможет произойти. Не для кого уже не будет супер большим секретом, что этот вдруг остался им для одного человека, кто его услышал… и услышал, как кто-то вытащил из того замка ранее вставленный ключ и открыл саму дверь не так сильно, но при этом не так громко, чтобы все равно появился скрип, продолжающий идти до того, как она не откроется полностью. При возвращении Рикки не могла себе посметь, если говорить так немассово, напугать свою родную старушку, не предупредив, кто же вошел обратно домой, и если тогда она всегда делала это с восклицательным тоном и радостью, когда у нее не было никогда, и тогда она всегда думала, что не будет повода произносить каждый раз повторяющиеся перед возвращением слова, то вот сейчас, сделав медленные три шага вперед — именно три и не больше… она закрыла ту дверь и произнесла те приветственные так, как в жизни никогда не говорила. Не говорила с таким убивающимся безличием.

— Я вернулась, бабуль.

Рикки бессмысленно в своем сознании не ждала, что все окажется так, как было всегда при возвращении после трудного дня домой, она не думала уже о том, чтобы к ней спокойно подойдет ее бабушка и будет с улыбкой на лице спрашивать ее, как она провела этот день и тому подобную повседневность. Легко будет снова напомнить, сколько смогло пройти времени от просьбы родной и любимой внучки к своей такой же родной и такой же любимой бабушке, попросив тогда покинуть ее и само кладбище в общих чертах и в принципе. Не передать мне никак ее чувства переживаний, чувства жалости той старушки, которая никак, как и вовсе говоря, ни каким способом или образом не хотела этого делать, наглядно направляя свои глаза в ее душу…видя, что в ней происходило. Накано-сан не могла по-другому, всю жизнь находясь и живя вместе с Рикки, заботясь о ней как со своей дочкой, она только и делала, как видела, как она, как никто другая Рикки, кто хочет стать счастливой навсегда, имеет не те чувства жизни, которые она бы хотела заполучить. Наверное, толк моих слов, что ее мечты и так были противоположны к реальности, чтобы взглянуть на нее, не скоро сможет прийти, как совсем никогда.

Несомненно, сидя на диване в гостиной, ведь тогда, пару часов назад, добравшись не так благополучно домой, когда по пути до дома начался дождь, и ей самой пришлось слегка промокнуть, в то же время сделав это не так трагично, когда неравнодушные люди не оставили ее продолжать мокнуть, как помогли ей добраться до дома без ужасных представлений, она присела там, на том самом гостевом диване, и больше не слезала, начав ожидать, когда же Рикки сможет вернуться домой. Несомненно, продолжая сидеть все это время на нем, тот первоначальный шорох, без всякой или истинной огласки, заставил бедную старушку встать из последних своих сил, которые могла бы иметь каждая бабушка, чтобы встать и еле-как начать бежать к двери, поняв, что она, ее внучка, единственная, которых больше не было у нее, сумела вернуться обратно домой и оставаться прямо сейчас в своем напряжении. На самом то деле она не так быстро бежала, как просто сделала простую ходьбу молниеносной.

— Рикки?… Почему так долго?! Я тут переживала за тебя, каждую минуту не могла подумать о другом, как могло что-то случиться с тобой под этот ужасный сильный дождь!

Ее волнение, понимая, что шел не просто так или без причины, могло дойти до ужасных для нее последствий, ее организм мог не выдержать этого, когда она за окном поезда, еще доезжая до дома, начала видеть, как после ее ухода дождь усилился. Усилился настолько, насколько было страшно для нее представить, чтобы в ту же секунду каким-то образом остановиться и подождать следующего поезда, который бы ехал совсем по другому и противоположному направлению своего единого маршрута, как поехать обратно и не оставлять свою внучку одной, жертвуя при этом саму себя… ее остановила судьба. Не нужно путать ее с мыслями, что все может быть хорошо, и то, что она сможет справиться без нее… нет… это никак не было этим. Это была настоящая и зрелая судьба. Не ее, что может показаться на первый взгляд особенным или первичным, судьба Накано-сан, которое было с ней всегда, как каждая своеобразная для всех каждого участь была с нами всегда, любила ее, что никогда не желало ей плохое, имея в себе чистое и непоколебимое ко всем трудностям сердце, — в этой истории будет всего лишь одна подделка, которая готова погубить неравнодушную девушку, где ей было плевать на все, что она бы хотела доказать, коль не была никогда грешна. Она пришла к ней, та судьба Рикки, делая ей только самое ужасное и коварное, к самой бабушке, и не дала ей сделать этого. Она не пропустила ее, намеревавшиеся помочь своей внучке. Она жаждала жалости, боли и кучу еще анафемского, чтобы не позволить ей как-то повлиять на продолжение этого дня. Как же… как же такое случилось, что неживое остановило ее?… На то и есть манипуляция, засевшая в ее голову, чтобы виртуально все это показать, что может за всем этим иметь последствия и остановить ее при любых раскладах ее выбора. Судьба другого человека управляла совсем другим человеком, не имея никакого сходства к тому, что они были родными друг для друга. Сама бабушка, того не глядя, как уже собиралась сделать все перечисленное ранее в действиях на свои же намеренные решения… не поняла... вовсе с самого начала не понимала, как такое произошло, что она… она… она перестала сопротивляться… и так ничего не сделала.

Вот что значит иметь при себе слова, в которых намного больше значений предисловия, чем просто восклицание.

…

Даже так, не имея на себе любого вида подобного лица, Рикки никак не отреагировала на ее в повышенном, но все еще волнующимся тоном речи ее старого для старого возраста голоска. Она выслушала его, не поднимая свой взгляд, который медленно свою обувь, успевшая насквозь промокнуть и высохнуть, и также медленно, когда сделала это, не глядя на то, что не положила их ровно, разбросав их не далеко друг от друга, она не останавливалась идти вперед, где рядом стояла ее бабушка, которая только и делала, как смотрела на нее, и, сама уже не зная, как и каким посредством, хотела ей помочь.

Ответ внучки своей бабушке не ждал, чтобы прийти… но… то, что перестало казаться ждущим… она… она вовсе не этого ждала… чтобы услышать это.

— Я уже успела посожалеть, что не сделала это. Буду снова жалеть, когда мир все-таки захочет простить меня.

Произнесенные поочередно слова… Рикки манипулировала своим голосом, ведь, не делая это нарочно, главная слабость ее бабушки оставалась с ней всегда — ее же великая жалость. Тогда, где еще был шанс изменить все, тогда, находясь возле нее около для них общей могилы, означающая при себе крохотное различие при первом осознании, Накано-сан не могла ничего сделать, ибо поддалась жалости к тому, как стоящая рядом с ней ее собственная внучка, не подавая активных действий, была готова прямо сейчас и прямо тут начать рыдать, даже так никак не сумев пошевелиться, чтобы от нее отстали, — она не могла тогда сопротивляться, понимая… все эти девять лет понимая, что ее слезы — это было самым ужасным, что она не хотела бы видеть у своей любящей всем сердцем внучки. Те слова затронули ее, что она уже не хотела злиться на нее, она вовсе не собиралась делать это, лишь дав ей злобно понять, как будто эгоистично поступила она, даже от этого в ней была только капля злобы и то от того, что прошло столько времени, столько ее волнений и столько же или примерно подобного страха, что с ней все же смогло что-нибудь произойти.

— Ну что ты, внученька. Все в порядке, не принимай мои слова столь грубо, главное…

— Что я дома. Знаю.

Перебив ее, Рикки никогда не делала это из проста… но какая была для этого неожиданная для того, чтобы это понять, и серьезная причина? Она не дала ее словам закончиться, не смотря в глаза самой доброй бабуле, которая находилась перед ней… она… она ничего не сделала, как не сказала того, чего ее бабушка начала ждать… она… она просто прошла мимо нее, направляясь с такими медленными шагами к себе в комнату. Рикки никак не посмотрела на нее, ее глаза не направились к тому, чтобы хоть как-то, но все же сделать это, чтобы якобы показать, что не так все ужасно, как может казаться. Ее мысли уже не сходились с тем, что получала реальность… это делалось намного страшнее, когда Накано-сан поняла, что в ту жизнерадостную девушку… пришло безличие. Она вздрогнула, она явно что-то почувствовала рядом с ней, что… что… что она не понимала, что это было. Мрак… безличие… смерть… что это было? Что… что… что это могло значит…? Что же это было на полном серьезе настоящий… а что… что было уже умершим…?

…

Продолжение тех мыслей было окончено. Непредвиденно, как, пройдя еще пару шагов вперед, что самой бабушке было страшно поворачивать на ее сторону, но все же сделала это… она увидела, как Рикки остановилась. Те шаги на какую-то незаметную секунду перестали слышать — их больше не было. В то настоящее они перестали быть. Она перестала шагать, ее ноги остановились, не намеревались дальше идти… но почему? Что случилось? Неужели… неужели, веря в хоть какую-то малую каплю, что что-то могло вернуться ей, что-то в ней изменилось?… Она сама хотела бы узнать, да не то что хотела, ее бабушка намеревалась, как я тогда, понять, что за девушка оказалась в ее доме, когда в примере я хотел понять, что за безличная часть души Рикки всегда была рядом со мной, которая не была похожа ни на кого, кого я мог рассказывать во всей этой немаленькой истории, только Рикки прекратила идти вперед… потому что все наши надежды никак не повлияли на нее. Все наши вымышленные мечты… на то уже остались вымышленными, стараясь сделать их не теми, какими они уже завершились. Она всего лишь слегка повернула свою голову к ней, к самой бабушке, осмелившаяся взглянуть ей в глаза… и еще сильнее начать переживать за нее… — это не было переживанием… это было самым большим испугом, какой она могла бы видеть, чтобы лишь от такого ошеломления собственного страха ахнуть, что она только что увидела перед собой. Она увидела там ничего… ничего, что таила в себе не просто пустоту… а именно ту, которая губила ее внучку все это время и что сейчас, захватив ее тело, ее эмоции, ее чувства и все ее, черт побери, тело… — только так поистине называлась тьма смерти ее зрачков и ее прекрасного голубого оттенка глаз, видящего в ней всю прелесть ее, наконец, тогда открывшего счастья… — теперь нет никого легкого и душевного мировоззрения говорить это так, как будто это было в ней. Этого никогда уже не будет видным прямо сейчас или когда-то еще вместе с тем поглощением ее жизни. Рикки повернулась к ней, забыв сказать при этом своими словами слегка, но она сама не смогла из-за этого «слегка» посмотреть на нее в сторону. Ее поворот к ней вовсе не казался таким, чтобы его так назвать. Она вовсе не смотрела на нее, пытаясь сделать это, как бы она в душе хотела добиться этого… пустота дала ей волю заткнуться и чувствовать все предсмертное. Рикки так и не посмотрела на нее полностью. У нее это не получилось. И намного уже без сочувствия стало приближаться факт, что это стало для нее последним, перед тем, как больше в себе не иметь никакой причины ничего не делать.

— Ты прости меня за это. Я найду время подумать о последствиях. Только оставь меня на время одну. Если можно, то на весь день.

…

Это было последнее перед тем, как, не поднимая вовсе свою ногу, затем вторую, начать продолжать идти до своей комнаты, не обращая уже ни на что свое умершее внимание. Оно словно умерло, чтобы уже на что-нибудь отвлечься, если ее бабушка сумела бы что-либо при этом ей произнести, уже не обращая на то, как она сможет это сделать. Самое ужасное заключалось именно в этом — сама она, бабушка, не успела ничего по поводу этого сказать, не то, что она смогла услышать, что это на самом деле Рикки хотела сказать ей, или то, насколько же мертво она закончила их, еле-как уже хотя повышать свои силы, чтобы это дорассказать. Ей самой стало плохо от того, насколько ее мрак стал приближаться к ней, уже не понимая, что он с самого начала ее слез возле той могилы приблизился и уже внедрился в ее живой и должен был быть радостным организм, как сейчас, резко оказавшись перед ее глазами, тот силуэт, напитанный собственным горем… он не так протяжно долго находился возле бабушки. Для того, чтобы казаться исчезнутым, никакое уже волшебство не нужно. Рикки моментально исчезла, будто ее ничего попросту не было. Она ничего не сделала, ни того, ни другого, как она не успела моргнуть, как ее внучки… или чего-то уже мрачного… больше не было рядом. Ее больше не было около нее. Рикки вообще уже не было возле нее. Ее будто уже не было тут. Теперь не было. Она просто продолжила идти, не думая над тем, чтобы снова остановиться. Такое уже не повторилось.

Приближаясь все ближе и ближе к концу своего пути, Рикки не думала ни о чем. Она не могла представить, как в тот же момент не прекращать думать, какой она могла быть лживой чудовищей, которая готова притворяться, чтобы все в ее жизни или сейчас являлось хорошим и повседневным примером, как нужно каждый день жить. Ужасно я это произнес, нет сомнений, что не воистину своей искренности, однако она поистине не думала ни о чем, кроме этого, словно в ее голове уже не было мест… чтобы подумать о лучшем… или, для ее лучшего случая, подумать о другом. Хуже делало ей то, что это не было настоящей реальностью, что не было никакой уравнительности к своей умирающей без силы, находящегося тогда в тех сильнейших в своей дождливости часах истине… как в том самом произнесенном ангелом-хранителем и тому, что не могла понять одну вещь. Лишь я дал ей возможность вернуть саму себя, лишь я был готов стараться часами, чтобы это сделать, чтобы это оказалось прогрессирующим значением перестать казаться, что все уже покончено, лишь я становился для нее шансом перестать чувствовать в себе чувство, будто она без капли того, чтобы как-то передумать, разрезать себе вену, чтобы умереть от потери своей же уйму в количестве крови… — и то чувство могло превратиться из сказки прекрасной принцессы в очередной летальный исход. Мне приходится это говорить вопреки всему, какова должна быть великая и счастливая история. Это не было суждено сделать ее простой и всегда доброй. Ее бесчувственность пришла к ней ввиду того, что меня уже не было. Без меня… этот мир и ее жизни не имело никакого понимания, что это стало для нее. Без меня… этот мир лишился тех красок, о которых я тогда смог придать важность, что они не просто оттенки насыщенности всего кругосветного полушария. Без меня… уже никакие родные люди, которые остались с ней в жизни, не могут в себе ауру, что они ее любят. Она потеряла в себе уверенность, чтобы сказать, что ее жизнь сможет перестать от кого-то зависеть и жить так, как говорило ее собственноручное счастье. То, что показывалось мне тогда как тем, что стало победимым, оказалось уловкой для того, чтобы начать думать обо мне и о том, что без меня этот мир стал для нее воистину, повторяя это слово не так часто, никчемен.

Стоя возле двери, ее конец, как и все остальное в ней, как сама впереди ограда, которую можно было легко открыть и закрыть, только начинался. Это была следующая глава в ее безличной пустоте, не хотевшая почему-то без задержки войти к себе и самой не знать, что она там будет делать. Войдя туда, она сама бы не понимала, что будет для нее дальше, будто вся ее жизнь в одно мгновение превратится в хлам, не осознавая, никак не имея и шанса самой узнать или разузнать, что будет за ней или в самом пространстве, в котором было неизвестно чего. Все ее понимание к тому, почему она все это делает, не давало ей самой ответить, в чем же заключается ее смысл жизни. Именно тот вопрос, ставший здесь основной частью всей трагедии, не давал ей повседневного покоя… повсе… повседневного? Что это могло значит? Это… это значит жить ради кого-то? Тогда… тогда ради кого же? Ради кого ей стоит оставаться тем, кто еще может на что-то и кому-то ответить, может при проделанных попытках того, кому это надо, увидеть на ней малые очертания смеха, радости, улыбки… увидеть то, что он всегда бы хотел видеть. То, что я всегда хотела в ней видеть, делая ее жизнь… стараясь делать это намного качественнее, повседневнее… чтобы получить вместе со всеми этим… вещь. Простое для понимания чувства. Счастье. Ради этого ли ее душа готова стараться до посинения? Если нет… то ради кого еще? Ради бабушки? Ради того самого меня? Может, стоит жить ради того, чтобы понять, что все стало безразличным? Рикки думала обо мне настолько сильно, что не понимала, ради кого она готова умереть, кому будет не все равно. Это было сильнейшим ее ударом по сознанию и нормальным для ее характера мыслей, что такое по-настоящему кого-то любить, при этом всегда зная, что это придет ей навстречу.

Она открыла свою дверь и, продолжая держать ее ручку, вошла внутрь своей затемненных от темных занавесей комнаты, не видя в ней никакого освещенного света, с целью этого никак не ожидать. И недолго решалась закрыть ее, пока не вошла полностью внутрь и не сделала своими силами и последними в участии намерений медленное движение, как спустя недолгое время сделать это, что казалось, что она закрыла ее вовсе не так, как всегда делала в своей жизни, делая это множество раз и столько лет, но именно в этот, в неочевидном манере, что-то и изменилось. Что-то, что уже никогда не станет для нас или для кого-то небезразличного явным предположением такого уже сделанного в прошедшем случае.

Она захлопнулась, без прискорбия, не так громко, чтобы это как-то представить. Спустя недолгое время, в тот час, чтобы понять, что Рикки вернулась домой, пришел. А вместе с этим пришло и будущее понимание, что ту дверь от ее комнаты никто уже не сможет открыть. Никто — это и есть ни одна живая для какого-либо человека рука, которая сможет вовсе притронуться до нее. До самой тронутой ею дверной ручки.

…

…

…

Тишина. Без слов или иных признаков жизни. Она была тише остальных тех событий, в которых она могла появляться. Последние лучи света ушли, и в ее комнате не было ничего светлого, но при этом не было ничего темного. Та тишина, оставшаяся в ней, не убирая ее для своего ведома, снова она была здесь и снова была не той, которая всегда охватывала нас. Она была другой, я уже не собираюсь говорить тут всякую чушь или глупости — она была непростым значением тишины, в ней всевозможное оказалось не им и более неизвестным, чтобы понимать, что Рикки не слышала никаких звуков, которые могли бы быть. Окна хоть и находились в легкой форме проветривания собственной комнаты, но даже в это время, когда детишки должны играть, за окном ничего не слышалось. Глядя на нее — она смотрела всего лишь на занавесы, где сквозь них не будет уже ничего. Никакого для ее осмотра в даль улицы не шла речь.

Рикки стояла, все еще стояла возле двери, когда за ней уже не было ничего слышно, когда все, что было в самом доме, кроме самой комнаты, уже не было не то что услыханным, однако и чувствительным, словно ей каждую новую повторяющуюся секунду слышалось, что там что-то было, — это было фантастикой вымышленного жанра. Она продолжала стоять возле нее, не сдвинулась с места, когда та дверь полностью закрылась, медленно уменьшая световые лучи к себе, и когда перед собой она ничего не произнесла, и мне приходится говорить за нее, что она слышала. Рикки продолжала делать это, потому что не могла сделать шаг… такой один и простой. Она всегда делала их множество раз, только вот сейчас… нуждалась ли она сама в том шаге? Она не могла остановиться, чтобы в это время не понимать, почему она готова все продолжать и продолжать смотреть вдаль своей комнаты, где не было ничего, как застеленной кровати, застеленной не так, как она всегда застилала, как закрытой двери, в которую она никак не смотрела, да и не сможет направить свои темные глаза туда, куда ей не было нужды, откуда не было слышно ни единого шороха ветра, направляющегося в ее комнату. Перед ней было еще много чего, что имело в себе каждую для возможности предназначение… и все они не имеют его именно сейчас, когда все это уже казалось ей простым барахольным мусором, от чего желалось избавиться, вот только мысли о том, что они ей необходимы, заставляли ее еще сильнее продолжать стоять на одном месте, не сдвинув еще ни одну ногу или часть своего тела.

Рикки стояла, стояла, все еще не делала ничего, редко… еще как редко перенаправляя свой взгляд куда-то, куда ей, по ее мертвому мнению, хотелось бы. В той небольшой и все еще светлой темноте что-то можно было разглядеть, но лишь для нее мгла превратилась в само очертания мрачной мглы. Те глаза мельком посмотрели на все и продолжали глазеть на что-то… сама не понимая, что это было. Она смотрела на окно, стояла, все еще стояла и стояла, стояла, не думая, почему так долго, она делала это еще долго… пока вдруг… в той тишине — да-да, исключительно в том тихом осознании своего смысла жизни, который казался пустым ответом, Рикки услышала… а что она смогла услышать?… Она услышала ничего. Это ничего, как прорыв ветра, идущий к ней и не чувствуя его, заставило ее правую ногу направить вперед, затем заставило переключиться на другую и сделать все то же самое, затем снова, затем еще раз, и затем она начала подходить к своей кроватке, чтобы смотреть на нее столько же, как не понимала, зачем она подошла конкретно к ней, как в этом ничего она смогла найти что-то, что не было простой вещью, что не было во всех вещах, которые были тут и ничего не издавали.

В той кровати, постеленная и ждущая ее целый день, чтобы, не убирая привычку, после чего-то сложного или трудного, плюхнуться туда… — она этого не сделает. В том месте, как неприкосновенной для кого-то никем вещью, все утро, как весь день, начиная с секунды ухода в кладбище, заканчивая, чтобы сейчас посмотреть, что на ее кровати лежал ее телефон, все это время лежавший именно там, когда она посмотрела на него, с первого раза не видя его совсем и вообще. Он лежал, каждую минуту находился здесь, каждый час не уходил никуда, если каким-то чудом это могло бы произойти или магическим образом случиться, когда он не был для нее шансом что-либо сделать. Рикки сама не знает, что он может дать ей, с самого утра ей было попросту плевать на него…а сейчас ничего не поменялось. Это железяка не заменит ей того, что она может встретить в своей жизни, не сможет осуществить виртуальных друзей в реальность, — давайте лучше признаемся, что это не часто происходит на самом деле. Тот телефон не имел ничего в себе, чтобы каждый день интересоваться, максимум позвонить или написать кому-то… но кому? Определенно лишь одному человеку, кто не оставляет ее без своего внимания… только он не был один, для кого тот контактный номер, которому всем было до лампочки, также находился в списке добавленных номеров. Это была пустышка… чтобы иметь при себе огромные возможности делать с ним… однако она их не делает. Она в них не интересна. Тот телефон не имел в себе ничего, чтобы стать чем-то важным для нее, чтобы осознавать, что он является той вещью, почему она должна чего-то от него ждать… но все же взяв ее одной рукой, включив его… экран не был пустым. Он был заполнен уведомлениями. Уведомлениями о том, что Рикки пропустила звонок. Там показалось больше десятков пропущенных звонков, и все от одного человека, кто не переставал звонить на него, надеясь, прося ее, зная, кому те звонки перезванивались, чтобы она смогла ответить на звонок, которые продолжались очень, очень, очень-очень много… когда в один момент это все не прекратилось. Спустя час… они прекратились, ведь тогда, вернувшись обратно домой, ее бабушка сделала еще один, веря… снова надеясь, снова прося, чтобы она взяла эту трубку… ей уже не потребовалось сделать его снова, когда рингтон телефона Рикки направлялся из ее комнаты и, открыв саму дверь туда, та мелодия стала еще громче звучать, показавшаяся, откуда она шла и почему ее внучка не отвечала. Все эти пропущенные звонки и попытки дозвониться до нее, чтобы с переживающим голоском спросить ее, хорошо ли с ней и где она сейчас, шли только от Накано-сан. Лишь от нее, когда мне, кто мог бы подумать обо мне, этого вовсе не нужно было делать. Я и так был рядом с ней, как бы я сам не переживал за нее. Мне того досталось.

Пролистывая их раз за разом, ожидая увидеть, когда она сможет найти их конечную остановку, перестав считать, сколько их было, Рикки с этим ничего не сделала. Те переживание… переживание того, кто каждый раз волновался за нее, кому было не все равно на нее, на собственную внучку, которую она любила… за которой она готова еще годами ухаживать и ласкать… Рикки их вовсе за все это время не чувствовала… не вспоминала, что с ней всегда был тот, кто всегда находился рядом с ней, кто ее кормил, кто ее поил, кто будет каждый раз, тем самым раз за разом, говорить себе, что все еще любит ее… и кому в связи с ее пожилому возврату осталось не много, как попросту недолго. Еще полжизни, но это уже много значило. Рикки не хотела быть безличной… как бы она не называла себя, она не хотела быть эгоистичной тварью, которая будет всегда видеть, как не так многие люди готовы заботиться о ней и всегда чувствовать в своем сердце стуки волнения и продолжение своих переживаний. Того бездействия своих слез она не выплеснула, в ее глазах… в глазах, которые всегда говорили за нее и давали шанс очистить свою душу от всего, что могло ее ранить, которые несмотря ни на что, кроме смерти, всегда были прекрасными… они ничего не сделали. Ни одна слезинка не потекла по ее щекам.

Ее телефон, ничего не делая с ним, ни коем образом не нажимая на что-то, спустя время сам выключился, так и не разблокировав его ради чего-то, что сама не понимала, зачем ей это вовсе было надо. И когда он потух, Рикки увидела свое отображение… — ей показалось, а, возможно, и нет. В той темноте ей казалось многое, видела ли она себя или нет, и лишь представив в своем сознании второе, лишь посмотрев на себя… она продолжала его держать… держать свой телефон, никакими силами не напрягая свою руку, чтобы он вывалился из ее ладони, когда ей все-таки пришлось его крепко взять, и всего лишь ради одного, чтобы перестать сидеть на кровати и смотреть на него. Она легла на свою кровать. Она ничего не почувствовала, когда коснулась ее спиной, когда ее глаза тут же направились наверх, где не было ничего, как незаметного потолка, не поворачивая свою голову, как свой взгляд, как свои глаза, как она не могла их отодвинуть.

Рикки ничего не чувствовала. Ни сожаления, ничего общего между этим или тем, что могло оказаться похожим, или даже тем, что могло оказаться намного для нее лучше, чтобы помочь. Помочь себе. Сделав это, как легла полностью на свою мягкую кровать и на свою подушку, она ничего не делала. Все хорошее… все радостное… все повседневное и в каком-то смысле даже все счастливое… все это ушло в одно одночасье, все это пропало в ней до единого шанса доказать себе, что это было не так, или самой исправиться и доказать, что не все потерянно в ту минуту, ставшая главным вопросом ее жизни. Она потихоньку, сама того не понимая этого, теряла все это лишь тогда, когда она осталась на улице, возле своего дома, в котором она еще не приблизилась, видя, как я все уходил и уходил, веря, что я остановлюсь и вернусь к ней… а я все уходил и уходил… когда верила, что я смогу придумать самое лучшее в себе, в своей голове, чтобы самому остаться с ней и не бросать ее… а я все уходил и уходил… когда она просила меня, чтобы я не уходил, хоть этого не говорила мне вслух… только из-за этого… из-за своего чертового молчания… я все уходил… и уходил. Это было последним, где она что-то могла почувствовать… последние капли своей радости были последние в ней, чтобы убежать от нее… но почему? Почему все это пропало? Почему это вообще могло произойти? Почему то, что невозможно потерять, стало возможным к тому, чтобы вместе с этим уже иметь при себе ничего? Что же случилось? Почему все так…? Почему?… Рикки просто лежала, никак не сдвинулась с места, просто смотрела на потолок, продолжая делать это, делая такое действие, назвав его тем самым ничего, каждый раз, когда думала о том, в чем же заключался не только ее, но и весь наш смысл жизни в этом испорченном для нее уже целый день мире. Только это не являлось главным страданием для нее, чтобы только сожалеть… и, не меняя ничего с предыдущего сожаления и печали, сожалеть, и это не было основным, о чем она сейчас думала. Той части ее обдуманности в этот тяжелый для нее период дня… — пора уже сказать, что ничто уже не было таким для нее важным, как то, кто оказался вместе с ней рядом, не дав ей продолжать мокнуть. Тот, кто в тот же день, означающий больше, чем просто день, означающий не только для Рикки такой, но и для меня, потерял все и даже больше, чем она сама. В этом мире, в простом и бескорыстном, девять лет тому назад, в этот день, два человека потеряли себя. И только один не смог так и найти себя спустя столько времени. Вот она, лежащая на своей кровати, думая о том, кто также потерял себя.

Рикки не думала о том, как она впервые встретила меня тут, в этом дне, который Бог знает, как тут смог оказаться, не имея при себе хоть какую-то правдоподобную причину или замысел, чтобы оказаться здесь не просто так... и вот так оказаться возле нее со своим зонтом, позже укрывая ее от дождя. Будто ради нее… будто зная сам все наперед… в тот предвзятом непониманием всего, что тогда произошло и как так могло случиться, я действительно оказаться здесь не случайно, как не просто так меня не послала судьба. Я сам послал себя. Как Бог послал свои намерения сделать правильный выбор, не имея потом собственные грехи. Рикки не думала о наших объятиях, ставших для нее самыми тяжелыми, чтобы просто меня обнять… также просто, как всегда умела и всегда будет уметь обнимать… она вовсе не думала что-то о другом, что представлялось чертовым черновиком ее жизни… она… она просто смогла запомнить каждую нашу совместную минуту, запомнить каждый наш диалог, запомнить, с чего я начал наш разговор, идущий не так много, но все равно был сделан лишь потому, что я захотел его сделать, и с чего я сумел закончить, запомнить, сколько за раз я сумел ей улыбнуться, или попытаться дать ей сделать это самой на своей же безупречной для красоты, чтобы всегда желать в каждое утро видеть ее такой всегда и хотелось бы навсегда, видя… своими прекрасными глазами разглядывая, каких сил я прикладывал ради такой повседневной вещи, которую не трудно было сделать… ведь правда ли? Или все же… все же я ошибаюсь?…

Рикки не думала о том, что эти мысли, представляющие собой лучшие воспоминания, в которых она ничего не могла поделать, она вспоминала минуту за проходящей мимо минутой, что сегодня смогло стать уже наполовину прошедшим, что и сейчас становилось им каждую новую секунду. От ее лица, глядя на меня, как тогда мои глаза не отводили от нее, как я успел множество раз смирительно вздыхать, не говоря себе, что я готов смириться и сдаться, как я был готов себя прикончить перед всеми людьми, если бы я это смог сделать, как при этом, продолжая стараться делать ее лучше, не отводя свой взгляд от нее, тогда, находясь в ресторане, подпирая своей же рукой подбородок, я смог все равно не отстать от нее, когда она прямо намекала мне, что вынуждала себя заставить меня прекратить это делать. Но я ее не слушал, и если мог один раз… и если мог не один, а, может, два раза оставить ее в покое… мои действия не имели в противном случае никакого в том времени противодействия.

Ее глаза все видели… они… они смогли все записать… записать каждый сегодняшний случай, записать каждый вкус того нахождения в ресторане, как насколько оказался тот кусочек бисквитного со вкусом черники торта, который Рикки не ждала… а я все же заставил ее съесть, что бы она мне не сказала, самым вкусным и самым аппетитным, что она, не буду в такой исход событий перефразировать, такого никогда не ела в своей жизни, вместе с этим глотком за нечастым глотком, допивая свое смузи, как, сама не сумевшая отпустить свой взгляд, начать только и делать, как всего-навсего смотреть на меня… на мое лицо… на мои глаза… в то время начать чувствовать, что… что находясь рядом со мной… видя мою улыбку… видя, как я не хочу видеть ее такой, вспоминая все больше и больше эти слова, произнесенные тысячу раз в одном и том же значением… она… она все чаще хотела видеть ее… видеть мою улыбку и больше ничего, что могло быть возле нее… что могло бы находиться рядом с ней. Рикки хотела видеть только ее… ведь только она… как ничто уже другое, как моя приходящая в нужный момент улыбка, давало ее внутренней душе чувствовать что-то больше, чем просто ничего… больше, чем могла бы ограничить ее пустота. Это было не повсеместно для того, чтобы на это чувствовать, и когда тот мрак, притворяющийся с поддержкой пустого пространства в ее организме якобы настоящим безличием, захотела уничтожить в ней, в ее живой душе, чтобы не дать несчастной Рикке попытку что-либо в себе исправить… вдруг… сама того не ожидав… как сама Рикки смогла тогда ахнуть… и почувствовать… как… пытаясь ее разрезать пополам… как пустота пронзило ее… она… она… она пронзила саму себя. Я не шучу. Я никогда не смогу над этим пошутить. Та фальшивка безличности… ранила саму себя, не собираясь этого вовсе делать… она сделала это.

То чувство, которое появлялось лишь тогда, откуда слышалось только мой голос, все мои слова, весь его смысл, который может как-то самому не знать, как именно храниться долгое время, все его значение, и то, что я хотел этим сказать в заключении… это давало ей встать против внутреннего зла, стать для него противником, который становился все слабее и слабее возле нее, когда она становилась все сильнее и сильнее благодаря тому, что то, что я говорил, не могло остановить в себе понятие, что она была все это время не одна. Она начала помогать себе собрать все силы, как вера другого человека, всегда находящегося около нее… стала верой того, ради кого Рикки захотела преодолеть все свои боли раз и, лучше будет так сказать, навсегда. И знаете, если тогда ответ казался уже никогда невозможен к пути его правде… все-таки он появился. Знаете ли вы, от какого именно слова… от какого именно сделанного от моего же лица и больше не от кого-либо значения тех или иных слов... могло ее поменять? Те, которые говорили ей, что наш смысл жизни… его попросту нет? А может быть, те, которые доказали ей, что самовольная нравственность губила ее? Может, те слова подействовали на нее? На то, что заставляло ее не понимать свою жизнь, когда раньше детально все понимала… и только это что-то смогло дать ей осознать, что нужно было пора менять? А может, все-таки те, которые хотели, чтобы она была той самой Рикки, которую я всегда знал и всегда… всегда при всех стараниях сделать ту возможность всегда такой... всегда видеть ее любимой и счастливой?… Все это при каждом его понимании и осознанию становилось возможной и касательной правдой… но… все же… не меняя вопроса и не отходя от него… каков истинный ответ?… И он, как уже ничто другое, как уже никакая другая вещь, с которой невозможно уже спутать, как уже никакой для нее смысл жизни, чтобы потерять веру, что есть во всех нас причина, почему мы должны жить и иметь хоть какую-то цель, чтобы это вовсе делать… был сказан много раз и был сказан еще пару секунд назад, что являлось вопросом. И это… это… это было… это…

…

…

…

Простите за такую долгую интригу. Такая же была и с ней, когда ответ все же был разгадан. Это было всем, что было только мной сказано. Здесь нет ни одного слова, которые не подействовали на Рикки, здесь нет ни одного значения, которое не могло прийти случайно и поменять ее с ног на голову… и тогда, когда она вспомнила все, что произошло за все это время… она поняла все быстрее, чем я мог только приблизиться к своей долгой и так не разгаданной разгадке. Я так и не смог сделать это… а она уже это сделала. Все это время… все это не было случайностью. Каждое мое слово… все это… теперь уже то самое ничто другое, уже никакой для нее тот самый смысл жизни, чтобы думать о нем… — это и есть сам ответ, что изменило ее на всю теорию вероятности того, что могло подействовать на нее иначе. Ее изменила каждая моя произнесенная в своих словах истина… все это началось именно тогда, когда эта предисловия начала продолжаться уже не так, какой могла вообще быть. Уже не могла быть такой, какой уже не было. Сейчас было только настоящее… теперь сейчас… это было сейчас… и ничем уже другим. Оно никогда не сможет стать против всего объяснимого и сломать его к чертям Божьего благословения. Все это лишь в сказках… в сказках простых отбросов в виде филантропов.

Того осознания было для нее мало. Как странно, на первый невооруженным глазом взглядом, такое не скажешь, но кто скажет, что я озвучил всего лишь половину того, что еще успеет к ней прийти в повторяющие осознание своего разума, как и собственного сознания. Тот телефон, который она продолжала держать в своей руке, словно вовсе не замечая его, Рикки преподнесла к себе и вновь включила экран, увидев время, как через пару секунд забыла его, ибо уже его не видела. Она разблокировала его, сделав это лишь ради одной вещи, которая находилась в галерее. Именно там и уже в никаком другом месте. Она не могла забыть то ли на старой, то ли на настоящей, то ли уже на новой секунде мои слова, не успев тогда вновь самовольно их перефразировать по-иному, я сказал все так, как должны быть, и больше не желал говорить, как хотел видеть ее всегда такой, какой она могла быть на самом деле. Быть веселой, всегда видя ее улыбку… быть радостной, всегда видя в ней желания обсуждать о чем-то со мной... о добрых вещах… быть позитивной, всегда видя в ней стремление к самому наилучшему… быть жизнерадостной… и… и разве такой она может быть всегда? Что-то явно не хватало… но чего же?… Зря трачу как свое, так и ваше время. И так было понятно, какой я всегда хотел ее видеть. Я большего не хотел, как видеть ее счастливой… и больше никакой, какой она может снова преобразиться или поменяться. Не хочу… очень сильно не хочу, чтобы такое передо мной явилось вновь. В одном закоулке правды, все мои перечисления имели за собой и желание сказать, что я говорил конкретно о тех днях, в которых несколько дней тому назад… они стали совсем прошлыми и уже не теми, идущими сейчас, и больше никак. Я говорил исключительно, уже не про что-то еще, что не окажется им, про те дни, в которых ничто уже не так спешно спешило, как наша радость и повседневность, как начало первого дня летних каникул, где мы не смогли его не потерять, как и следующий… а за ним ее день рождения… за ним и его последствия… а за ним, делая заключение, и то, что вспоминало все это в одно событие нынешних воспоминаний. Сохранив что-либо на память, в ее телефоне больше не делались никакие снимки, где последний был сделан четыре дня назад… в двадцатое июля… — это был день первой надежды на лето, которое стало для нас свободным от всех, пройдя через все, что не давало нам понять, что было в нашей жизни впереди.

«— Это лето будет наше, йоу!»… именно с этого началось что-то поистине новое… что-то свободное и полнокровное… что-то… что-то то, что не было безличным… что не было во мне того, что проявлялось столько времени и надобностей… когда пришел этот день и не позволил ему вновь оказаться во мне снаружи, если сможет когда-нибудь посметь сделаться это неприкосновенно снова. Не это дало ей, самой Рикке, говоря лишь о ней и больше не о ком, еще сильнее дать своему сердцу ничего не понять… чтобы оно… чтобы… чтобы оно вновь начало биться лишь от одного взгляда на то… что у нее сохранилось. Те фотки… — я тогда сам считал, что ради нее, ради Рикки, которая неожиданно для меня захотела направить камеру на саму себя, не забывая про меня также в кадре, можно было их сделать, сделать те фотографии, в которых не будет лишнего, как мы и заднее окружение, чтобы она могла хоть что-то помнить о том, как мы проводили это время… — я слишком сильно ошибался. Она вспомнила все, что было уже никаким образом вспомнить… но она каждый дань помнила… она сама не знала, как… но все то, что мы говорили, все то, что тогда производилось в наших диалогах, наших разговорах и тому подобному… все то, как она сумела промокнуть, когда залезла на фонтан и не захотела по моей просьбе слезть… все то, как мы смогли оказаться в музее галереи самых красивых картин… все то, как мы посетили не так много чего… лишь взглянув на те фотографии, листая или раз за разом возвращаясь к старым и снова к следующим… Рикки видела… она и в правду каждый день помнила, что тогда чувствовала… что тогда она ощущала… как она радовалась… как она возмущалась… как она краснела… как она смущалась… как она тогда еще не понимала… что вот-вот скоро… она окажется воистину всех своих ожиданий, намерений, и еще черт возьми сколько еще я готов это говорить… по-настоящему счастливой девочкой, какой она хотела быть и добивалась, находясь всю жизнь в поисках того, что уже становилось утраченным навеки утраченного прошлого.

Она не могла перестать делать это… она вникала в наши сфотографированные лица еще глубже и глубже, все чаще и чаще видя наши радостные улыбки, ее рука не слушала ее собственные требования, каждый раз смотря не на то, как она выглядела… как на ней… на ней было то, что я от нее тогда самостоятельно не просил делать, чтобы без моей просьбы или просьбы других людей улыбнуться… Рикки перестала смотреть на себя… перестала смотреть на то, что было за нами обоими… — она смотрела на того, кто был вместе с ней… кто… кто слегка улыбался вместе с ней, не передавая ничего, как послание будущим нам, как я был вместе с ней, как никогда уже не разлей вода. В каждом фотографии, не опуская свою руку, чтобы перестать показывать жест двух пальцев: указательного и среднего… глядя на камеру… будто сейчас… будто в ту секунду… будто в то мгновение неизвестной судьбы… я смотрел на нее… на того, чье сердце сейчас все сильнее и сильнее начало биться, лишь взглянув, кто был всегда вместе с ней… куда бы мы не пошли… где мы бы не оказались в том или ином месте, по ее желанию пойти туда или нет… как мы бы смогли тут оказаться… — что бы она не вспомнила… Рикки всегда не вспомнить ничего другого… не вспомнить ничего и никого… как меня… который всегда… всегда… всегда-всегда… всегда-привсегда… всегда был с ней, куда мы бы не пошли… как бы это делалось не по моей воле… я никогда… попросту никогда не говорил ничего этому против… не говорили ничего плохого в ее сторону… я… я всегда был с ней… как бы она это не замечала… это было тем, чего я добивался всю свою жизнь. Делать это не потому, что могу… а потому, что я должен сделать это. И вы должны знать, как же именно. Во что бы то мне это ни стало. Она не смогла сдержать тот наплыв, шедший именно от ее телефона, и когда Рикки в одно неизвестное мгновение не могла больше делать простые вещи, как смотреть на одни и те же фотографии, она его выключила, все еще продолжая его держать, она разбросала свои руки в разные стороны, сделав это неаккуратно, слова пытаясь его отбросить, что она так и не захотела в тот окончательный период своего решения сделать... — смысл об этом говорить… — разве он был? Вот и есть та ясность, что его просто не было, когда она не сумела даже почувствовать, что она это сделала и делала в ту идущую секунду абсолютно для своих целей или пустых планов ничего. Рикки не отводила взгляд от темноты, которая скрывалась в том самом потолке, будто его не видя, но одновременно не собираясь его попросту видеть. Какой от этого будет толк, сможет ли она его рассмотреть или нет? Пустая трата времени… захватившие ее всю и вся.

Все это, все это какое-то чересчур превышенное нормой собственных мыслей, не более чем ее жалкие, слишком хрупкие в ней чувства собственных эмоций, идущие в ее сознание настолько быстро, что она сама даже не понимала, что это вообще было. Все это так быстро шло, все так быстро менялось на другое, где никак не сможешь сказать, что в тех раздумьях не было меня. Все это чувствовалось в ней не из проста… однажды она сумела впервые почувствовать, как ее сердце… которое всегда было спокойно… внезапно… как ничто из ничего… стало чувствовать что-то большее… чувствовать что-то… что-то никогда не чувственное… как это… почему это все-таки случилось… спустя меньше часа… сломалось вдребезги… освободив тогда то… что запечаталось в ней уже всю жизнь, ставшая как то, что уже нельзя было вернуть… — тогда… как будто еще вчера… как будто все это было в счастливом вчера… ведь именно не вчера, а на один день дальше его… тогда произошло то, что и было описанным вчера. Рикки почувствовала, как в ней вернулась счастье… как оно… как… как оно отличалось от всего. Оно… оно… оно было сильнее остальных, и от того… от кого она никогда не ждала и не верила… что это окажется возможным. Счастье пришло от меня. И тогда… когда дождь не переставал капать, и тогда… прибежав домой с порока, побежав в свою комнату… открыв мой подарок… открыв мое письмо… Рикки будет помнить это чувство, как ее капли слез сами начали течь и начали капать на листок, который и спровоцировал их, чтобы это произошло, и чтобы они начали проливаться. И все новое… все то, что уже никак не изменить… началось именно с того… и ей уже не потребуется решиться, показалось ли ей или нет. Ей уже нечего себе скрывать в себе, как признать, что то… что она тогда произнесла… что тогда вместе с этим она обнимала, а обнимала тогда мое же письмо… это… это… это было и есть ответом, по которому ее жизнь будет продолжаться уже не такой, какой было до того, как она прочитала его. То самое написанное мной небольшое послание. Будет идти по тому, что я буду всегда рядом, чтобы все больше и больше понимать… что Рикки… что она… что та звездочка… которая была в жизни никому не нужна, которая казалась неудачницей, которая не имела смысла жизни, чтобы захотеть продолжать жить, не имела попросту ничего… смогла сказать себе… что просто-напросто и в правду влюбилась. Влюбилась в меня.

Это будет действительно двулично сказано. Она влюбилась в меня с первых пороков осознания каждого слова в письме, как конец сделал окончательный пронзительный удар, чтобы сделать ее душу светлее… и вообще — почему именно ее? Это подействовало на все ее тело, что бы там ни было, и сейчас дала себе возможность вспомнить это гораздо больше, что бы я не произносил про мою вину, почему сейчас и почему еще в недавнем тогда, та пустота, расположившаяся в ее самой, захватила ее саму. Ее любовь ко мне стала возвышаться благодаря всему, что вот так медленно и тщательно она вспоминала в своей голове, вспоминая каждое воспоминание снова и снова… когда сама смогла осознать… что она могла так вечно. Что ж, придется это все-таки сказать. Я ненавидел ее, ту пустоту, которая была в Рикки… но вот только она дала ей проклятый шанс показать перед собой себя, только намного ранее, чем оказалась поистине всех своих поводов безличной. Она могла месяцами скрывать от меня это, то, что было невооруженным глазом видно… никак не было доказано тем, что это могло быть вовсе какой-то правдой, как простым и глупейшим недоразумением… чтобы просто сказать… что любит, она могла продолжать молчать, молчать… и бояться, что если она все же сможет рискнуть… то в худшей случае… она тем самым может все потерять… не думая о том, что у нее могло еще как получится… — Рикки могла ничего вовсе не делать… только хотела ли она сама этого? Она любила меня… она готова говорить себе это тысячу раз, что любит меня… готова безостановочно раз говорить мне, не говоря при этом передо мной вслух…

— Я… люблю… тебя… Кайоши…

Время шло… — кому на него уже не плевать? Прошел именно час — ни меньше, но больше ли? Она была готова так лежать хоть целый день, обдумывая каждую секунду, как в фантазию… в которую она не хотела верить, что это простая сплошная выдумка в ее разуме. Она сама не думала о том, какой сейчас был час, она была была как будто во сне… где в нем было все то… о чем она сейчас собственно думала… что она собственно представляла… что она собственно мечтала… что она хотела сказать мне… но боялась… боялась также… как бояться все, кто готов признаться в чувствах другому, боясь именно того, что это не станет для нее взаимным признанием. Этот страх будет жить в нас всегда, как мы бы не были уверены в себе, это было сплошной для нас игрой, где нет права на ошибку и выбрать одно из двух — все или ничего. И оказавшись в ничего… стоит в ту секунду спросить себя… в чем же наш дальнейший смысл жизни… если в твоей жизни больше никого нет и уже больше не будет…? Рикки желала совсем другого, чтобы такое не смогло случиться или оказаться реальностью. Она… она… она не могла… не могла решиться на что-то… но не могла смотреть, как она может быть внутри себя трусливой тряпкой, как она может быть лживой и поганой шваброй, которая готова бояться всю свою чертову жизнь… когда даже это приведет к тому… что она так и не сможет мне признаться, что любит… очень… очень сильно… очень-очень… очень-преочень любит меня, как никогда не могла в своей жизни любить кого-то еще настолько сильно, как кроме меня, как больше никого и никогда на этом белом свете. То, что это все будет продолжаться днями, неделями, месяцами… и возможно годами… — она… она не могла при любых обстоятельствах позволить себе молчать… позволить себе так и ничего не сделать, чтобы в один ужасный момент… чтобы в один ужасающий для ее боли и начавших проливаться слез, понять… осознать… сообразить… признать со своей потерей предназначение для своей жизни… что опоздала. Не успеть понять, как уже потеряла все. Что если не сейчас… то мало ли уже когда-нибудь, и если не сейчас… то уже никогда. Ей было абсолютно плевать, что наша жизнь идентична в одиночестве… она хотела сделать это… потому рано или поздно… она не сможет все же промолчать и скрыть это от меня. Она не могла больше ждать… как потратить целый день… потратить еще кучу дней… чтобы… чтобы… чтобы это… чтобы… чтобы это стало… чтобы это стало чем-то… чтобы… Чтобы это было уже ни к чему.

Рикки просто не знала, что нужно было правильнее всего сделать, не хотела вот так быстро все начать, но не могла все так долго тянуть. Она не могла. Никак. Она убивала себя этим, сейчас, не жалела себя, пыталась всячески узнать от себя и от своей истины ответ, что ей лучше всего нужно сделать из всего правильного, что… что ей нужно сделать… чем ей нужно пожертвовать ради этого… чтобы… чтобы она была счастлива именно со мной и не с кем другим человеком в мире, сумев в ту секунду мгновенно… молниеносно… сразу же, как просто тут же и без одночасья, чтобы… чтобы… чтобы в один миг своей жизни… счастливой жизни понять… что я буду вместе с ней также взаимно для ее последних надежд счастлив. И всегда буду счастлив, что бы с нами не произошло, как бы нам не было трудно. Рикки не знала, как правильно… как искренне… как просто сделать это… как… как… как просто сделать для нас обоих ничего особенного, как просто признаться мне в чувствах.

Как… как просто сказать, что я и есть тот, чье сердце взяло место и больше никогда не сможет его отпустить, чтобы полюбить такую дуреху и больше не суметь никогда в ее жизни разлюбить.

Как… как просто сказать, что она… и есть та она… какую я всю жизнь мог бы искать и мог делать это вечно.

Как… как просто сказать мне ничего… кроме того, как просто признаться… что любит меня.

Настолько сильно, насколько бы она могла доказать мне, что только меня готова отдавать свою любовь и больше никому. Лишь встретив меня тогда… полгода назад, сидя на своих партах друг около друга… от ее старой жизни… от жизни Рикки… ничего уже не осталось прежнего.

Ничего. И это уже нельзя никак вернуть. Это просто новое начало, которое она должна любыми способами, во что бы ей это ни стало, завершить без осознания, что у нее так и ничего не получилось. И она должна знать, когда же это все-таки произойдет. Теперь весь мир в нашем понимании пал, чтобы вовсе перестать существовать, когда только у Рикки было единственное решение, как самому не пасть вместе с ним.

Навсегда.

…

…

< … >

Пусть значение прошлого, ничем не отличающееся от подобного, станет временным… но в чем же все-таки будет отличие? В чем будет заключается в тех прошлых, однако уже ставших временным обломком словах смысл, чтобы об этом подумать или решиться задуматься, о чем все я снова проговариваю? И снова малая мелодрама, в которую лучше будет погрузиться, нежели вновь говорить себе, что я снова захотел что-либо рассказать непонятным языком… разве он может быть таким всегда? Стоит лучше сказать, что мне нечего уже рассказывать от своего лица, да и станет понятным, что все будет говориться о тех, кто явно имел мало значимости для меня уделить чутка побольше внимания и концентрацию — потому тут будет правильным не разглашать нравы своих чувств и остального, а повествовать, как Рикки все еще лежала у себя и даже не сдвинулась с места… только вы сами… хотите ли этого? Невозможно сказать, что это время шло только на нее, да и я сам смогу ли сказать, что оно было повторно сконцентрировано именно на замкнутую в себе простую девочку дуреху, которая заперлась у себя, но оставила дверь открытой от замка? Она знала, что ни один чудак или посторонний захочет открыть ее — таких не было, и мало ли смогут оказаться, что в один миг такое совершить… только вместе с этим знала, что всего лишь один человек, никак ни больше и ни как ни меньше, находящиеся с ней рядом, не так близко, однако не так супер далеко, сможет ее однажды потревожить, только вот снова вопрос… произносящий один и тот же вопросительный знак… сможет ли тот, о ком я говорил, единожды сделать это?

Периферии здесь больше не окажется под воздействием пролетающих через все мысли Рикки, как она начала складывать в прямом смысле слова два плюс два ради того, чтобы те цифры… — они были ее решениями. Теми мысли, те сложения простых примеров оказались замкнутнее, чем сама она, задавали более сложный путь о том, чтобы хоть на секунду захотеть разузнать сначала одно, а затем второе… — это были вдумчивые действия, которые шли от одной мысли к другой, которые шли от одной пустой идеи к другой, не имея при себе никакой идентичной разницы, чтобы все-таки найти себе лучший выбор, как ей все же стоит решиться на одну простую вещь, не понимая, как она сможет при этом остаться без проигрыша. Если в начале своего никакого непонимания, как небольшая темнота, но одновременно небольшой свет, которого она видела, Рикки складывала ту цифру, считавшееся как два, на ту же цифру снова… то сейчас она делала совсем не так, как иначе. Она тогда думала об этом, тогда и я сам проговаривал про себя одну деталь, как она чертовски… нет… еще хуже, чем это, боялась понять, что она стала чувствовать во мне больше, чем просто человек, который может гораздо больше преобладать миниатюрных чувств к тому, кто их чувствует. Она боялась, не хотела верить, что страх пришел от того, что такого во мне, может быть, и вовсе нет и, возможно, не будет, как она для меня… как Рикки будет для меня счастья… будет для меня простым тем, с кем можно провести дружное и спокойное время… но не всю жизнь, прожив ее не просто как друзья или товарищи… а как те, кто всегда будет знать, что они будут значимы друг для друга.

Тот прошедший час заменился на новый — я говорю об этом лишь потому, что новые минуты раздумий стали также быстро лететь перед ее размышлениями… только я в случае не говорил, что так было всегда? Как бы то ни было — не всегда. Мы не можем чувствовать одно и то же так сильно, как когда-то, слишком чувствительно… а когда-то и вовсе безлично, однако вот еще одна незадача… сколько раз она будет говорить о том, чего в ней… попросту нет? Я не знаю, то ли от меня, то ли от своей правды это… но… но почему она хочет называть это… своим безличием? Что ее заставляет каждый раз лежать с потемневшими глазами, которые вот-вот как будто потухнут… и она останется так лежать навсегда?… Я слишком много повествую о том, от чего и мне, как тому, кто пережил все ужасное, и казалось, что ничто уже не даст мне сделать это… даст мне произвести в себе малую каплю слезы, которая повсеместно бы появлялась, когда я буду об этом говорить. Странно, но я уже не тот, кто сможет сказать пару слов об этом и перейти к следующей фазы события… — зачем тогда вообще об этом говорить, если самому не будет интересно это делать? Моя жизнь — это и есть то повествование, которое может идти хоть бесконечно, если вы, конечно, захотите пролистать сначала с самого начала, а потом с самого конца — это ничего себе как много… но ради чего же это было сделано? Ради себя. И ради того, чтобы понять, что тот прошедший час, начав говорить именно о нем, заменился на новый, и будто все осталось таким, будто я продолжу… будто я буду снова говорить о Рикке, говорить о каждой минуте, в которой она находилась… но… но все же… как бы мы мне повторить одним слова… как бы то ни было… не говоря уже про нее… нужно хоть разок понять или поинтересоваться… а лучше и вовсе спросить… как проживал за это время и сейчас наш обстоящий мир…? Как сейчас проживали те, о ком было мало сказано речи? Как сейчас проживал тот, кто остался за той дверью… за комнатой Рикки… и что он… точнее она… сейчас делала за все это время того дня всей мрачности, печали… и горя?...

Тут не нужно предполагать, о ком будет в сегодняшней манере речь, — правда ли легко понять, о чем я захотел вот так неразобранно дать немалый намек? Все это время ее бабушка, бабушка самой Рикки, сама Накано-сан, находилась на кухне, что-то делала, как ее первоначально для времени руки были заняты какой-то кропотливой работкой, которая была не такой интересной или замораживающийся для продолжения для нее самой. Ее продолжение жизни… нет… как-то не подходит… все-таки я про то, чем она занималась, а не про то, как будто это осталось ей жить пару минут… — ну и глупости, потому и нужно сказать, по большей части, получше и намного проще — то время для нее ничего не стоило. Никто не платит за него, как в фильме про время, но в те минуты для нее показались неудовлетворяющем и крайним, что и казалось, что она их тратила не по назначенному своему ограничению того, чем она могла по-настоящему заняться. Как вам, но порой становится так, что ты готов злиться за то, что мог бы поделать, но потом спрашиваешь себя — «Почему же ты этого не сделал». Она также могла, только вот она этого не хотела. Странно, только вот, не перечисляя другие слова не из моей жизни, а жизни простого простолюдина, — это мы называем потерянностью двух выборов: либо то, что на самом деле является невозможным для нас, либо ничего, отчего нам будет еще больнее и неприятнее. Больнее, потому совесть никогда не может жалеть нас, а неприятнее… тут и так все очевидно.

Очевидным может быть только для меня, только для тех, кто ничего так и не понял… спросите, о чем же я сейчас говорю? Как вы думаете, о чем не я, а конкретно она сейчас должна думать… или вовсе что-либо она должна сделать или начать делать? Имея при себе умения не оставлять все без короткого значения, я имел в виду про то самое время… — что ей нужно сделать в настоящее время, которое никуда от нее не убегало… или, как я тогда сказал… начать делать? Делать сама она ничего не собиралась — какой от этого толк? А если что-то говорить про мысли… то сами как считаете, о чем она без остановки может быть зациклена? Чем она может другим заниматься, кроме думать о том, что, несмотря на этот день, приходящий раз в год, приходящий в одно одночасье всего ужасного, всего мрачного… но когда-то сможет быть там и что-то спокойное или слегка веселое? Тут и думать незачем, конечно же нет, раз для нее прошедшие девять лет… — а что они для нее значат? Наверное… наверное уже ничего. А если говорить о другом… то конечно же все ее мысли были о своей внучке… и вы можете быть правы… можете… быть… — можете? Может ли в тех ее мыслях находится переживание за нее? Если да, то все же... что это могло значить? Что значит в этих словах… значить? А именно в тех словах могло значить то, что она успела это сделать еще как давно, и тогда, пару минут назад, не прекращать волноваться за того, кто так и не приходил в себя, так и не приходил из сильнейшего дождя обратно к себе домой, так и не приходил и не еще раз приходил… а сейчас пришла… вернулась… но что-то ли смогло поменяться? Накано-сан успела всего лишь посмотреть на нее… да и сказать что-то еще… пока вновь большее не видела… да и вмешиваться в ее одинокое пространство тоже не хотела. Ни слова больше — она смогла лишь почувствовать каждое чувство собственного переживания, волнения, тряски, что все может оказаться трагичным и даже то, что с ней все-таки что-то смогло случиться… только вот еще одна незадача… только вот еще одна не разгадка, ломающая все значения своих раздумий… — она не об этом думала.

Безусловно, не доказывая ничего обратного, ее бабушка не могла думать о ком-либо, как не о Рикки, — должно уже самому стать очевидным вариантом исхода дальнейших событий, чтобы не перестать волноваться за собственную внучку, которая с самого утра была не такой, какая всегда была… которая по сути всего должна являться жизнерадостной, которая всегда добивалась того, чтобы оказаться наконец, спустя стольких сил и стараний счастливой… — а разве она… разве сама Накано-сан посчитала это как неожиданным сценарием, придуманным судьбой печальной девочки? Каждый год конкретно в этот день ее переживания длились до конца этого несчастливого дня, какой бы Рикки не была вчера радостной или готовой к завтрашнему дню… это все было еще каким бесполезным и бессильным по воле сверхъестественного случая. Увы, все хорошее может поломаться из-за одного плохого — и это плохое было каждый раз одним и тем же. Одним и тем же сном… очень страшными сном. Каждый год было все одно и то же, и хотел бы сказать, что это действительно не так, что такое попросту и вообще гипотетически или физически не может быть… но оказалось, что наш мир то все же простой… а вот сущностей, которые не были такими, оказались всего только два и то один это знал, а другой никогда бы не смог даже подумать об этом без помощи того же сверхъестественного и недоживого человека, если он когда-нибудь захочет сделать это время потенциально не идентичным и уже больше не таким простым — ему все равно придется обо всем признаться. Мне однажды придется обо всем признаться, кто же я такой… кто же она такая. Никто не сможет напрямую сказать, что в этом мире, находящемся в непохожем для мистики и не только измерении, как и во всей вселенной, есть доля того самого непонятного и сверхъестественного, что мы могли бы видеть в комиксах о великих героях, которые носят плащи и маску, скрывая себя как истинную личность всего происхождения.

Каждый год, повторяя эти слова вновь и вновь, не веря в это самому, тот сон Рикки… он воистину всех ее сопротивлений приходил и рушил ее планы на день, когда он мог быть идеальным для всех ее нереализованных планов. Каждый новый и, возможно, день мог быть более веселым, более развлекательным как для нее самой, так и для самого себя… каждый год… и в правду все было одно и то же. Одно и то же в одном человеке. Каждый раз, каждый год, ровно в ровный месяц… ровно в ровный день. Мрак, который нельзя было никаким способом или решением остановить, печаль, которую невозможно долго скрывать в себе, показывая всем с точностью да наоборот, где каждая попытка скрыть это становилось безуспешной… и потерянность того, что раньше то ли было, а сейчас то ли уже не скажешь этого в целом. Так было еще много перечислений, я же мог просто назвать вместо всего этого сожаления не имеющие в себе вины девочки, вместо всего назвать всем этим ее же огорчением на свою жизнь или же назвать все это простым для себя состраданием… — я могу так долго перечислять, все это и так говорит о том… что это было… и всегда будет. Это было самым ужасным, что могло быть в ее жизни, когда в одной счастливой душе убираешь его же прилагательное, осознавая, что без этого жизнь Рикки… состоит из ничего. Это было, как ничто иное, потеря своего яркого на всем прекрасной Земле счастья. Только оно. Только вот что нужно помнить. Счастье… это всегда будет главной причиной, которая меняла ее не только раз и навсегда… но и навечно всех своих бед… и всех своих чувств.

Ее бабушка тратила минуты вместе со своей внучкой на собственные же без разглашения друг для друга размышлений, только если в то время Рикки думала не о том, как спасти себя от этого, то Накано-сан… она… она не могла еще столько лет думать лишь о том, что с ней всегда будет такое… она не могла каждый божий год понимать, что все хорошее… кажется простой фальшивкой в ней… будто она и может быть счастливой… а будто уже не кажется, что это на самом деле так. Она верила, что однажды это сможет прекратиться… прекратиться такая ложь, которая приносит вместе с собой лишь беды и ужасы, лишь слезы и прискорбия, — она хотела перестать видеть это в ней… видеть, как Рикки сможет окончательно преодолеть барьер и начать последний раз реветь, потому что поймет… что может начать плакать только от того, что она будет счастливой… но что… что для этого нужно сделать? Что нужно отдать в жертву раскаленного приношения… или как… как все-таки утихомирить навсегда одну болячку в одной прекрасной девушке, чтобы она больше не появлялась в ней и не собирала с собой все остальное? И если вы думаете, что она в тот неотъемлемый час сможет разгадать это… то что вы сможете сказать, если скажу, что она… она… она пытается найти ответ с самого начала всей этой трагедией? Всех девяти, черт возьми, лет? Она ни каким образом не была готова спрашиваться с этим… она… от своей же старости и от мглы, всасывающейся также в ее же сознание, когда она пыталась от него избавиться внутри Рикки… она была бессильна, чтобы помочь ей. Помочь своей последней живой и родной внученьке, которая была единственной из всех един или единой в ее оставшиеся жизни. Ее помощь в первые годы автокатастрофы и гибели своих родных, любимых и близких для тогда шестилетней девочки, родителей, действительно давала значимый результат — Рикки еще приходилось понимать, что ее бабушка, как Накано-сан, являлась последним, что у нее осталось… и она тогда, будучи еще ребенком, переживший самое страшное в своем детстве невзгоду, хотела всего лишь почувствовать искреннюю поддержку от этого последней живой души, которая могла всегда быть рядом с ней. Запомните эти слова, они еще смогут повториться, когда дойдет до этого время. Она, к несчастью, не скоро придет, но придет, как то, что и окажется чем-то другим, чем сейчас.

Тогда, в первые годы, все шло хорошо… пока те старания всегда быть рядом с ней, со своей родной внучкой… все постепенно и постепенно не ослабевали. В какой-то момент, не замечая этого, та пустота в Рикки менялась, и те старые старания, которые тогда работали и были действительны… уже не были действительны и попросту не работали. И чтобы суметь ей помочь вновь стать тем, кто бы каждый хотел видеть ее… всегда видеть ее счастливой, видеть ее радостной, видеть ее прекрасной… и любимой… должно прийти новое направление помощи. Должно наконец в один период самого ужасного прийти решение… которое сумеет все изменить. И тогда я говорил близко по этому значению… то и сейчас скажу… что это должно произойти не только раз и навсегда… это должно произойти раз и навечно.

То, что изменило бы все с ног на голову всех будущих тяжестей, в которых могла бы находиться сама Рикки.

То, что раз и навсегда сможет все поменять в том продолжении истории… в том продолжении совсем не такой для продолжения не печальной истории, которая не должна быть такой… в том продолжении совсем не такой необходимой для этого, вовсе мрачной для продолжения каждой новой и продолжающей отныне секундой истории…

Счастливой истории. Она должна быть счастливой для нас всех и вся историей. И должна быть такой всегда. И то вновь, не повторяя одинаковый смысл, навсегда.

…

…

Это время могло продолжать идти вот так, ничего в себе не изменяя, никак этому не стимулируя. На улице, уже никуда не уходя, светило солнце, уже так ярко, как всегда было телом… однако сейчас оно слабо попадало на окна их дома, что не так ярко можно было заметить, когда на кухне, как и вовсе в другом месте жительства, было не так темно, но не так светло. Занавеси укрывали их от яркого свечения, которое пришло, они были повсюду, небольшие края светились сильнее, чем все остальное, что осталось видимым, но казавшиеся все еще, что ни делай, темным. Накано-сан сидела, видела, как можно было сделать помещение более виденным, только как и она, так и сама Рикки, с самого утра привыкли к тому, как было изначально слегка темнее простого дня, а затем простого дня… но никак не обозная это тем, какой сегодня был день. Она будто слышала, как стрелка на часах все шла и шла, как секунда шла за секундой, и она, сама старушка, не замечала этого, как просто сидела… и думала. Думала… если мне суждено это повторить, то просто размышляла обо всем, что только было… — и знаете, в такой поре невесомого безразличия своих возможностей, как бы она могла выбрать лучшее решение, как поменять все с одного момента в другое, как я хотел бы создать что-то интригующее, однако получиться ли у меня?… Не знаю. Ведь сейчас в тех раздумьях была тишина, да и сейчас, как будто ничего не поменялось… — она была такой… но зачем-то все же я заговорил о том, что должно после этого произойти? Оно и произойдет — это случиться… пока в один момент времени… все мгновенно может не поменяться.

Такой день приходит раз в год, чтобы целый день слышать… чтобы ничего не слышать: ни разговора со своей внучкой, ни ее радости, что в этот жаркий денек она может сделать многое… как не только вновь прогуляться, как просто спокойно побеседовать со своей бабушкой или с тем, с кем бы хотела. Это словно так прекрасно было всегда видно, но почему-то именно в тех возможностях… постоянно за постоянством все портилось. И в ту же секунду, когда Рикки имела изначально после многих моих стараний вернуть ее прежнюю возможность сказать мне… сказать… сказать перед тем, как я уйду… что… что просто… что просто хотела бы со мной остаться… и чтобы я… чтоб я больше никто здесь… не уходил… и самое главное… — не уходил от нее. Сколько боли в тех словах и несделанных действиях, которых она так и не совершила в реальность. Наверное, это будет уже поздно об этом говорить, я мог об этом поговорить еще в тех расцветающих осознаний внутри самой себя, но что именно не даст рассказать про то… что она якобы считала в себе ошибочным решением? Тогда она еще не понимала, что же будет, если меня больше не будет рядом с ней… — результат на ее же лицо. И меня нет рядом, и больше не будет рядом с ней и всего хорошего… всего того самого жизнерадостного и еще прочего всего, что может только быть. Вот так… вот и все, что могло бы его иметь в смысле ее понимания не только жизни, однако и чего-то еще, чего не было.

…

Я же хотел создать ту интригующее событие, говорил, что что-то в одно событие времени все мгновенно поменялось, — где это все? И, возможно, будет правильным назвать… что это вовсе будет? В таком перелетном от изменений, которых не было, мрак не давал Рикке в ту же секунду дать ей встать с кровати, продолжая там валяться с самого начала нового дня, уже не думая о том, что было сегодня, пока это сегодня не превратиться в вчера… пока она сама не поймет, что на дворе появится рассвет, а не уходящий в темноту закат. Стоит сказать, что она с самого сегодняшнего утра не желала что-либо делать, брав в исключение безотказную обязанность встретиться спустя снова год со своими родителями… сделать все намного ужаснее вместе со своими слезами… и вернуться домой… порой даже не думая, как ей это удалось и благодаря кому. Она всегда ничего не делала, как распускала свои руки на кровать, смотрела на потолок, видя там только свои мечты и свою боль, и в эту малую часть ей всегда позже становилось легче. И в правду легче… только вот сейчас… спустя всего лишь больше часа… не ожидая ничего серьезного… не ожидая ничего подобного… не ожидая вообще от находящихся пустоты и тишины ничего… спустя столько времени, ни меньше, но и никак не ясно, больше ли… издалека от кухни, где сейчас расположилась до сих пор ее бабушка… начал издаваться звук. Он был тихим, это не было чем-то другим, как просто скрип, поначалу идущих безукоризненно тихо… пока все вовремя поменялось, когда он усилился… когда он продолжался… когда все это шло недолго, пока он не закончился. Та дверь… которая казалась запертой на сегодня навсегда… которую никто не тревожил и мало ли кто еще о ней мог вспомнить… открылась… Именно та дверь… которая открыла не случайно и никогда уже не просто так, стала все сильнее и сильнее отворяться. Это была та дверь комнаты, в которой находился лишь один человек, который не давал никому надежды на то, что он отсюда захочет выйти… который все же это сделает. Он уже сделал это. Уже никак тогда не веря, что это может вовсе произойти, Рикки сделала это, открыла ее и смогла выйти из своей наполненности до самой тьмы комнаты, за прошлые годы не делая этого, никак не приближаясь к наилучшему результату того, чтобы преодолеть то, что в ней оставалось до сих пор. Та дверь распахнулась перед самой бабушкой, слегка отдаленная, но все равно видящий все-привсе, она сразу посмотрела туда, что стало отворяться перед ней… и видеть… определенно… безусловно и никак не считая, что ей может прямо сейчас казаться… лицезреть, как ее внучка больше не находилась у себя. Не ее внучка, а тот, кто за все эти дни и за всех стольких пройденных лет сумела совершить то, что ей не никогда удавалось… до сегодняшнего момента.

Тут может быть множество причин, почему Рикки захотела это сделать — к чему так сильно уделять на это внимание? Было много чего, о чем можно было улицезреть самому… — их не было. Серьезно. Разве что-то было до того, как она увидела, как мертвое тело… оживило и встало перед открытой дверью? Она действительно могла выйти по мелким причинам, вплоть до простого похода в туалет, и много еще чего, что может прямо сейчас быть… но… однако… может ли это все-таки им быть? Для ее бабушки, как для Накано-сан и только для нее, это было невообразимым, что сама встала в ступор, лишь потому, что, даже чего-либо и хотя… Рикки все равно не выходила из своей недоберлоги, а сейчас… она не хотела ничего, что могла сделать побыстрому и обратно вернуться. В своих мыслях она ничего не чувствовала, даже тогда, когда что-то могло бы отвлечь ее от этого — этот процесс невозможен к тому, чтобы когда-то это смогло произойти, тут уже не будет ничего другого, как она уже не собиралась что-либо по-быстрому сделать и вновь вернуться к себе, когда завтра окажется совсем другим днем, где все явно в ней, в ее сердце, колотое от больших ран собственных чувств, изменится. И все это могло еще иметь в себе название простым случаем недоразумения… пока она не направилась на кухню. Ничего бы снова… только вот она направлялась туда не ради чего-то… а к тому, кто там находился. Кого она видела и не пыталась не заметить.

Делая маленькие шажочки своими ступнями, окутанные недлинными белыми носочками, не сняв их за все время, как не переодев вовсе всю свою одежду после возвращения домой, так и свой же сарафан, все еще нося его и все еще остальное на себе, надетое тогда утром, ее ножки босиком вместе со всем своим телом подходили к своей бабушке. Рикки подходила все ближе и ближе к ней, когда та с непонимающими глазами смотрела на нее, не понимая, почему она здесь… что заставило ее выйти отсюда… к какому случаю… и главное почему все же она направляется прямо сейчас именно к ней, видя, как не просто так она вышла из своей комнаты… ради чего-то сделав это… но вопрос за вопросом… ради чего же? Первые секунды она сама не верила, что ее внучка сама захотела исправить в себе убивающий внутри нее гной, что направлялась к ней, сама не понимая, зачем ей это было нужно, как сама Рикки смотрела на пол, никак не поворачивая свой взгляд к самой бабушке или куда-то еще, кроме самого низа, не давай пока что никакой догадки или какого-либо ответа, что же с ней сейчас происходит. И так было видно, что с ней происходило, только от этого то ли лекарство, то ли что-то еще связанное с этой пропитанной пустотой решением, никакого, увы, еще не могло найтись… но… все-таки… все-таки стоит ли этого вообще делать? Хоть она не поворачивала свой взгляд… ей словно казалось, что она пыталась посмотреть на нее… и в одну секунду… слушая каждый ее шаг… остановившись перед ней… возле входа на кухню… она это сделала, как ее глазки посмотрели взаимно на другие, глядящие на нее саму, но как бы они не были долго повешены друг на друге, Рикки быстро его опустила, не сказав ни слова, как и сама бабушка, которая не могла найти момента, чтобы спросить ее. Она была хоть и сейчас готова попробовать сделать это, и у нее точно это получиться… только какой будет от этого толк? Спросить ее… и что? Сможет ли она заставить ее этим вопросом сказать хоть что-то? Каждый раз, когда этот день приходил, Накано-сан… для нее было лучшим способом сделать лучше… это просто молчать и ждать, когда Рикки сможет вернуться к себе… только сейчас… что ей стоит лучше всего сделать?

Когда та секунда ушла… в ней не появился новый шорох… но появился новый от нее шаг… как она перестала стоять на одном месте, не понимая, чего она хочет, когда сама знала, что слева от нее находился кухонный диван, расположившийся около кухонного стола и одного небольшого стула, на котором сейчас и сидела ее бабушка, не отводя свои старые очи от нее самой. Рикки не посмотрела на то, куда молча, все еще ничего не говоря, медленно подошла к тому мягкому дивану, чтобы сесть. Она сделала это не особо ожидающе, села на самый край, все еще дотягивалась до пола своими ножками, который был слегка холодным, и недолго так сохраняла свою позицию, как посидела и посидела, и поняла, что сидеть она не хотела. Потому, не поднимая свои глаза вновь, Рикки не так быстро легла, только не чтобы полностью, как все-таки вновь села, только уже упираясь на мягкую ручку дивана, расположив свои ноги к себе, чувствую сам диван, а уже не тот пол, начав их держать своими ручками, обнимая их, не давая им опуститься вперед, ибо там хоть и было свободное место, но она уже не хотела этого, потому как это дало ей опустить ее голову именно туда. Именно к своим ногам, упираясь теперь уже не телом об диван, а уже своим лбом об свои собственные колени. Она не могла в таком положении посмотреть куда-то, как на то, что было внутри этого промежутка ее ног и ее тела.

По ней, как по осмотру жалкого зрелища, было видно, что ничего не могло повлиять на это, чтобы хоть как-то объяснить, что она делает и что же ее заставило это сделать. Она вышла из комнаты, чтобы оказаться здесь не случайно… она что-то хотела… но еще не могла либо подумать, чего же она хочет, либо решиться на то, что она точно знает, чего же. Рикки продолжала так сидеть, не издавая ни одного звука, когда то общее молчание поистине шло случайно, а тишина окружила их двоих, и только глядя на нее, ожидая, что в один случай присущей решимости должно измениться… она продолжала быть внутри себя, ничего не делая, как молчать. Ее бабушка понимала, что лучше ничего говорить, когда я говорил, почему же, но у всего был не только один повод, чтобы иметь в себе причину, ибо все казалось таким же безуспешным, как прошлые годы, пытаясь избавиться от всего этого мрачного в ней, — она ждала… ждала, когда все наконец сможет объясниться, ждала, что то, почему она захотела оказаться здесь, нежели у себя, где она могла проводить часами, не выходя ни к свету, ни к чему-то еще, не намереваясь все это время чего-то добиться в своей душе, как лежать… как делать это еще столько времени, не говоря себе, почему она готова так продолжать лежать, исключительно лежать на спине, смотря на потолок, ничего не видя в нем, не взяв уже в пример ее мысли, как я тогда говорил, но стараясь из него найти что-то большее, чем простая высота собственной крыши.

Рикки понимала одну вещь, которую не понимала много лет… только вот дело… что раньше этого не было. Не было чувства, что все кажется несказанным, что все казалось тем, что так и останется внутри нее, не сказав этого кому-нибудь еще. Ее мысли могут навсегда запечататься в ней, так и не сумев их произнести. Это была последняя грань, как она сумела себе сказать, что она больше не хотела этого… как она… она… она уже, после стольких мучений, благодаря собственным мыслям и собственной совести, не желала в своей жизни хранить в себе то, что она готова оставлять засекреченным столько времени… как столько месяцев и даже лет. И та совесть проснулась после полгода с начала учебы, как считала, как уже принимала это как факт, что это было последним решением исправить в себе свою жизнь… и если бы не получиться… то и не будет смысла говорить себе, что она кому-то поистине нужна… как в один день все изменилось из-за одного ученика, никак не по случайности ожидая, когда она сможет первой пойти с ним на контакт. Из-за одного человека, кем являлся ее неслучайный и при этом с никакими случайностями необыкновенный сосед по парте.

Рикки понимала всего только три вещи. Как ее жизнь все-таки продолжалась. Как она бессильна перед собой, чтобы одолеть саму себя. Как и то, что она больше не хотела ничего в себе скрывать, как хотела все это выплеснуть уже никакими слезами, а уже своими словами, где она никак теперь не будет жалеть себя, если что-то не смогла все же сказать или промолчать. Это было тем, что должно наконец приобрести свободу… — это было тем, чтобы Рикки смогла признаться обо всем с самого начала и с самого ее завершения конца.

Это время спустя долгого и даже больше часа времени пришло, чтобы перестать ничего не произносить и что-либо прятать внутри себя до конца своих дней от всех. И даже от самой бабушки, которая суждена все знать… но долго не знала. Почти что с самого первого дня учебы. До этого момента. От самой ее, как от единственного и родного человека в ее жизни, и до того, как тот единственный и родной человек смог познакомиться еще с другим, слегка старше ее на шесть, либо больше, либо меньше месяцев. Который успел закрепиться за сегодня, как тем, кто и является для нее тем самым ангелом-хранителем.

…

…

…

— Когда пришел первый день учебы, я впервые почувствовала, что старшая школа… сможет многое во мне изменить. Порой так всегда казалось во всех романтиках с счастливым концом, как все происходит именно там, когда люди успевали повзрослеть и им открывалась новая ступенька счастливой жизни, дальше пойдет так, как они сами захотят. Я помню, что еще тогда давно верила в это, чувствовала… чувствовала себе такое, что, когда это сможет ко мне прийти… я тоже смогу также стать такой, как там… ждала, когда нужный час придет ко мне и все может измениться в моей жизни во все хорошее… но не могла смириться с тем, что в прошлом я всегда была для всех лишней и считала, что я просто готова об этом мечтать всю жизнь. Тогда я также думала, когда наконец дождалась этого нового дня… — это день первого дня учебы в старшей школе. И ведь уже оказавшись около школьных ворот, когда ученик за учеником входили внутрь, передо мной показался один такой. Он посмотрел на меня, я… я это сразу почувствовала… только сама не помню, посмотрела ли я ему в ответ глаза… или нет. Я тогда сразу почувствовала что-то… это было что-то знакомое, что не было у остальных, которые были рядом со мной. То… что… что тоже было во мне, будто… будто мы были с ним похожи. Я думала, что это было простым совпадением, и я просто была той дурочкой, которая напридумывала себе такого… — Рикки тихо и вместе с этим разок хихикнула. — А оказалось, что оно захотело все сделать по-другому. Кто бы уже знал, что я смогу каждый учебный день чувствовать это перед собой. Даже не знаю, как тогда я бы смогла себе сказать, что тот мальчик… не то что будет в мой классе… а вовсе будет учиться рядом со мной, прям слева от меня… на краю класса с ним. Когда… когда мы начали знакомиться, все внимание будущих одноклассников и одноклассниц было только на нем, другие частично слушали остальных, кто говорил о себе… но не меня. Как только я начала представляться… никого это не стало интересовать, чтобы что-то узнать обо мне. Им не было интересно, кто я такая, и даже сразу показали повод… что я никому не интересна. Они… они уже успели сдружиться, уже успели собрать круг общения, успели собрать туда новых членов… пока я… я снова осталась одиночкой, кому нет никому дела, да и которая была далеко от всех, даже… даже не смотря на меня… как… как на добродушную подругу. Я тогда подсчитала, что все уже кончено… все станет таким же, каким было всегда, что я… я… й… я снова останусь никому не важным человеком класса, кого… кого попросту забудут и не будут обращать внимание… не будут слушать или вообще видеть. Все, что я тогда могла сделать, это сказать ему… тому мальчику, который сразу оказался для меня совсем другим и не один раз посмотрел на меня, как ему не повезло, что все стали цепляться за него… а вместе с этим всего лишь пожелала ему хорошей и дальнейшей учебы.

«— Тяжело быть, наверное, популярным. К тебе тянуться люди, даже фанатеют от тебя. Мне остается только завидовать. Но даже так, надеюсь, что мы сможем подружиться)»

— Я понимала… что у меня не было другого выбора, чтобы с кем-то иметь знакомства… с улыбкой хотела показаться ему хорошей и доброй девушкой… И я ждала от него ответа… ждала пару секунду… и когда он столько же не реагировал на меня, будто не хотел со мной иметь вообще дело… я еще сильнее стала переживать за себя, что я останусь такой же незаметной на все время учебы… какой всегда была во всех годах тогда учебы… навсегда…

…

— Но затем…

…

«— Надеюсь… Еще как)»

— Он… он протянул мне руку… он… он с самого начала был безэмоциональнен ко всем… не обращал ни на кого внимание, когда до того, как мы сели по местам, уже говорили о нем… но именно сейчас… он… он… он посмотрел на меня с улыбкой и назвал снова свое имя… в знак уважения… для меня…

«— Танака…»

— Кайоши…

…

«Она незамедлительно ответила тем же, пожав мою руку.

— Накано… Накано Рикки.»

…

…

— Я… тогда тебе об этом не говорила, бабуль, как я смогла познакомиться с удивительным во всем белом свете человеком, который не оставил меня без того, чтобы познакомиться и начать быть с первых уроков друг для друга не знакомыми… а уже приятелями, который… который оказался не таким, каким его все представляли… не говорила тебе все это, каждый раз в лицо говоря тебе ложь… что все было со мной хорошо, что все будет так всегда… говорила, что со мной было лучше некуда… Я… я не хотела, чтобы ты волновалась каждый мой учебный день, чтобы ты не волновалась, когда со мной что-то могло произнести, понимая, как это может повлиять на тебя и на твое состояние. Ты всегда делала в моей жизни хорошее, а я вот так с тобой поступаю… Прости… прости меня пожалуйста… забудь про все мои извинения… сейчас сумей простить меня за все, за что мне придется долго тебе извиняться… Прошу…

…

Первое, что должно прийти на ум в такие слова, будто еще какие знакомые, какими они и были, — это непонятность. Непонятность простой вещи, но все же пришедшая спустя столько времени. В первых днях учебы будто все было замечательно… только вот одна правда была с самого начала скрыта от всех. Она и не говорила, тогда она не считала это как важную часть, чтобы это как-то проповедовать… — кто бы знал, что сейчас… это окажется совсем другим как по значимости, так и по тому, что будет вместе со своим горем это вспоминать. Все то, что с ней происходило, было ли это хорошим или плохим… она скрывала в себе до последнего случая, чтобы начать винить себя за это. Ее бабушка, как никто другая, как Накано-сан, все это время не только внимательно слушала ее, но и смогла понять каждое ее слово, каждое искреннее признание своей внучки, ибо она, как никто другая, как Рикки, делала это из всех своих сил, чтобы перестать из-за этого страдать собственными слезами. Те слова… она никогда не представляла, как же она, теперь ученица старшей школы, все-таки по-настоящему познакомилась со мной, что наша друг для друга дружба… не будет ни в коем раз случайностью, что мы вот так встретились.

Она встала из своего стула, сделала это тихо, пыталась сделать так, когда хоть и казалось, что Рикки хныкала внутри себя, что это было слышно, будто призывала в себе выплеснуть все то, что она всегда в таких печальных и сострадательных чувствах и моментах выплескивала, она не оставила свою внучку продолжать делать это или вовсе дожидаться, когда все до этого дойдет. Накано-сан уже не ожидала какого-либо момента, она быстро среагировала, что не могла потерять шанс не оставить все ужасное так, как есть. Она без лишних слов присела рядом с ней, где было много места для этого, и даже когда села, того места все еще было. Она и в правду сделала это без лишних слов… но сейчас ей будет не повсеместно произнести никакие не лишние для своей пожилой искренности желания, чтобы их также, как и она, раскрыть.

…

— Ты прожила недобрую жизнь, я это давно знаю… знаю, для твоего утешения, с самого начала, и ты имела на это право. Ты всегда была сильной девочкой, которая никогда не сдавалась… только в один момент ты готова без сопротивления сдаться, когда готова часами стоять возле своих родителей. Я сочувствую, что они больше не с тобой уже девять лет, и знаешь, если ты хочешь, чтобы никто уже не скрывал друг от друга ничего, то… я сама готова тебе признаться в одном. Я тогда понимала, когда ты говорила, что все хорошо… что все на самом деле было не так.

— П… по… п-понимала…? — не выходя столько времени из опущенного взгляда, Рикки все же смогла его поднять и с шоком посмотреть на нее.

— Как по мне, это было отчетливо видно. Ты никогда не обманешь меня, когда я всю жизнь видела, как ты никак не могла завести в своей жизни ни друга, ни кого еще либо. Я не такая простая старушка, чтобы не видеть все по твоим глазам, которые пытались сильнее всего скрыть от меня правду, и раз ты делала это ради меня… спасибо тебе, внученька. Огромное тебе спасибо, что готова не забывать меня, когда придет мой последний час.

— П… п-пожалуйста… не говори такое… — от таких слов она точно бы могла расплакаться.

— Что ты, Рикки ты моя, я не хотела ничего плохого сказать. Ты прости меня, просто… просто мне тоже становится лучше, когда понимаю, что ты еще помнишь меня. Знаешь, я всегда тогда все видела… я все тогда понимала… но ничего, как и ты мне, не говорила… я всегда думала, что ты боишься мне сказать больше, чем просто могла бы сказать, и мне незачем брать от тебя твои извинения. Ты не должна этого делать, внучка ты моя. Я знаю, как тебе всегда было сложно, и раз ты смогла наконец собрать свою волю в кулак… то ты не должна уже молчать. Я хочу, чтобы ты наконец смогла мне довериться…

Она сама не могла долго скрывать, что сама молчала, когда видела, как Рикке было всегда плохо, больно и ужасно. Ее жизнь такова, что одно испокон веков останется в ней, что является неразрушимым мраком и собственной пустоты, — сама бабушка не это точь-в-точь понимала… но было некоторые сходства с тем, о чем же она думала и представляла… — это уже никак не важно, когда она хотела действовать и вернуть свою внучку… ее любящей от всего своего пожилого сердца. Что бы она не делала… она хотела и старалась помочь ей, всегда… вот прям всегда-всегда знала и делала все так, как было нужным, как не считалось несплошной ерундой или простой боязнью стать важной чертой для голоса или действия… однако чтобы это повторно сделать… чтобы вытащить ее из той ямы печали… ее больного горя и слез, которые приходили от своего прошлого… вся правда должна стать явной. Как истина должна превратиться в настоящую реальность смысла настоящей истины. Она была готова, чтобы наконец понять свою внучку, и должна услышать все, что должно быть считаться от нее рассказанным, и тем, что должно дать ей признаться обо всем.

— Скажи все то, что ты действительно хочешь мне сказать. Расскажи мне все, что так сильно тебя все это время беспокоило и мучило. Ты должна сделать это, Рикки… и я готова обещать… что тебе станет лучше… что ты… сможешь стать прежней… и счастливой.

…

…

Все стало совсем другим, все стало совсем неожиданным, что дало поменяться этому дню с одной части на другую. Я скажу это сразу, чем начать вновь медлить, я такой уж, и меня не изменить. Накано-сан не могла поверить своим глазам, не поверить в один случай подобного мгновения… как в одно время, как она не успела оглянуться или сосредоточиться… когда взглянуть снова на нее… только она сделала это не для того, чтобы увидеть, что ее слова оказались напрасной попыткой, как и я в своих, чтобы не достичь результата… она увидела, как ее глаза… как они… они смогли начать блестеть также, как всегда. Ее бабушка… она увидела, что в такой день… Рикки смогла поднять кончики своего рта наверх, перевоплотить из ничего в мимику… и улыбнуться. Это было ничего другое… как ее настоящая и хоть слегка сделанная, но все равно искренняя улыбка. Это не было иллюзией, ей не показалось и в ту новую реальность времени таким не казалось, как перед ней… как прямо сейчас, и как уже никогда показывала то, что пустотой в ее душе и не назовешь… как перед ней, перед ее самой, уже столько лет не надеясь, что однажды она сможет хоть разок ее показать, когда вся истина придет в один день и погубит самую добрую и самую прекрасную девушку, уже не обманывая никого, сказать и сказать больше никому, что она являлась настоящей, чем просто тем, что могло на один короткий промежуток времени показаться. Тот оскал, проявленный на ее лице… на лице беззаботной Рикки, оказалось достаточно… достаточно ради чего-то… однако чего? Лишь этим, сделав все так, как она только могла, она и показалась, что все уже не будет так, как всегда было. Было девять лет постоянного именно в этот день, именно также в этом месяце мрака, горя и того вновь перечисленной печали. Это уже было чем-то другим… и чтобы уже суметь ответить, ради чего она сделала ее… тут и не придется гадать. Она хотела попросту изменить все и свою собственную жизнь в собственном осознании, ради чего мы живем, и зачем нам всю жизнь прятать от всех свою боль, продолжающаяся губить нас, потому что мы не хотим ничего не исправлять.

Рикки уже не молчала, в том голоске, который казался еще недавно, а уже как давно, теперь не было всего убитого, что тогда могло показываться, открывая кое-как свой рот, чтобы тогда, проходя мимо нее, делая вместе с этим свои неаккуратные шаги, не убирая из виду, куда же она намеревалась пойти, что-либо ей в ответ или просто произнести, сама не понимая, что она хотела этим сказать, чтобы вовсе этого не слышать, чтобы больше не встречать это ни при каких любых обстоятельствах — она уже не собиралась закончить то, что будет далек от завершения. Тот взгляд, успевший тогда посмотреть друг на друга, как Накано-сан посмотрела на Рикки, а она на нее, остался позабытым пару минут назад, и когда пришел именно тот час, который с основания ничего не означал, начавший в неизвестную минуту для неизвестной для какого-либо ожидания стрелки, идущая каждый раз, ничего в себе не имея, Рикки перестала в себе видеть ограду, которая не давала ей обо всем признаться и больше ничего от кого-либо не скрывать. От того, кто должен все знать, кто должен был это знать с самого начала и знать то, что она начала говорить… но, увы, все дошло до пришедшей в никакую степень ожиданности того самого часа, пришедшего без предупреждения и того, чтобы что-либо в себе иметь и значить. Мы все боимся когда-то сказать того, за что мы либо поплатимся, либо получим свободу… свободу от всего, чего мы всю жизнь могли бы желать себе или кому-то, — не каждому человеку удастся шанс в один момент своей жизни уделить этому одну лишь минуту… и понять немногое, как она превратилась в результат своего же облегчения. Чтобы стать счастливым, нужно не иметь из себя ничего, но если все же имеешь это — отдай себе волю от этого без сожаления или несчастья избавиться. И по тому примеру, закрепившаяся в ее голове, как ниоткуда взятая идея придумать эту действительно философскую мысль, которая и поможет ей уже в новую секунду, пришедшая к ней тут же, Рикки захотела облить свою душу свободой и раскрыть то, что поистине находится у нее внутри. Раскрыть до конца свое пришедшее счастье, которое сможет расцветить лишь тогда, когда оно сможет убрать из себя все, что не давало ей этому сбыться. Убрать из себя весь мусор, который губил ее саму и не только. Но и ее организм внутренней себя, кто был другой сущностью внутри нее. Самой ее.

Хочу сразу сказать и предупредить о предвестии, что тот разговор станет искреннее всех прошедший за всю ее жизнь, и это будет правдой, если также сумею сказать, что она не только ничего не говорила о том, какова ее жизнь свой бабушке, но и не могла сказать, что это сможет оказаться больше, чем просто новость или приключение, которое случилось с ней. И говоря про ее жизнь… я имел в виду про ее собственноручную жизнь, которая и так всегда была открыта для всех, и даже для меня, и даже для Накано-сана тоже… а исключительно та, которая шла и будет еще идти, никак ее не останавливая, вместе со мной. Рикки захотела все рассказать ей не о себе, что могла не сказать, а о том, о ком воля будет меньше всего знать, когда она стала проводить с тем мало рассказанным человеком, не говоря попросту ничего о нем своему родному человеку, как хоть что-то, чего этого что-то отнюдь не было и видно, и слышно. То, что ее бабушка, которая должна все знать для ее спокойствия, не могла знать именно конкретно и, как тогда пронеслось, исключительно обо мне, — она сама смогла быстро осознать, о чем все это. Это не было тем, что она могла скрывать в своей натуре произведения… в ее словах был совсем другой персонаж… главный персонаж из всех главных, которые могли бы стать, если захотели бы, или, по ее главному акценту и требований, — герой. Она знала, почему ее внучка, как простая дуреха, захотела обо всем признаться. Все виной был и, наверное, останется простой на вид друг… простой… только ставший больше, чем он. У нее был лишь один такой — не будет уже удивлением, что им был я. И мое имя Рикки успела повторить, но для нового вступления не будет несложным его повторить. Меня звали Кайоши. А если все вместе — Танака Кайоши.

Она продолжила рассказывать то, что не рассказывала тогда и не рассказывала никогда — кажется, что все диалоги и будущие происшествия останутся без четкого понимания… но нет, — вы глубоко считаетесь не правыми. Я это сказал не потому, что их разговор останется без моего повествования… и знаете, перед всем, что может еще случиться, скажу быстро, нежели повторно суметь проболтаться. Если я сказал, что тот душевный разговор окажется им, что именно он и никакой уже другой в тот период времени и эмоций будет открытым друг для друга и искренним… то именно так я, как больше ни что другое, и предупреждал. Если когда-то, от нехотя делая это, пропускал это, то сейчас… история перешла в новую ступень, где невозможно уже своевольно что-либо от своего внимательного глаза пропустить. Тут не будет упущено ни одного слова, ни одна буква не исчезнет из толкования многих, как огромных скоплений количественных для произношения слов и того, насколько та искренность сможет оказаться долгой — очень… очень для понимания долгой, говоря все от первой буквы в алфавите А и заканчивая последней Я, не дополняя, насколько эта душевность в этом разговоре может достигаться по времени и сколько она еще может пройти. Для такого и время не будет жалким, а для вас — прочтение того, чем это продолжилось… и чем может закончиться. А конец будет с сюжетным поворотом — я сразу это вас вновь предупреждаю. Лучше приготовьтесь, иначе пропустите все важное или успевшее забыться в вас и вашего внимания забытое, что тогда сумело в больших, а если нет, то простых подробностях поведать от своего же истинного и неповторимого лица. Не нужно уже никуда спешить со слова к слову, с предложения к другому предложению, с абзаца до следующего, теряя при этом самую главную мысль, о которой я, безусловно, мог бы говорить. Этот разговор начнется также быстро, а вот конец… все зависит от вашего желания понимать, как и когда сможет завершиться эта основанная на далеком прошлом, как девять лет назад, история. Все зависит от вашего интереса, готовы ли вы продолжать тратить время на то, что происходило в их разговорных общениях и чем может, еще раз повторюсь, закончиться. Никто вас не заставляет, как я тоже, только сделаете небольшое одолжение, — сделайте это. Будьте готовы, и вы никак не пожалеете.

Пора вспомнить все, что казалось обыкновенным, когда сумеем понять, что мы многое потеряли в собственной жизни. Сумеем, и точно нельзя заменить этот глагол на «сумеете». Это не только про вас имеется в виду, но и вместе с вами, и про нас, как и про меня, так и все без всякого продолжения. В свои уже забытые, наверное, былые времена.

…

…

Если Рикки начала свое вступление, от которого, по большей части, многое стало зависеть, с первого дня, когда же пришло к ней побуждение сесть рядом к своей бабушке и вести себя точно не так, как бы она могла вести себя мрачно в такой мрачный же день, да и вовсе с первой минуты нашего первоначального знакомства, то пусть та минута продолжиться, только не такой, какая она есть, а станет часом и так далее, как это будет возможным. Это не должно быть малым, но не хочется, чтобы это могло быть и долгим. Может, они не будут этого замечать, однако тут не будет ничего серьезного или сложного для собственного понимания, — все же много чего в нашем общем прошлом могло произойти, и она точно не готова оставить это без своего внимания, которое на самом деле запомнило все необходимое и… — она запомнила все, что там было. До единого, хоть имея в тех воспоминаниях и короткие забывчивости.

— Мы тогда сразу познакомились и начали ладить, я… я даже не представляла, что это так просто сделать… и я… я даже не знала, что мне дальше делать, если что-то такое все же сможет случиться, и оно случилось… но этого словно пока что так и не стало нужным для переживаний. Мы начали вместе проводить свободное время на переменках… и… конечно, это было слегка труднее, чем ожидалось.

— Можно спросить, почему? — бабушка не понимала, что она нарочно поставила свои слова так, чтобы появился у нее вопрос.

…

— Кайоши был популярен во всей школе, каждый слышал о нем… ну и слухов тогда было, раз вспоминать. Эх… он сам, наверное, это понимал, а то, почему все так вокруг него сложилось, было действительно ошеломленным.

— И что же это было?

…

— Он… он отказался от высшего класса в другой, еще элитнее, чем наша, школе, и можно было еще как-то понять его: вдруг не захотел сразу подниматься по карьерной лестнице… хотя и это, притом, странно звучит, — но что сделано им, то уже, как понимаешь сделано… и все бы ничего… когда он отказался и от высшего класса в нашей школе. Когда я сама это услышала и убедилась… я сама не могла в это поверить, что он отказался от того, чего мы все мечтаем, у него был такой шанс… вот прям даже никто из нас не смог бы дождаться… а он его напрасно упустил. Намерено.

— А это какой класс? — Накано-сан поинтересовалась.

— Класс В. Он сдал вступительный экзамен на всевозможный балл, его сам директор школы пригласил и дал шанс пойти в класс А, а там, как можешь представить, еще всевышние люди… но…

— Теперь ты рядом с ним сидишь.

— В классе С. Слева от меня… на расстоянии меньше метра.

— Вот видишь, Рикки, как тебе на самом деле очень сильно повезло, что он отказался от всего и смог познакомиться именно с тобой)

— Ага. Можно сказать, еще как повезло) Так вот… — их разговор пошел совсем не туда, о чем Рикки начала свои слова, и она быстро возвращается обратно. — Проходили уроки, также и перемены, и мы начали сидеть вместе и есть за компанию свои обеды… — Рикки еще сильнее улыбнулась, при этом засмущалась. — П… помниться… все хотели тоже с ним проводить обеденное время, хотели с ним поговорить, показаться хорошими людьми и попросту подружиться, чтобы иметь тоже такой шанс иметь знакомство с такой звездой школы. У него было друзей, поэтому все сразу накинулись на него и верили, что все у них получится. Его попросту тогда окружили… и он просто сидел на своем месте, никак их не реагировал… а я… я всего лишь то видела… как он хотел, чтобы все это смогло наконец прекратиться. Даже не знаю, как он мог вообще так спокойно все это время сидеть и не говорить ни слова… — да уж… жалко было его тогда… и ведь именно в следующую минуту я подумала над этим… и… и я захотела ему как-то помочь… и попросила его об одной помощи…

Она слегка подзабыла, что сказала не особо так. Это не было помощью, чтобы вот так откровенно сказать, а от ее же слов дельце, сказав впервые тогда настолько смущенно, как просто боялась это произносить в виду того, что она никогда об этом не просила, да и находясь возле десятком одноклассников и прочих одноклассниц, смотрящие только на него.

«— Т-танака, не поможешь мне насчет одного дельца…?»

— Я… я думала, что зря старалась, потому что с таким шумом от одноклассников… мой голос будто был попросту ничейным, а еще то, что я произнесла не так громко, когда я не могла собраться силами, чтобы сказать это уверенно или по-другому, я могла вовсе не ждать ничего… только… только… Ты представь, бабуль: среди всего громкого, вот прям всего-привсего, что я сама даже не слышала, что я ему сказала… он смог откликнуться. Он… он сквозь остальных… посмотрел на меня… встал… подошел ко мне… и… и спросил…

«— Что за дельце?»

— И что же за такое дело у тебя все-таки было? — бабушка от интереса спросила ее.

— Да вот весь мой план заключался в том, что не было никакого дельца) Я же говорила, что хотела хоть как-то оставить его одного и увела его в самое тихое в школе место. На крышу.

— Как на крышу? Разве можно туда как-то попасть? Я всегда думала, что нельзя, да и нам в молодости не рассказывали, что можно.

Тогда, спустя время, высокая улыбка Рикки превратилась в обычную, простую, когда она не могла столько времени уделять ей, но сейчас она снова появилась, и, глядя на свою бабушку, она еще сильнее улыбнулась, имея при себе особый козырь в виде ответа.

— В том и дело, что никто не запрещал, и при этом никто и не говорил) Я трижды проверила это, дабы мало ли кто мог мне за это помахать пальчиком и сказать: «Так нельзя!». Как видишь, я в порядке, и со мной пока что ничего плохого не произошло. Я берегла это местечко, потому как была там до того, как начнутся учебные дни, — оно было классным… нет… оно… оно было прекрасным и удивительным, чтобы беспалевно и без лишней огласки там отдыхать. Я ведь и в правду с самого начала понимала, что мне все-таки придется проводить время там одной, если так и ничего не получится…

— И… что сейчас?

…

— Хех. Я даже не представляла, что смогу сразу рассекретить такое волшебное место с открытым небом кому-то. И отведя его именно туда, я хоть чутка боялась, что зря это делаю, что… что его смогут от меня отнять… но знаешь, бабуль… сделав это… я уже нисколечко не буду более того приближаться к таким мыслям, и, зная Кайоши… теперь точно понимая, каким он может быть, могу за это не волноваться. Это местечко окажется для нас уединенным навсегда. И знаешь еще что, бабуль… — Рикки это повторила. — решившись на это… я поняла сразу нашу общую схожесть. Вот так быстро, к удивлению.

— Схожесть?

— Да. То, что мы были схожи друг с другом.

…

— И что было в ней?

…

— Мы оба любили тишину, любим слушать звуки ветра или просто его чувствовать. Это как-то, в основной своей части, стало не только мне нравится. Мы оба с ним были теми, кто хочет спокойной, однако, к счастью, провести свободное время, не слушать никаких громких разговоров и много еще чего. Мы оба хотели спокойной… и… и счастливой жизни. Именно такой. Вот слушая тогда беспорядок в классе и то, что мы сумели оказаться там наверху… наверное, я сама видела, как ему полегчало. Это было классно, и с тех пор ничего не изменилось, а многие так и будто уже не хотят понимать, куда же мы каждый раз исчезаем и уходим в обеденный перерыв)

…

Рикки пыталась в подробностях рассказывать все, что считала признанием того, что скрывала, — такие простые слова… однако сколько же она сумела их прятать в себе. Они действительно были повседневными, как вообще можно их назвать чем-то страшным для скрытия? Не каждому дано понимать, что же это может по-настоящему означать, Рикки являлась той, кому, как видите, потребовалось спустя время посчитать это самым важным… и не только посчитать, да и мне уже не придется говорить, что она что-то из-за этого поняла, либо вновь осознала, или познала… — лишь призналась. Она лишь пыталась сделать это, только ей все равно не получится рассказать все, что по-настоящему тогда произошло: то, как сама хотела после своих действий, как она, держа меня за руку, не отпуская до того, как мы сможем дойти или как тогда было — добежать до крыши, уйти в класс, оставшись одной, якобы «не мешая мне», что мне еще как не хотелось, чтобы это действительно произошло. То, что нас слегка ждало после возвращения обратно в класс, — это было не таким важным, такое событие взяло в себе какие-то жалкие пару минут и все, чтобы захотеть об этом признаться своей бабушке, что это смогло произойти и потратить как свое время, так и ее тоже. И как бы она сейчас не продолжила… это и в правду было классное время. Было прекраснее всех, ибо этот день дал всему началу. Может, тогда или когда-то я повторял это раз за разом, и сейчас словно приходится говорить одни и те же слова… только вот все это состоит исключительно в этом и в больше никакой подсказке нашего прошлого, что уже произошло… и нашего будущего, что еще сумеет произойти.

Рикки быстро продолжила слова, несмотря на небольшую остановку, она не окончила.

— Позже первый для нас совместный обед закончился… и закончился учебный день. Вот как будто произошло много чего, но как будто прошло так быстро, что даже не знаю, что могу еще сказать. Я тогда думала, что школьные ворота окажутся местом, чтобы с ним попрощаться, так как ни я знала, где он проживает, ни он не знал этого, хотя можно было нам друг другу поменять, откуда мы все-таки шли… только никто, возможно, не скажет, совпадением ли это было или нет, когда ему потребовалось пойти туда, куда и мне. Было чувство, что он… он провожал меня, будто… будто он и вовсе не скрывал этого, но будто и не говорил, что так, будто… будто я что-то из его слов смогла новое понять о том, что будет дальше со мной… и с ним. Мы слегка поговорили с ним за пределами школы немногом, вероятно… мне в действительности как-то приятно вспоминать, что он впервые, когда мы начали прощаться, а ему нужно было по другой дорожке, назвал меня по имени. Кайоши сразу сказал мне… он.. он дал мне отчетливо понять, что он за один день знакомства считает меня своим другом… уже. А я то думала, что ради этого… ради такого лучшего момента, чтобы сказать это друг другу, необходимо столько времени знать все друг о друге и потом уже как-то начать сближаться к этому вопросу… но потом... совсем позже... он признался мне открыто, что сам редко принимал в своей жизни людей как друзей, сам не понимал, в чем заключался смысл, что мы по-разному понимали, что такое настоящая дружба.

…

— Так шло несколько дней. Скажу честно, как помню, все было хорошо, мы еще лучше ладили, знакомились, рассказывали о себе и частично привыкали к нашим общим отношениям, что нам больше нравится, а что нет — мы оба тогда пытались, не обращая ни на кого свое внимание, стать друг для друга не простыми приятелями, но и хорошими друзьями… и за пару дней все так шло… пока…

…

Рикки резко остановилась. Опустив взгляд, она могла легко сказать, что же шло за этим пока, только вот что-то не дало ей это сделать, что явно хочется показаться, что ее одинокая жизнь могла вот так легко перейти на белую полосу будущего. В ее случае… конечно же это не сможет быть суждено — особенно для нее. Для Рикки. Загрустив от своих пришедших мимолетно воспоминаний, они были той причиной, по которой ее бабушка сразу этому непонимающе удивилась.

— Что-то случилось?

…

— Я не могу вот так легко говорить про все хорошее… а после него все то, что и начало проявляться. Я быстро начала замечать, как из-за того, что все так гладко в нашей начинающей дружбе шло… я становилась живой мишенью, чтобы многие начали говорить обо мне в плохих словах. Это… это было от моих же одноклассниц… от тех, от которых я хотела бы иметь хорошие и дружелюбные отношения… однако они вместо моей взаимностью… просто завидовали мне, что Кайоши готов был уделять по большей части свое драгоценное время на какую-то соплячку, как я… которая… которая никому не была нужна… или вовсе интересна. Я могла бы это пережить… но уже не то, что я стала слышать от них угрозы. Все… прям все фанатели от него, старались снова и снова понравиться Кайоши, только он всегда их игнорировал… но как назло им… только не меня. Ведь из-за этого все внимание в один вдруг перешло на меня… и все стали меня обсуждать, как же избавиться от меня, чтобы уже никогда не мешала им суметь подружиться с ним… и когда я поняла, что все дойдет до издевательств… я… й… й…

…

— Мне пришлось сказать ему… именно на крыше, когда он свободно говорил мне, что рад всему тому, как познакомился со мной… что нашей дружбе не суждено быть.

…

…

Такое, что сейчас пришло к ней спустя столько времени вместе с теми же самыми ощущениями, произошло уже давным-давно, чтобы об этом не переживать… но Рикки была той самой Рикки, которая даже сейчас приняла это столь ужасно, как тогда было, она вспоминала это также, как и тогда происходило, — вспоминала с таким же в себе разочарованием, что ей пришлось это сказать. Прямо в лицо, по малой части, тогда еле пыталась не смотреть мне в душу, как она сможет на это среагировать. Очевидно, что на ее лице проявилась из далекого запоздания грусть… снова… назвав первоначально другим печальным эффектом внутри нее, — и как же хорошо, что не это было не тем, что я всегда и по необходимости придется называть пустотой, которая приходила лишь по другой и, по большому счету, весомой причине.

Что ни говори, если она есть, то и осознание, что она снова загрустила… то же есть. Накано-сан прекрасно видела это, видела, как ее прекрасные глаза так и остались опущенными, да и сама она посильнее лишь в начале своих слов приуныла, понимая, что если бы я тогда не оспаривал ее решение… что если бы я тогда не старался доказать ей обратное… все это воистину всех ее ужасных мыслей и будущего... могло бы стать для нее жизнью самым переломным, чтобы стать на все время учебы, на все года, одинокой среди не одиноких в кругу общительных лиц, стоящих всегда возле нее, будто хвастаясь этим, чего у нее нет и, увы и, кроме того, наверное, не будет. Ее бабушка не ошиблась, когда она понимала то, что и я тогда сам понимал.

— Ты… ты определенно не хотела такое ему говорить? Такое бы в твоей жизни не могло быть, чтобы ты не захотела с ним дружить… ты точно бы не упустила такую возможность завести себе первого и действительно для себя друга.

— У меня не было другого выбора, как сделать это… не потому, что из-за него только одни беды… просто потому, что я… я… я не хотела каждый день понимать, что мне придется каждый раз избегать от своих последствий, не давая мне никакого покоя, чтобы это происходило каждый день, и когда-то… именно в один из которых… может что-нибудь все же и случиться. Это грустно понимать… тогда он сразу пошел домой, не сказав мне на прощание ничего… и так прошел всего лишь один день, когда мы перестали любыми способами общаться как продвигающие для хороших отношений друзья: если он мог в каких-то днях утром ждать меня возле школы, то сейчас все изменилось. Никакого уже от него или от меня взаимодействия…

— Это… было для тебя трудным… трудным молчать перед ним или никак с ним общаться?

— Подумаешь один денек…

…

Один денек и есть один, чтобы его одного характера уже хватило, чтобы Рикки поняла, что без меня день становился уже не таким изящным, каким он мог быть. Мы могли о многом поговорить — мы молчали, могли в тех десятиминутных переменах рассказать что-либо друг другу веселое... — мы перестали это делать, ибо я нашел и уже занимался совсем другим делом, — кто еще помнит, тогда я до конца всего свободного и даже в обеденном времени прогуливался по этажам и коридорам школы, оставляя ее одну в классе, которая так и не собиралась что-либо делать. Это не было уж сильной привязанностью ко мне, один день на самом деле никак не смог повлиять так сильно… или… или же все-таки мог? Можно ли сказать, что одинокая жизнь сможет так легко и навечно вернуться в прежнюю форму, когда ей дали до этого почувствовать, какой она могла быть и могла быть не такой, какой одинокой она сейчас? Одно было верным — не отходя тогда от нее ни секунды, новое время без меня было не таким уже ожиданным или позитивным, чтобы я намерено проводил его вместе с ней. То, что она потеряла друга… было сложно, не говоря, как же ей было трудно понять, что он… что я был готов дальше с ней дружить.

Никакие слова или намерения не скроют в ней правду, которую она пообещала выплеснуть и обо всем признаться. Даже о том, о чем она сейчас чувствовала и приняла как настоящий и твердый факт.

— Да. Было трудным. И еще много раз думала, что я сделала самую большую ошибку, что была готова отказаться от всего и все же пойти по еле держащей дорожке, чтобы не суметь вот так быстро… вот так легко завершить начатое для нас обоих и начать терпеть все то, что может быть со мной… но с другой стороны, я никак не хотела понимать, что буду изо дня в день приходить в школу с боязнью, что что-нибудь и произойдет со мной плохое. Я верила, что если они увидят, что я никак больше не являюсь для него тем, кого они считали, то все станет в норму… только… толь… только все стало еще хуже. Те одноклассники… все, с кем я училась, видели теперь во мне того, кто являлся простой девчонкой, где никто не захочет ее защищать или, вовсе, чтобы кто-то захотел за заступиться… потому они… они быстро начали делать свое дело, чтобы развлечься… именно мной, иж получать от этого свое чертово удовольствие…

…

— Над тобой… издевались?

…

Рикки снова повернула свой взгляд вниз… только вот толку это говорить, если он за все время так и не поднялся или изменился, если в прошлый раз все было иначе… сейчас ей было еще больнее понимать, как они… как те, кто должен делать этот класс дружелюбнее, легко и очень даже быстро, — стали отбросами и начали делать это, не думая над тем, что может случиться за всем этим. То, что Рикки оказалась обузой, она еще в том самом далеком начале поняла, но чтобы до конца осознать… не каждый, действительно, хочет. Мы всегда хотим быть для всех тем, кого будут знать, кого будут уважать или просто относиться так, как относятся с простыми учениками, с которыми придется вместе учиться очень и очень долго, — в том провале подбора учеником в класс пониже, чем высший, оказалось достаточно лишь уточниться, что ввиду одного ученика, от которого все были без ума, будут в своих слушать и угрожать другому, кому повезло познакомиться с ним. Познакомиться со мной.

Это было только малой каплей, что они могли бы сделать, чтобы поиздеваться над Рикки — сама идея пришла к ним всего лишь от того, как они смогли понять, какая же она беззащитна, когда оказалось, что она и не была к этому готова, а они да, как все они, все идеи для этого, точно бы возрастали и намного безжалостнее, нежели чтобы просто захотеть ее оставить в покое или пожалеть. Она точно помнила, что это могло продолжаться… продолжаться еще сильнее, как она считала, как и многие люди, кто видел это, понимали, как от простого кидания по всему классу ее школьных вещей все несомненно перейдет к тому, что ей было самой ужасно это понимать… однако для ее воистину лучшего счастья… в том плохом знамении не всегда может оказаться то самое выдуманное плохое, если кому-то будет также воистину не все равно на нее. Люди должны помнить, что мы давно перешли из эволюции от обезьян к совершенству, и то, с какими же никчемными людьми не только я оказался в классе… Рикки вспомнила этот момент до конца… и она знала его — того, кто оказался небезразличнее других… и как только она заговорила об этом… она все же дала себе почувствовать это, как ненавистное, отчего она была готова сотни раз ударять собственную стенку дома своими кулаками — только не делала это, сама понимая, что со своими умениями и силой она, по большей части, может навредить себе, а не тем злобным мыслям.

Через столь такое время она уже не жалеет о том, что тогда я сумел сделать. Рикки бы не говорила это, и если бы в том продолжении не оказался я, как одна последняя пролитая капля пролилась, и вышло все то, что тогда вышло. Удар, грохот, и мое безличие. И что оно тут забыло? Я хотел бы не говорить о нем, что и так всю жизнь и эти девять лет не выходило из меня, и мало ли вот так просто выйдет, но именно тогда оно впервые зародилось в проявлении и того, чтобы его показать всем и сделать это не просто так. Лишь одним действием я дал малому показать, как та малость во множественном числе никогда не станет или никогда уже не станет больше, чем малый кусок простого мусора в школьном, как и во всем обществе в целом.

— Все-таки наша дружба с Кайоши якобы прекратилась… будто… будто вот так легко все произошло… но как же изо всего хорошего понимать, что никогда не будет лишним сказать это «якобы» с самым приятным пониманием, что оно здесь не зря. Это никак не было связано с нашими взаимоотношениями… но он… он тогда показал всем, что не стоит его злить… и его ничто за все не смогло что-нибудь разозлить… как если кто-то захочет обидеть меня. В ту минуту… он сам дал мне увидеть, как его злость накалялась из-за этого, и… когда же немногие осмелевшие смогли начать показывать на весь класс, который просто лишь смотрел на это и даже кто-то с ухмылкой, понимая, как же можно легко со мной издеваться… Кайоши недолго терпел это. Это произошло так быстро, что я… я сама не успела ничего понять, как он смог ударить обидчику по лицу… когда я сама от этого неожиданного вздрогнула, еще не успев понять, что он только что сделал и насколько же подследственного оказалось для того одноклассника.

— Он… он прям ударил его? — бабушка еще как слегка повышено изумилась от того, что произнесла ее внучка. — А… а за что именно?

…

— Одноклассники швырялись моими вещами, и именно тем, что оказалось у него в руках… он сделал лишь один удар, из-за чего те получили по заслугам.

Там было не так, как Рикки сказала. Хоть и по словам видно, как она говорила про одного, а затем про множество, она и сейчас верит, что каждый получит то же самое, что и тот, кому это публично досталось, когда, по правде говоря, по заслугам получил лишь один — увы, некие обстоятельства не дали мне исправить такую волю, чтобы до конца приподнять многим урок до конца, а тем еще посерьезнее, чем пожестче, как наравне с нужным выговором. И, сделав один так разок, у меня как-то получилось это сделать, отдав многое в тот рычаг направления объекта, держащего в собственной руке, как ее небольшой и простенький пенал, направив всю силу конкретно туда и отдав тому, кто его и получил по своему никчемному лицу. Я тогда сам видел, как она не ожидала это… но увидев все то, как произошло, Рикки и в правду своих слов уже ни капли не жалела, как я посмел это совершить. Она видела, как, всего лишь повернувшись к ней, той ауры злобы во мне… будто уже не было, словно… словно ее не могло быть, когда я увидел ее, которая успела долгое время моего отсутствия самостоятельно выкрутиться и не получить никакого результата, как унижение на весь класс и на всех, кто там было. А там было больше, чем половину учеников и учениц. Больше, чем ее одноклассников и одноклассниц. Она ушла, та аура, не потому, что я умел так быстро успокоить себя, — я никогда не умел такого, особенно когда такое происходило именно с ней, а не с кем-то иным. Это произошло, ведь потому, что возле нее я всегда хочу быть тем, от кого она будет чувствовать, что неизменно будет в охране и в защите. Вот и все.

…

— После увиденного… я не хотела больше того, что тогда вынуждало продолжать оставлять все так, как было решено. После этого прозвенел звонок, он… он сел, как ни в чем не бывало, и если тогда он оставлял меня одного в классе… Кайоши оставался на своем месте и никуда больше не уходил. Он сказал мне пару слов… но те пару слов дали мне очень глубоко и осознанно понять, как же пройдет моя школьная жизнь.

«— Я не оставлю тебя одной с такими извергами. Мало ли что с тобой еще сделают.»

Хоть и у тех слов был совсем другой контекст, это уже никак не исправить, что Рикки уже перестала понимать, что даже после всего, что она успела наговорить, как развязала нашу поначалу крохотную нитку знакомства и желания еще больше понять друг друга, как настоящие друзья, она не заметила, что та нить завязалась самым прочным узлом, от которого уже никак не развяжешься. То, что она может сказать себе… она лучше скажет и вслух — и я определенно готов за это ее похвалить.

— Не только из-за того, что я увидела, смогла понять… лишь из-за него самого, кто никогда не умел мне по-настоящему врать, я поняла… что мне нечего уже бояться. И все стало намного проще, когда я поняла, что он не даст никому мне в обиду. Это гораздо было легче понять, когда он это уже и не скрывал. Мне когда-нибудь стоит научиться у него, как можно всегда быть хладнокровным… несмотря ни на что. Тогда я захотела после уроков поговорить с ним, как мы сели на недалекую лавочку на площадке, поговорили о нем не так много… но самое главное… того, что было между друг с другом, что не казалось как будто дружбой… уже не могло быть. И тогда я никак не наврала тебе, бабуль, когда вернулась домой. То, что я тогда тебе произнесла, когда не собиралась тебе врать… это была самой настоящей правдой, которую я могла бы произнести. Я сказала все так, как стало для меня абсолютно новой для моей начавшейся совсем по-другому школьной жизни. И тогда она началась с лучшего продолжения и по сей день)

«— Кстати, как там делишки насчет друзей? Нашла кого-то?

…

— Да! Еще как нашла!»

Эти слова, даже если их не вспомнит Накано-сан, Рикки всегда будет помнить, как она уверенно, как она из всей своей нераскрытой еще искренности произнесла это, как она не скрывала никакой счастливой улыбки и эмоций, что она смогла спустя столько лет найти себе не просто знакомого или друга… — она нашла себе человека, кто готов принимать ее такую, какая она на самом деле, сама понимая, что от этого осознания изменилось все, что казалось уже наполовину разрушенным. После этого, когда наступило новое утро, все произошло именно так, как поистине тогда произошло, и про это с плохой точки зрения как и я, так и сама она, не сможет подумать или вовсе произнести. Уже никак и, если повторюсь и сделаю это в какой уже раз, то не будет грехом это повторять и повторять, никогда. Это было лучшим утром для меня, как Рикки ждала меня около школьных ворот, чтобы передать доброго утра и назвать меня… Кайоши… Кайоши-куном. Так не приятно назвать меня или вовсе слышать, как она успела так немного раз произнести, как начать произносить мое простое имя, произносить его без всего другого или дополнительного, когда я сам этому не против… только не это самое главное было. Это утро было самым лучшим, ведь кроме этого она позволила мне дать ей первый и запоминающийся щелбан по ее лбу, где, больше не скрывая от нее своей уверенности, я буду и впредь, как до настоящего времени, делать это, ни капли не сожалея, что я их вообще делаю. Это было тогда и в правду понимать, что то утро началось с того, как началась наша истинная дружба… а за ней понимание, что мы приблизились к ней уже до предела, чтобы называть друг друга так. То время ушло счастливо и точно недалеко, и точно от этого нашего счастья ненадолго.

Я не мог упустить в своих мыслях, чем я тогда жертвовал, и лучше сказать, что этим попросту не занимался, не смог забыть, что вместе с этим случилось, и зачем мне пришлось играть с чувствами человека, особенного родного, кого я всю жизнь искал, швыряясь по просторам измерений к другим просторам измерениям. Как бы тогда эта новая глава истории не начиналась, я не мог ни при каких обстоятельствах позволить себе всему настоящему и в правду сбыться тому, чтобы Рикки навсегда осталась для меня простым человеком, как не тем, с чего все начиналось. Тогда мне пришлось подыграть, сыграть свою роль и сыграть ее так, где одна ошибка каралась небольшим поводом понятия настоящего провала, где тогда каждое мое действие имело при себе каждый микрокомпонент, а не противодействие, когда-либо здесь успев поговорить о нем, чтобы тот удар по собственному однокласснику стал не простым случаем сделать это — это было уже закономерно представлять, пока я всего лишь показывал в себе вид, что это все произошло по случайности такого произошедшего совпадения. Каждая деталь, вплоть до того, как пришел вовсе первый день учебы, уже дала мне понять, как та проблема уже стала передо мной, чтобы она заставила Рикки изначально признать, что нам не суждено стать друзьями. С начала учебы я уже знал, что она так сделает — я и тогда об этом говорил, чем сейчас добавлять свой никому не сдавшийся комментарий. От меня сейчас не зависело, говорить ли мне это или нет, но нужно вспомнить, что все предугаданное — я все это знал с самого начала, когда Рикки произнесла то, что заставило сказать не ее настоящую осознанность, а как вынужденная мера, в какой класс она оказалась, а я ради нее вместе с ним. И то, почему у меня не было никакого смысла переходить в класс А, переходить также в класс В, или идти на уступки с директором, как иметь в себе всего лишь одну цель — попасть именно туда, куда я и намеревался, несмотря ни на что, когда все шло по моему плану. И сейчас, имея в виду про те свои планы уничтожения школы и всей этой системы, она никуда не уходила — просто летние каникулы дают мне сделать это время таким, каким я всю жизнь мечтал. И говоря про нее, моя жизнь стала именно тем, чтобы понимать, что каждый второстепенный в нашей истории вместе с Рикки человек, как тот, кто может встать против меня или за меня, — всего лишь ресурс, которым надо воспользоваться, ведь он не может быть никогда нескончаемым. И лучше будет освежить свою память повторно, вспомнить, ради чего я стараюсь и почему однажды в мою голову пришла цель, которую уже нельзя отменить, чтобы не повториться, как уничтожить это место, чем повторять это вновь, — тогда я сделал свое дело… и сейчас… когда прошло не так мало времени… могу ли я также жалеть, как и в тот прошедший день, что сумел манипулировать своей же, буду откровеннее, любовью… ее собственной слабостью и моей же собственной силой, что начал эту игру жизни более сложной и не понятной, чем самой повседневной и счастливой, как сейчас?…

А зачем?

…

…

Вспоминать все это не по собственной случайности не казалось излишним, это было только истории на пару дней, и если говорить уже откровенно, то всего лишь три дня с начала нашей учебы в старшей школе, или, как я давно ее не называл, — в школе имени Дайсукэ. Прошло много времени, не так много, как несколько дней с начала нашей новой школьной жизни и нашего долгого и очень огромного знакомства, но то, что за эти дни приключений с нами произошло, уже не охотно будет вновь повествовано — не так сложно вернуться к предыдущей предыстории, затем и к следующей, как с предыдущего начала, с первых слов и так далее. Это было не так долго с моей живой точки зрения, или не живой — тут не будет уже никакой серьезной разницы. И не собираясь говорить про них, хочется спросить больше не себя, а других… — помните ли вы не такое уж и древнее прошлое, как просто то, что было за теми начальными с первых учебных дней? И я, говоря вместе с теми другими, говоря свой ответ на их добавления, отвечу им вместе с тем, что они смогут ответить, — не знаю, как вы, но если это произошло от моих рук или со мной, где мои слова многое значили, а действия еще больше, сложно не представить, какова это была прекрасная жизнь, которая, благодаря всему, что еще может случиться или уже случилось, продолжала быть такой, когда в том времени бывало и сейчас приходили трудности. Именно они, не назвав их по-другому, как обыкновенные трудности, где преодолев их… такого мрачного уже никогда не будет.

Приятно это вспоминать… вспоминать, что это когда-то было со мной… что когда-то это было еще и с Рикки, которая больше не казалась такой тихой или одинокой — человеку нужно всего лишь дать внимание, и он, не желая этого, раскроется всем своим сердцем. Это было еще как счастливо понимать, что она не оказалась тихоней… а той самой дурехой, которая не желала времени, чтобы со мной и поспорить, и повозмущаться, как и вовсе откровенно говорить мне все, о чем она только думала. Это было еще как радостно понимать… вспоминать каждое событие, которое успело каким-то образом появиться в моем начальном повествовании… — будет лучше поинтересоваться, сколько же времени должно пройти, чтобы рассказать повторный образ, давший всему вспомниться. Рикки не хотела говорить обо всех днях, их было не достаточно… их было до безумия много, и если можно вспомнить про тот повседневный, не так много рассказанный наш поход в кино, смысл, чтобы это вспомнить, его все же не было. Это было давно, если можно считать полгода или меньше, слишком давним. Я не говорю, что об этом попросту нужно забывать — те дни и одно особенное побуждение несложно забыть, как забыть, из-за чего она, как стеснительная тогда дурешка, — это было еще ласкательнее, чем просто назвать ее снова дурехой, захотела отблагодарить меня за столь сделанную мелочь. Но теперь такая мелочь уже была для кого как. Все-таки это не было так важно, как повседневно для нее, для самой Рикки.

Она сама помнила об этом, да и сама бабушка помнила, однако сама рассказчица не хотела тратить силы на эту проповедь нашей ночной и звездной прогулки, от которого ее глаза, направленные именно на те звезды… сияли поистине прекраснее всего, что я мог только видеть… что мог видеть бы человечество, которому было на это глубоко, к сожалению, плевать, — но, к счастью, не мне, чтобы возвращаться в темноте домой, ибо Рикки боялась темноты и потому решилась пойти вместе со мной после нахождения долгого времени в торговом центре, будучи находясь там, как уже было сказано, не просто так… — сейчас она многое не хотела вспоминать, потому что такие важные мелочи она несомненно протянет на часы… — хотела ли она этого? Их разговор мог идти и часами… — но зачем его еще удлинять? Рикки напросто не хотела занимать много времени на то, чтобы рассказать, как прошел для нее и не только первый урок физкультуры, что там случилось, как получила мяч в лицо от никого другого, как от благополучного меня, а я взамен от нее мягкий кулачок, и чем все это добро завершилось; не хотела так долго говорить о том, как мы оба, как она вместе со мной, искали для меня хобби, ибо, утверждая ей, что никогда у меня его не было и не будет, это давало ей еще больше желания добиться другого и не менее пустого результата, пока сама была записана на легкую атлетику, где во всех увлечениях и поисках у меня все получалось… а у нее нет, что давало совсем другие чувства… — чувство нелегкой зависти, где она позже его забросила и больше не собиралась возвращаться. Тогда она завидовала мне каждый раз, когда я только и делал, как казался вокруг других людей превосходным и ярким примером подражания, как такой человек не так трудно якобы многого добился… а вот она… скажет ли она себе, что чего-то подобного добилась? И что бы она себе тогда не говорила, что бы она не утверждала или опровергала — это было настоящей правдой, которую она небыстро, но все же приняла. Рикки уже не хотела говорить о том, что там, в тех продолжениях дней и учебы, также смогло произойти, как те самые следующие дни или события, пройденные без дополнения, уже не были столько важны, как многое лучшее, что было с ней… вместе с этим и со мной.

Вот видите, сколько я готов об этом рассказывать, да хоть вечно, если все-таки потребуется… но я это я, и мне ни капли это вспоминать целый день и повторять это раз за разом, что стал счастливым… но она… она была экономной по силе и времени. Рикки не столь особенно собиралась или же вовсе намеревалась рассказать все — она оказалась здесь, сидя на диване, не чтобы об этом проповедовать, — она собиралась выплеснуть все то, что ее губило, однако то, что не вошло в ее слова… это уже никак не то, что им и является. Все это… все это произошедшее до новых и совсем не похожие на предыдущее время события… все это оказавшиеся не понаслышке и не понарошку… это было прекрасным, только сейчас говорить о них в подробности, к огорчению, у нее не получится. Она сделает все гораздо проще, намного легче и очень намного радостнее.

— Многое в последующих днях или месяцах произошло, столько всего… только в нем не было ничего грустного или печального. Эх… не знаю, горько ли сейчас или приятно понимать, что тогда время было совсем другим… тогда все начиналось… да и сейчас не останавливается. — Рикки быстро вернулась к продолжению ее прошлого с начала новой школьной жизни… она наконец повернула свой взгляд на свою бабушку, когда долго не могла этого сделать… но все же сделала. — Мы любили с Кайоши частенько во что-нибудь поиграть, особенно тратили единственное для нас свободное время на переменках, играя в различные игры. Даже сложно вспомнить, что было особо частым… хм… наверное… наверное это были простые разговоры… простые наши слова, которые никогда не имели серьезного смысла, как просто нам хотелось от глупости спорить, возмущаться… и… и радоваться. Но то, что я точно не забуду, что я больше с ним никогда не буду играть в города!

— Он слишком силен?

— Да лучше спросить его самого, почему такой географ-политолог забыл вообще здесь!

Накано-сан хихикнула.

— Он, наверное, просто знает больше тебя)

— С одной стороны, это так… но с другой… на какой черт он знает каждый город мира?!

— Прям каждый?

— Каждый!!! Я еще молчу, какой он на самом деле чертов вундеркинд!

— В… в смысле? — она не поняла.

…

— Я когда-то недавно… а может и давно, начала от интереса французский изучать. И кто знал, что я познакомилась еще с тем, кто знает все языки?!!!

…

— Все… это сколько? — Накано-сан не могла поверить, что один простой подросток и в правду имел при себе такое учение.

— Может, не все, но точно французский, английский, испанский и даже самый зловещий китайский! И как я вообще могла вот так быстро забыть о том, с кем я знакома… — Рикки определенно не то что завидовала мне, ее шок тогда и сейчас перекрывал это на все возможное. — Даже так… мы могли с ним дойти до таких разговоров и признаний. Это было самое классное в моей жизни время, чтобы каждый учебный день чувствовать его и понимать… что это было всего лишь началом учебы, что все только-только начиналось, и нам еще есть, куда с ним стремиться)

Это было действительно классно, для нее это стало еще классным, вспомнив такую мелочь, но все же решив про нее рассказать, когда именно это не окажется лишним. Вместе с ней, как-то и я в действительности забыл о том, как она хотела выучить его, выучить сам французский, и уже мечтала, когда у нее это получится, как она поедет в столицу Парижа и будет восхищать людей своим же зазубренным акцентом — это было не так давно, но оно стало для нас забытым воспоминанием, которое можно легко вспомнить, только мы все это время были заняты совсем другим, и нам точно было не до этого и всех ее мечтах и желаний. То, что я раскрыл ей, как я много чего знал и сейчас могу ее удивлять, не могло ничего плохого означать, но что мы быстро забыли об этом… нужно определенно начать изменять в наших интересах такое. Уверен, что однажды наши мысли об этом смогут вернуться, а пока… не будет трудным еще раз вспомнить, какое же было тогда время. Оно было действительно простым, простым из всех остальных, однако самым лучшим, как Рикки тогда произнесла, как это было лучшим временем, которое мы не берегли. Мы тогда еще не знали, как наши жизни могут быть в будущем… когда оно уже для нас прямо сейчас наступило или еще слегка попозже сумеет наступить. И каждый день, каждый час, каждую минуту и каждую ту самую идущую секунду оно становилось чем-то новым и обещающим за счет его новым намерениям сделать наше будущее намного простым… намного повседневным… и намного для нас, и именно для нас двоих лучшим.

…

Это не могло идти вечно. Я про то, что было за всем этим прекрасным и радостным, или на то в каком-то размере счастливым. Если иметь каплю понимания, какова настоящая история в плане эмоций, то не трудно, возможно, вспомнить, что будет дальше, как лето начнется для нас, для таких учеников, которые продолжали жить новой жизнью, как спустя пару месяцев учебы все дойдет до того, что однажды произошло и не быстро уходило. Не трудно, по возможности, вспомнить вчерашний день… не самого его… а из всего времени, по большей части, всего лишь десять или чуть больше — это ничего не меняло. О чем же я снова? Я всего лишь, говоря множество намеков, все еще не произнося это, говорил о то самом телефонном разговоре с Накано-сан, с ее бабушкой, которая была сейчас рядом с ней… и ждала момента, чтобы легко… но очень тяжело для Рикки спросить свою внучку об одном. Ее слова, идущие с радостью и за радостью, должны были упереться в такую серьезное событие, в котором она была главным персонажем в лице главной из всех главных героини. Она не хотела спрашивать ее большего, как просто задать один вопрос… и услышать не короткий ответ. Он не будет коротким, вместе с тем вопросом… имелась давняя история. Именно та, наполненная большим предательством спустя столько лет разлуки с тем, кто вот так захотел бросить невинную подругу… — тогда, не сделав бы этого, Рикки могла быть для Чибы больше, чем просто подруга. Это уже не было фантастикой, так было на самом деле, и сейчас я на самом деле уже не пытаюсь скрыть, что тот вопрос имел спросить один смысл, который многое изменил... и мог в то время и сейчас еще сделать это. Не так много в приключениях, как внутри той одинокой неудачницы… и тем не менее самая очаровательная лишь для одного человека принцесса.

— Я… я бы хотела узнать у тебя об одном.

Произнеся свои слова, Рикки лишь улыбнулась.

— Теперь я больше не буду молчать. Обещаю. Теперь точно-приточно. Я уже не буду жалеть, что готова обо всем признаться)

…

— Прости, внученька, только, к сожалению, и, скорее всего, такого не будет. Ты… никогда не говорила мне об этом, и… как будто… я ты должна мне рассказать, что по-настоящему тебя изменило.

Она посмотрела на нее, на свою бабушку, слегка ничего не поняла и вовсе не поняла, о чем она говорила или что конкретно она имела в виду. Ее слова… как и имели грустный характер, так и интригующий… но чего же? Рикки собиралась продолжить рассказывать все, наверное, не вспоминая самое ужасное, что не должна была знать ее родная бабушка, забыв, как хотела полностью признаться — это должно являться самой важной частью, чтобы об этом не молчать. Накано-сан была готова это сделать, только не брать в принятие не то предисловие… как короткую историю о том, как один забытый человек захотел изменить жизнь одного человека с собственного для того самого невинного человека душой и его же телом. Рикки не могла позволить себе снова вспомнить… но тот, кто вчера заполучил такие же знания произошедшего, присоединившись к нам, кто имеет право знать все, кто хочет по-настоящему знать. Она хотела знать, что тогда произошло с ней, и что случилось во всей истинной правде с Чибой. Она не говорила тогда об этом ей никак, и это было единственным поводом, чтобы изменить в настоящее время обстановку в значительную часть всего, что тогда произошло и чем все же это закончилось.

Ее бабушка задала лишь один вопрос, а за ним… а за ним она будет просто ждать и видеть, как на это отреагирует ее собственная внучка.

…

— Ты готова мне рассказать… что тогда на самом деле произошло с тобой… и с Чибой?

…

…

Лицо Рикки быстро поменялось. По ожиданиям ее бабушки, она отреагировала на такой вопрос очень быстро… и очень по-другому, как могла бы спокойно или в спокойной обстановке. Ее озадаченность, как и она сама, не могла никак узнать, что она, ее бабуля Накано-сан, которая никак не могла знать об этом… но сейчас… услышав ее слова так, как были, по сущей правде и не только, произнесены… она очевидно желала узнать, откуда она могла это вовсе знать… и сказать бы, что она хотела это сделать… — лучше сказать, что ей уже было не до этого. В одно мгновение, в ее попытках как-то не вспоминать это, все оказалось не таким простым или ожидаемым. Она не сможет уйти от вопроса. Уже никак. Ей нечего уже сейчас поделать, как сама она также вместе с ее лицом быстро дала себе повод вновь рассмотреть в себе длинный таймлапс, перерабатываемый своими воспоминаниями, дав себе оказаться в начальной точке, как все начиналось.

Ее словам быть, и они прямо сейчас начнут не такую долгую, и неизвестно, добрую ли все-таки историю или нет.

…

…

— Это был летний день. Лето только началось, а оно уже было жарким. Помню, мы обсуждали с Кайоши, что мы будем в будущем делать, в школе была жара, поэтому я много раз при нем жаловалась и уныло говорила, как же я ждала летних каникул, и как же я хотела в них расслабиться от всей учебы и еще много чего. Тогда… не так долго думая… он… он предложил на днях сходить на пляж, когда завтра… или же послезавтра будут выходные, и как раз температура усилиться, я сама недолго думала над его идеей и сразу согласилась… и как в подарок Кайоши захотел купить мне купальник, который я захочу.

— Он... он действительно хотел это сделать?

— Ты же знаешь меня, бабуль, я не сразу смогу принять такую от него щедрость… а хотя… хоть я была такой… я тогда ему ничего против не сказала. Ни слова. Я… я будто не хотела ничего просить обратного… я… я просто улыбнулась… я… я даже помню, как радостно это сделала, и уже горела радостью от такой возможности, и тысячу раз говорила ему спасибо, хоть что-то собираясь дать ему взамен. После небольшого разговора насчет этого на перемене, я уже не думала над чем-то другим, как над тем, куда же нам сходить, в какой пляж будет лучшим, и из-за этого я прослушала последние уроки и все-таки имела при себе отличный и самый наилучший вариант, когда хотела предложить его, когда он уже вышел из школы, а я вместе с ним… пока… пока я не заметила, как кто-то стоял около школьных ворот, и все бы ничего, я бы не говорила тебе этого… но… я сразу увидела издалека знакомое лицо. Я словно помнил его, но… как будто давно… очень-преочень давно видел его… и подойдя к тем воротам поближе…

…

— Это оказался он. — ее бабушка ответила за Рикки.

— Да. Это оказался Чиба. Столько лет, а я его лицо… оно вообще не поменялось, будто три года… а я еще помню, как оно выглядело. Я… й… я не могла в это сразу поверить, он… он никак не изменился… тот же голос… то же очертание тела… все было таким же… как и тогда, в последний раз. Он встретил меня с улыбкой, хотел обо всем поговорить и отвел в ресторан, миллион раз прося у меня прощения, что вот так со мной поступил. Он делал это каждый раз… каждую божью минуту… и… и не могла долго молчать, что тут же забыла обо всем… и сделала то, что он просил. Я… я никогда не имела в своей жизни постоянных друзей… у не могла другого сделать, как… как все… как все же его простить. И я это сделала. Все последующие дни он не давал мне покоя, много раз водил меня в разные места в знак своего прощения, продолжая просить меня, чтобы я его простила, делал все, чтобы порадовать меня, как... как сам не останавливался спрашивать меня о моей жизни. Я тогда забыла обо всем… т ты, бабуль… ты помнишь еще про мои планы, о которых я только недавно говорила…?

— Как тут их забыть? А что с ним стало?

…

— Мы… мы так с ним не пошли на пляж. Мы даже не приблизились к тому, чтобы… чтобы снова поговорить об этом. Когда я имела в виду про то, что все забыла… я попросту забыла и про свои планы… и про то, куда же мы собирались на выходных собраться и пойти, тоже. Тогда я еще не чувствовала такой потери… но все больше и больше… мне и в правду стало стыдно… и сейчас ничего не изменилось. Мне все еще стыдно, что он был готов ради меня многое, по нему было видно, что он ждал моей следующей огласки и был сам готов все сделать… пока Чиба… он… он не давал мне подумать что-либо о другом, как то и делал, как дарил мне лучшие ощущения, где я и в правду верила, что он изменился, что он… он смог стать тем, кого я всегда знала… три… три года назад… и из-за этого я… я попросту забыла о своем лучшем друге, который… который остался без моего внимания…

…

— Л… лучшем?

…

— До возвращения Чибы Кайоши был для меня единственным человеком, чем другом. Лучшим другом. У меня больше не было никого, кроме него, и кем он мог еще быть для меня, если не он…?

…

…

— Знаешь, бабуль. Наверное… я действительно понимала, что тот, кто долгое и настоящее время находился всегда передо мной, с кем я всегда проводила свободное на переменах время и не только… стал получать меньше и вообще никакого уже внимания от того, кто являлся для него единственной подругой.

— Единственной? — ее бабушка удивилась куда больше, чем в прошлый раз.

— И не говори. Кайошм был на самом деле каким-то странным — вот просто сама подумай, бабуль, он имел все: и популярность, славу, перед ним всегда были круг людей, которые были готовы познакомиться с ним, которые были также умны и талантливы, он точно бы смог с ними подружиться, начать ладить и общаться… но, как уже, наверное, может стать понятным… он этого не делал. Все равно уже на наших одноклассников, я сама встречала людей, которые точно бы дали ему руку знакомства… только вместо этого он всегда… прям всегда уже перестал что-либо делать, как всегда сидеть на своей парте и либо самому, либо просто ждал, когда же я сама приду с интересным предложением, и он… всегда слушал меня с улыбкой… он всегда мне улыбался. Я тогда много раз задавала себе один и тот же вопрос — почему… почему он не пытается достичь знакомств в школе, а когда спрашивала его насчет этого, то он всегда отвечал мне одним и тем же ответом — «Мне этого не надо». Хах. — Рикки легонько придала в себе небольшой смех. — Ну и дурак он был, конечно. Был… да только и сейчас остался таким…

…

Рикки не задалась сейчас таким же вопросом, для нее, по большей части, останется загадкой, почему все же, имея кучу возможностей… я не только ими не пользовался… но и вовсе не собирался хоть один раз ими воспользоваться. Нет. Она не закончила свои слова — и так было видно, что они казались еще не завершенными, однако при этом не казалось тем, чтобы она захотела остановить их ввиду чего-то. Но чего же? Она вспомнила день, когда она стала уделять больше времени и свое внимание на Чибу… но в нем все могло быть не таким, как раньше. Рикки еще не видела, как это влияло на меня, а говоря про тот день… все в один момент поменялось… и ее мировоззрение наших отношений друг к другу… и тот выбор, кто же стоит того, чтобы видеть лишь настоящее, а не пытающиеся делать в лице фальшивое. И дело было не в ком-то другом, не шла также речь и в самом настроении или чего-то еще… как о том, что дало пример самого большего безличия в человеке, который мог в любое время убить его самого… не подозревая этого… или все же тот человек знал, что такое, и, в правде говоря, смерть? Как бы тогда она не думала, она помнила этот шок, что она в нем увидела, почему же он оказался не на ее лице, а в ее глаза, и то, что после него произошло, и то, что в настоящее время она не могла не забыть о нем. Вовсе не могла этого не сделать.

— В один день, когда он был для меня простым… я как обычно пошла в школу, надеясь снова увидеть Кайоши… и он тоже пришел, уже сидел на своей парте… только… только… только я его попросту не узнала. Его лицо… его глаза… они… они были потемневшими, ничего не реагировали, а его эмоции и многое еще чего… — всего… всего этого словно не было… все это куда-то смогло пропасть безвозвратно и очень… очень-преочень надолго. Он сидел так сначала один урок, потом началась перемена... и… и он… он вовсе не пошевелился, и еще стремнее было видеть, как он будто вообще не моргал. Ж-ж-жесть… — у нее пошли мурашки по коже. — И наконец... я перестала молчать и просто смотреть на него, я хотела спросить его, потому что я была единственным, кто переживал за него и с тем, что с ним сейчас было… но случилось так, что я… я так и не смогла ему ничем помочь…

…

— Почему же?

…

— Он просто ушел.

— К… как ушел? — она еще раз куда больше удивилась, не поняв настоящую формулировку и свое понимание, что на самом деле шло в разговоре.

— Сама не знаю, как, только его больше не было в школе.

— Вот так ушел… и ничего не сказал?

…

— Когда я его в первый раз все-таки спросила об этом, он сказал… что все… все хорошо… и я ему, конечно, не поверила… только… только он сказал это перед тем, как я смогла всего лишь на одну… на одну небольшую минутку отойти и потом быстро вернуться… и больше его не увидеть на своей же парте. Его… его попросту уже не было тут.

…

Рикки винила себя за это, винила себя за то, что, по ее мнению, она вот так безразлично поступила, но за что она может вообще извиняться? Как бы тогда не было, как бы она могла быть по-настоящему виновата, для меня она всегда будет отдаленным человеком, на кого можно злиться или винить. Она отошла, ведь ее отвлек телефонный разговор, который каждый раз звонил ей, где тот человек знал, когда же можно его набрать, а когда нельзя, — ведь из-за него она выбрала принять его… нежели остаться со мной тогда, когда я успел попросить ее не беспокоить меня. Она винила себя, потому что знала, что слушать меня и того, что я все же хотел, точно не стоило, чтобы побыть с ним и дать мне понять, что есть тот, кто его понимает… только вот Рикки сама того не поняла, как отвлеклась и все же покинула меня, когда меня она не смогла больше за весь школьный день увидеть. Говорил ли я тогда или нет, те уроки стали для нее впервые за весь учебный процесс самыми одинокими… самыми для нее скучными, тихими… и теми самыми, что она сама уже с унылом лицом просиживала последнее время.

…

— Ты не думай, что я ничего тогда не сделала, я… я еще как вынуждала саму себя понять, что же с ним происходило, как я могу в будущем ему помочь, если все еще он останется таким, Кайоши… он… он все-таки мой друг, который всегда улыбался и казался душевным человеком, кто выбирал всегда сделать меня активной, а не скучной. А я… что я…? Я пыталась сделать это после того, как пройдут все уроки, честно хотела… конечно, я могла ему просто написать или позвонить… только на потоке я уже забыла, как возле школьных ворот снова меня ждал Чиба, который уже в какой раз захотел меня провести до собственного дома. И я могла еще тогда сделать то, что собиралась сделать… но сама уже понимаешь, бабуль, как он не давал и секунды подумать об этом, всегда спрашивая что-то от меня или ожидая ответа, мы с ним больше гуляли, чем просто шли по дороге, которая вела в мой дом, я не была намерена оставить все так, как есть, но и отказать ему я так и не смогла. Не хватило сказать ему твердое нет... я… наверное… не была рождена, чтобы отказывать единственным для меня людям в жизни.

…

— И даже так… — вдруг Рикки продолжила. — Не думая, что это сможет случиться… каким же удивительным совпадением произошло то, что он все это время был не дома, и я его смогла увидеть.

— Увидеть Кайоши?

— Именно его. Он находился в небольшом ресторанчике, я даже сейчас помню, как он выглядел и как я видела его сквозь окно, где сидел… и… и грустил. Чиба снова меня отвлек, я еще недолго на него смотрела… и все. Мы с Чибой еще прошли пару времени и быстро попрощались, когда он думал, что я сама пойду дальше… а я всего лишь захотела пойти к нему и все же понять, что у него случилось. Нет… это было не так. Я думала, что Кайоши ушел оттуда, где теперь я его больше нигде не найду, и когда все же приняла это, я просто захотела наедине с собой еще чуть-чуть прогуляться. Это было гораздо тише, чем с Чибой, возможно, также спокойно и повседневно, как с ним (со мной)… то ли мне тогда казалось, что ветер усилился, то ли вот прям в рань покажется закат... я... я уже, увы, не помню, как я смогла оказаться в непростом местечке, где он тогда по чудесным обстоятельствам находился, то ли проследила, то ли случайно… кажется… что все-таки второе… но это уже не так важно. Я тогда не знала, что там могло быть, для меня самое неожиданное стало тем, что он… Кайоши… он оказался не только там… но и сидел возле обрыва.

— Возле обрыва? — бабушка тут же спросила ее, не поняв, правда ли это или нет.

— Да-да. Я никогда не думала, что это место, которое раньше было ограждено предупреждениями и запрещенными знаками, может находится на самом деле простой утес. Да никакой простой…! Я сама не ожидала, что он будет сидеть там на краю. Ты вот представь — на краю большой пропасти… да это ж безумие! Я сразу же подумала не о том и побежала к нему… — как бы сказать, что сделала это… я сама боялась приблизиться к нему, когда ноги и то делали, как дрожали от страха.

— Ни… ничего себе. Прям большая пропасть?

— Я сама была в растерянности и чертовски испугана, когда понимала, какое было расстояние. Как две Эйфелевы башни!…

«— Преувеличиваешь.»

…

— Нет… все-таки как одна с половиной. Да какая вообще разница?! Ну какой же нормальный человек захочет там оказаться?! Да ни один дурак не захочет даже приблизиться к этому месту, а он полностью притык!

— Я… я даже не могу представить, для чего он вообще там захотел оказаться… неужто… неужто…?!

…

Она посмотрела на Рикки, думала, что то, о чем она думала, было правильным ответом… но взглянув на ее лицо… тогда она раньше также думала и считала, пока сейчас посмотрела на ее улыбку… вместо того, чтобы его не могло сейчас быть… она была. В ту же секунду она произнесла намного спокойнее и намного успевающие от всех ужасных мыслей своим голосом, с точностью понимая, что ее бабушка хотела ей сказать.

— Нет. Он этого не хотел делать. Теперь… теперь уже никогда я не поверю, что он захочет этого или когда-нибудь хотел… а что насчет этого… — все оказалось не таким уж и ужасным, как может казаться. Все было легче простого.

— Как не может? Тогда… тогда как его в голову вообще пришло это?

…

— Никак. Это было его любимым местом, туда действительно никто не приходил и никто не осмеливался попросту перешагнуть один шаг, пока он сделал их несколько. Вместе с тем, что он был и популярным, и красавчиком, и умным, и еще много еще подобного… он был еще каким бесстрашным человеком, бесстрашных в жизни и даже в кино я не видела. Повернувшись на меня тогда, он ничего не боялся… и знаешь… теперь я могу его понять и понять, почему он так спокойно был готов там просиживать, и в правду, как ни в чем не бывало, не боясь за себя.

…

— И… почему же?

…

— Еще тогда я не понимала все его причины, почему для него жизнь стала не первым планом для нашего смысла жизни. Кайоши многое пережил в своей жизни, что страх собственной смерти… уже не казался для него настоящим страхом, который находился в нас.

— Он… он так тебе сказал?

…

— Нет. Он такого не сказал, да и совсем не говорил. Мы все боимся многого, но даже сегодня, когда весь день напитан напоминанием на… на произошедшую трагедию… она спокойно могла дать мне такую возможность… — возможность не бояться как-то в этот день умереть. У него тогда был просто несчастливый день, а когда он мне все рассказал, почему с ним все это происходило… не будет и сложным подумать, что я еще как в своих мыслях ошибалась. У него в детстве была одна подруга, он мало говорил о ней мне, можно сказать, что вовсе не рассказывал… и на то были у него… у него… ужасные причины. Та подруга дества была… и теперь ее больше нет… Больше нет рядом с ним.

…

— Оу… расстояние действительно может делать больно человеку. Мне… мне на самом деле жаль его. Не каждый может это легко пережить.

…

— Не об этом идет речь, бабуль.

…

Не думая о плохом… о самом плохом, какое оно может быть воистину всего ужасного, что может происходить в нашей жизни… это было так далеко от предельной правды… от совсем другой истины, которая всегда была со мной и сейчас, видя без прекращения перед собой ту повзрослевшую девочку, которая не была той… какой больше нет. Нет… но разве это и в правду так говорить? Это было еще как не так… однако сейчас не это я хочу иметь в виду… однако сейчас Рикки не это имела в виду. К несчастью, для нас обоих, когда мы оба почувствовали одно и то же, когда я смогу это произнести, это было тем расставанием, где больше никогда я не смогу встретить того, кого больше нет ни с нами, ни в самой земле. Лишь одно в мире есть значение, как это можно назвать.

…

— Она умерла.

…

«— К ней пришла смерть. С самого детства она была сильно больна, ничего не могло спасти ее. Именно это я чувствовал, когда вспоминал, как ее глаза утихали, улыбаясь мне все это время. Она так и умерла, больше не сказав ни слова. Ни хихикнув мне в ответ что-либо.»

…

…

Стоит ли мне произнести, что она за одну секунду почувствовала, как я сразу отвечу, что без этого не может иметь никакой мысли, чтобы что-либо передать. Накано-сан побледнела от таких слов… не о таких… — их было всего два. Местоимение личного характера, третьего лица, единственного числа и женского рода, а вместе с ним сразу и глагол, означающий не так много, как смерть. Просто смерть прошлого и больше никогда нынешнего или будущего. Для такой пожилой женщины, как она, это стало возможным больным, хоть и умер тот незнакомый для нее человек — это был ребенок. Шестилетнее дитя, которая хотела жить, и если есть у вас возможность вспомнить, в каком взаперти находилась до похищения Накагава Рикки, то и будет еще ужаснее понять, что тогда она мечтала лишь о том, что мы все получили… но ее конец ждал ее, как судьба успела ей сказать, что не иметь ей этого никогда. И снова это слово… снова оно, которое не имеет ничего, что не сможет уже ни в коем случае в себе иметь. Никогда. Вот оно снова оказалось произнесенным. Никогда.

…

…

…

— Я… я ненарочно хотела тебе это сказать. Извини, если сказала это действительно зря. Если я хотела обо всем признаться… то я просто хотела этим сказать, что тогда… и еще чуть позже… я поняла, что именно нас связывало, как одно единое. Мы оба лишились в своей жизни тех или того, кто был всегда рядом… или просто был самым родным человеком. Для него та подруга была первым… и последним в жизни человеком, который всегда не оставлял одного, был всегда искренен перед ним… как она… она и была примерно тем же, что и я. Искренняя, радостная… и просто та, живущая свой жизни… пытающиеся так жить. Он не был простым одноклассником… тогда… он уже казался больше, чем просто парнем, которого я знаю, кто мог считаться простым знакомым или вообще соседом по парте… и сколько бы Чиба для меня не делал, как бы он тогда не старался уже не оставлять меня одну… с Кайоши было куда более интереснее и менее скучнее тратить время на то, что мы сами не понимали, на что) Он еще там сидел, а я вся трясущаяся подошла к нему… и обняла его. Он продолжал говорить, что все будет хорошо, что нечего бояться — тогда нифига не было хорошо! Я лилась от собственного страха, когда понимала, где я сейчас нахожусь и на какой высоте!

Ее возмущение дало ее бабушке хихикнуть. Простенько и не так громко.

…

— Это было по-настоящему необычно находится там… я… я не знаю, говорить ли мне это или нет… только… только когда все это произошло… я… я все не знаю, как мне это сказать, что этот случай… кажется… что он изменил мое первое восприятие, друзья ли мы вообще? Я однажды смогла об этом подумать, но вот не заметила, как настал новый день… или после того дня все же прошло еще несколько… я уже, извини меня еще раз, успела подзабыть. Сколько времени тогда прошло, что и трудно все до каждой детали запомнить (прошло всего лишь полтора месяца). Он был обычным, я перестала ждать от них что-то восторженное или удивительное… по крайней мере, тот день казался для меня таким простым. И я знаю, теперь… теперь точно могу знать, почему же он смог поменяться. Это был последний день, когда все было так, как неизменно было… и являлось. Я многое не знала за все время, когда Чиба вернулся ко мне, — и знаешь… я уже не хочу томить тебя, бабуль. После всех уроков он вновь меня ждал… и все было так же, как и прошлые разы всегда… однако он снова встал возле ворот, только не чтобы снова провести меня до дома… Он подошел ближе… на нас смотрели больше десятков людей… все потому… что он… он… он… Тогда все было так, как было с первого раза понятно. Он захотел мне признаться в любви.

— В… в любви…? — одновременно, не ожидая и этого, с тем ошеломленным удивлением оказалось и ее малое не химерическое восклицание. — Чиба… он... признался тебе?

…

— Да. Для всей уже правды… это было так. Я все это время молчала тебе, когда в моей жизни уже успели признаться в любви. Хах, кто бы знал, что спустя больше недели после того, как мы наладили отношения с ним, и что он сумеет в такой неожиданный день рассказать искреннюю для меня и самую красивую речь, ожидая ответа… и это было так романтич…

…

В одно понимание мгновения, что не показалось ранее остановкой, в ту секунду Рикки остановилась, не сказав слово, которое уже наполовину было сказано. Она быстро прекратила что-либо говорить… все ради того, чтобы его не произнести. Не просто так и точно не зря. Этот факт сыграл ей на руку, ибо заставил ее задуматься, что же она хотела сказать своей бабуле. Все это было классно, Чиба столько всего сделал ради этого… чтобы… чтобы суметь от этого как-то отказаться?

…

Для его собственного огорчения не все можно привлечь дорогостоящим или заманчивым. Все его старания извинений… все его действия, имеющие в себе значения, чтобы провести это время вдвоем, считая, что этим он сближается к ней еще ближе, думая, что настолько, чтобы вот так быстро признаться ей в любви… — будет не странным сказать, что Рикки этого не замечала, когда в одно одночасье своего ответа она сумела за пару секунд осознать, что все это шло ради того, что тогда, стоя возле него, кто не мог долго ждать, он окажется возле нее. Осознала... только не то, что он вернулся лишь из-за своих важных дел и из-за того, что его чувства были до конца своих краев двуличными.

— Каким бы он не был передо мной человеком, которому искренне жаль, что бросил меня тогда три года назад, сколько бы еще лет сумеет пройти… что тогда было… то тогда и было. Моей любви к нему и тому, чтобы ответить ему взаимно… больше не было… и это было первое признание, что кто-то захотел мне признаться в любви… и это было первым отказом. И именно тогда, после моего ответа, все доброе, что он делал и что показывалось на его лице… было просто маской, скрывающей свою настоящую личность… которая никак не изменилась. Он бросил меня тогда не по своей глупости, чтобы позже двулично извиниться за это, все это время он… он даже не вспоминал меня… Каким он же был настоящим подонком. — Рикки уже не сдерживалась, чтобы сказать это более ласковее, чем так, как позволила себе и своим эмоциям произнести. — Тогда он захотел испортить мою жизнь, повторно бросить того, у кого не было больше никого, как и сейчас хотел повторно и намного сильнее это повторить, опозорив меня перед всеми, какая же я никому не нужная пустоголовка. Он уже не был тем, кто показывал свою любовь ко мне, показывая вместе с этим свою улыбку, он уже никак не пытался остановиться, чтобы перестать меня оскорблять, когда… когда все начали слушать его и смотреть с понимаем… какая я же ведь простая и никчемная неудачница. Я была одна, никто не мог помочь мне, никто… никто не хотел меня защитить, когда он заставил меня выплеснуть одну слезу… и всего лишь одну… и самую большую…

…

…

— Не знаю… правда… правда не знаю… что бы тогда могло произойти, если никто бы так и не смог встать возле меня… если бы тогда Чиба… не оказался лицом к лицу не со мной… а с тем, кто знал… какой же тот человек, представляющийся верным в прошлом моим другом, имел свои истинные намерения. Еще на том обрыве Кайоши предупреждал меня, что не стоит верить ему на слово, я послушалась тогда… но… не понимала, что он по-настоящему имел в виду. Теперь я давно поняла, что он тогда хотел этим сказать. Он давно знал, кем был Чиба на самом деле, он… он с первого же дня… с первого… с самого начала пытался сказать, что он не был тем, кем до последнего скрывался, а я… я его не слушала… я делала все наоборот… как… как слушала исключительно не того, кого нужно… я делала все не так, что и дало мне… как простой и никому не нужной дурехе во всем мире… поплатиться…

…

По ее дрожащему голоску, который все ближе и ближе приближался к тому, чтобы выпустить несколько частичек своих родных и уже близких к самой себе слез, был безопасен для того, для кого тот дрожащий голос прекратился. Никаких капель так и не вышло из ее прекрасных глаз, они никак не дошли до первого этапа, чтобы захотеть это — ей не давало это сделать уже сделанное тогда будущее, которое шло за тем, как Чиба раз и, надеясь, навсегда покинул Рикки из ее жизнь. Покинул нас из наших собственных жизней. Она заставила себя перестать быть тряпкой и уже хотела, чтобы ее родная бабушка знала, чем же все это кончилось.

— Он сделал все то, что я тогда просила всем сердцем. Кайоши все это время находился рядом со мной… ждал, когда же это произойдет… и встал возле меня, спровоцировал его на удар… и Чиба сам поплатился, что сделал это. Надеюсь, что его нос уже никогда не сможет полностью восстанавливался… пусть это останется для него воспоминанием, как моя жизнь сложилась без него. Я просто встретила того, кто больше не позволит таким, как он, публично иметь что-либо против меня… автоматически иметь что-либо против его самого)

Вы не представляете и не сможете представить, как же это… как то, что считалось всегда больным для нее… что считалось всегда тем, что останется для нее навечно ужасными… встанет перед гробящим понимаем, что чувство мести свершилось. Ее улыбка не имела никакого значения, не имела при себе никакого характера радоваться… она просто смогла себе сказать, что сейчас еще сильнее убедилась, что получила настоящее удовольствие расплаты, когда для нее тот окровавленный удар по Чибе сделан из самого лучшего места, чтобы увидеть это… и сейчас... прямо в ту секунду... улыбнуться, что он, сам удар, оказался самым сильным, что я бы смог тогда сделать по смертному, не убив его самого. Если бы знал, то сделал еще слегка посильнее и сделал бы точно до повседневного для меня предела. Спустя столько времени мучений от таких мыслей Рикки не зря дала себе позволить улыбнуться, как правосудие свершилось прямо перед ее глазами.

Таких, как он, двуличных не бывает в понимании, он являлся самым настоящим отбросом, что хоть и смог чего-либо добиться, но хочется снова повториться: счастье не за какие деньги не купишь — а его всего лишь жалких стараний стало малым, что он сумел обанкротиться, не в прямом, а жаль, смысле слова. Достичь он так и не достиг. Получил он так свое и получил. Получил то, что и назвала Рикки «праворазданием». Всего и не мало на всю свою оставшуюся в хлам жизнь и последней секунды моей передаваемой боли ему собственноличного и не такого уж и бесполезного безличия.

…

Знаете, почувствовать бы самому, как легко она смогла выдохнуть и наконец завершила рассказ про злодея, который получил по своим никчемным заслугам, получил все то, что и дарует правосудие проигравшему. Тот удар он определенно запомнил надолго, как и долго заживающие от моего одного и не такого, по моему мнению, наилучшего сильного удара, как оказалось не таким, о чем всегда верила Рикки, но при этом именно тот удар, не давший мне пожалеть его, обычного смертного, которого надо всего только уничтожить до конца одним щелчком пальца и собственной крови, если бы тогда я захотел это сделать. Мы оба с ней верим, что он и по сей день все еще напоминает тот день — и не только саму Рикки, но непосредственно великого меня. Да какой я к тому же великий. Я просто давно знал, что жалеть его было не за что, с самой первой секунды, что он посмел вернуться в ее жизнь и оставить всем напоследок свой кровавый след по школьному асфальту, оставшиеся в нас как не то что второстепенный антигерой, но и вовсе говоря тем, кого трудно и называть хоть кем-то, как страшным сном, надолго и уже никогда не приходящий к нам прямиком, как что-то подобное для будущих воспоминаний, так и не самое лучшее, что происходило в нашей новой с начала первого учебного дня для нас истории.

— Прошло не так много времени, как все смогло надолго и как будто навечно забыться, как уже ни я, и уже ни сам Кайоши не помнили о том, что не хочется никак вспоминать. Это уже было не таким важным, чтобы когда-нибудь захотеть снова об этом поговорить. Как бы моя жизнь не смогла в дальнейшем сложиться, и в правду навеки говорят, что добро всегда побеждает зло. Если ты откуда-то узнала об этом, то и наверняка сама знаешь, чем же все это закончилось. Ну и дурак этот Кайоши… мой… мой Кайоши)

В Рикки уже не было ничего больного, что могло сейчас или тогда задеть ее снова, снова пронзить то ужасное воспоминание, зачеркнутое и написанное с счастливым для осознания, «чем же все это закончилось», концом, зачеркнув все это черной и не особо главной гелевой ручкой. То, чем всем этим поистине закончилось, говорилось не про тот конец удара, а тем, что шло за ним — и оно было еще счастливее и более спокойнее. Тогда, убежав в школу, сидя на небольшой скамейке, когда весь свет был выключен… я… как я единственный, кто захотел сделать это, прошел все места, прошел каждый уголок еще открытой школы, в котором не было никого, чтобы позже увидеть ее и вместе с ней сесть рядом, чтобы позже она успела увидеть в себе все ужасное и спустя стольких лет... впервые так сильно и так старательно выплеснуть из себя все гнилое, и самое главное — никак уже не смущаясь или пытаясь от этого засмущаться, свои же родные и знающие слезы, делая это изо всех своих сил, отчего она не могла сделать это как-то или либо тихо, либо как-то спокойно. В коридоре было эхо, и тот плач был еще громче. Это дало ей истратить всю энергию и просидеть там в сонном состоянии довольно много и не так много без меня, оставив ее одну под присмотром председателя студсовета, уже не боясь за нее. Она крепко заснула, упираясь на меня… на мое плечо… на всего меня. Возможно, никто этого не скажет, но именно с этого, как будто действительно, что из слов Рикки пришел первый конец первого понятия — дружба ли это была… или же что-то новое, что было новым чувством, которое начало зарождаться?

Я мог бы сказать напоследок к следующей части того разговора что-то еще похожее на это… однако чтобы было чем-то похожим… — уже нет. Такое не могло быть, все же тут была одна связка, когда ее слова… слова Рикки… слова родной и любимой внучки… оказались точь-в-точь — а если не так, то еще как близко к тому, что было схожим с тем, что Накано-сан, ее родная и любимая той внучкой бабушка, запомнила надолго и всего лишь на один день. Все сходилось. Каждое мое слово во вчерашнем тогда оказалось не простой пустышкой, чтобы не знать, что всего лишь через тот самый день их сможет доказать вовсе не я… как больше не тот человек, который никогда не был знаком с ней, а она со мной… в отличие от того, кто всего находился с ней поблизости. Я не врал ей, я не врал ее бабушке, не врал самой Накано-сан, если сейчас мне приходится повторять ее имя чаще и чаще, чтобы суметь когда-либо такое совершить, — и это про ложь, а не про нее саму. Определенно, будь это так, я не делал этого и уже никогда не буду делать. И не буду собираться. Эти слова… еще вчерашние от моего телефонного голоска… явились к ней вновь, еще пару минут не представляя… да и так она и не смогла представить, что Рикки их повторила также, как наше сходство, находившиеся в нас, как друг в друге. Мы говорили одинаково, мы понимаем одно и то же так же, как и сами понимали, что то время, когда мы успели познакомиться впервые, уже не казалось чем-то загадочным и уже не менее предназначенным.

Для ее огорчения, сказать бы это так, ей долго придется дождаться, когда я все же смогу признаться, что это было вовсе не так, как она была готова столько времени, как столько лет себе говорить и каждый раз утверждать. При этом утверждать и мне, предъявляя как своеобразную правду, которая казалась такой по всей своей настоящей части, как понятие, что именно так, с ее точки зрения, судьба захотела пожалеть ее и с трудностями все же сделать ее счастливой… чтобы тот, кто придет к ней… и сделает ее счастливее. Жаль, что она, настоящая правда, что только она, настоящая истина, могла находиться лишь во мне, и сказать бы, что тут сыграла роль судьбы… Здесь, во всем начатом начале, сыграла роль нашей избранности.

…

…

Возвращаясь к ее последним словам... в смысле… м… м-мой…?

…

…

…

Эта пауза не была долгой, и она не тут же, но все равно ушла. Уже не придется возвращаться ко всему пройденному вновь, по крайней мере сейчас, ибо шло все к тому, что же все-таки произошло дальше. По большей части, сам того либо не замечая, либо вовсе зная, что все небольшое пройденное было связано лишь со мной, но в каком-то легком и ужасном форме прикоснулось и к самой Рикки, оказалось недолгим и вовсе сказочным, сумев уделить этому не так много своего, однако в полном размере своей серьезности время. Мы оба не замечали или вовсе не старались становиться еще главнее, чем главные герои, в нашей истории, к огорчению, не будет всегда объединенной — в один миг может произойти то, что будет отдалено от важных лиц и их глаз. То, как я некоторое время оказался простым на вид членом студсовета, — это оказалось малым, менявшееся в понимании, что никто так и не сможет об этом узнать, что ни одна личность, которая не была задействована, имея в своих возможностях не только помочь тем самым раскрытыми именами студсовета, но и не ждать от них никакой взаимной помощи по поводу того, на какие именно грабли наступила школа, которую не назовешь простой, и не только тому, наверное, забытым другим членам, не считая самого Кэзухико, коль забыть так сразу мне не удастся — их имена не важны, тут они никак не смогут вспомнить и для меня, и для тех, для кого это предисловие прошло возле них, так и не засунув их полностью к себе.

Долой особым нравам. Признаться, в последующие дни после этого… их было мало, но все же одна вещь заставила нас уединиться с Рикки намного больше и на много плотнее, чтобы видеть себя, чтобы тратить все… настоящее все время, которое может находиться в нас, не покидая друг друга ни минуты, только если та минута не была той, как наступал темный вечер — можно даже назвать его не таким светлым, но, однако, это было таким же вечером. Я уделил очень много времени на это, это шло ровно или чуть больше недели, ведь все намеки и все произношения того событие… я говорил про нашу совместную подготовку к итоговому триместровому экзамену, оказавшиеся более угрожающий, чем мы его ждали днями и, возможно, месяцами. Мы все представляли его как простой тестик, где провалишь ли его или, наоборот, покажешь себя лучше, не будет ничего курьезного… только вот даже спустя столько времени мы еще не осознавали… — точнее сказать, Рикки не осознавала, в какую школу она все же вступила. Жизнь такова, какой бы она не была, чтобы говорить всегда вот прям-прям всегда о хорошем — это невозможно, как бы каждый день Бог не давал тому или иному везение. Вы все прекрасно знаете, а если нет, то уже знайте, что… что бы ни было… я старательно буду стараться, дабы эта история как и не закончилась так быстро, так и попросту сделать ее вместе с счастливым концом, пришедший к нам точно не скоро. Мы все знаем результат, по которому я окончил ту временную часть основной истории, как прошла неделя и начался экзамен, как мы еще ждали неделю результатов… и вот… стояв возле ними… я еще как за мгновение увидеть, как Рикки уже не отпускала меня и уже не пыталась остановить себя, чтобы перестать плакать, как она плакала по-другому, чем от грусти или собственной печали.

Теперь, понимая, что больше ничего не сможет стать формой своего ужаса или страха, своего мрака или намного чего еще устрашающего, каждое ее слово… каждое ее словосочетание шли напрямую к ней, каждое ее произношение новой секунды голоска… — она отправляла их в недолгий путь для того, чтобы его смогла услышать неподалеку находящейся человек, и отправляла их со своей улыбкой, и отправляла тому, кто пару часов назад не верил… лучше произнести не верила, что Рикки вовсе сможет оказаться в ее прекрасном лице… в ее прекрасном рту и эмоций мимики, казавшейся безлюдной неудачницей во всей своей жизни. Благу, все было гораздо проще, когда постепенно, не так много, однако уже не так мало или вообще ничего, она делилась со своей бабушкой, как она проводила такое уже простое и без усложнений спокойное время. И тут в лучшем случае нужно добавить, или все же повторить, что ни одна история не шла без меня. Оно действительно было таким, и мне кажется, что так будет всегда, как бы я не говорил, что ничто не вечно. И не будет лишним вновь повториться, но больше не от моего лица, а от лица благой души внутри счастливой девушки, как она… как мы подготовились к тому, что нас в дальнейшем ждало.

— То, что потом было позже, тебе, к счастью, уже известно: шли дни, их было немало, все ладилось, все было отлично, все было беззаботно… а потом пришел итоговый триместровый экзамен. Мы понимали, и нас до этого предупреждали, что он вот-вот скоро настанет. Помню... я смотрела на свои результаты… мне было и в правду неудачно чувствовать, что я каждый день старалась быть отличницей… только вот у меня плохо это получалось, и я могла все исправить после экзамена… но тогда… тогда все в один миг поменялось.

— На что?

…

— Если бы я не сдала, меня бы без слов или другого шанса исключили. Этот экзамен… — это… это как все или ничего: сдашь — пройдешь… не сдашь… таким не место тут учиться. И в правду… таким, как я, точно не место тут учиться. Это… это очень меня сильно задело… я хотела подумать о том, что это было не так… однако… од… однако я уже была готова смириться с тем, что могу вылететь… что обо мне все забудут, и я… я… я потеряю все, что у меня было…

…

Я же обещал, что больше не будет ничего печального или разочарованного. Рикки сама уже привыкла, как она готова сначала говорить все плохое… все ужасное… а потом очень сильно тянуть, что же произошло позже. А позже произошло то, что она готова рассказать теперь искренне и с той ожидающей улыбкой, которая пришла тогда на пару секунд… — могло ли быть так действительно? Конечно же нет. Она быстро продолжила и уже так, как надо.

— Как понимаешь, тебе сейчас… вот прямо сейчас, не сложно и не будет таким трудным догадаться, что этого ни каким образом не произошло… и кто же нисколечко не позволил этому все-таки сбыться)

— И вы целую неделю готовились к нему вместе. Даже могу вообразить, насколько вы там очень упорно трудились, что каждый раз ты приходила домой уставшей и сразу ложилась спать, ну… разве еще успевала поесть и то редко.

— Да… хех… очень… очень упорно готовились…) — все же, не раскрывая этого, мы не так «очень» это делали, как просто, успевая еще большое время поиграть в разные игры, но тем не менее, я не давал ей расслабиться, когда это категорически было запрещено.

— Знаешь, Рикки, а я то думала, что ты не захочешь после школы продолжать до вечера учиться, особенно к нему, он же, как предполагаю, не так близко, наверное, живет от тебя или от самой школы?

— Не так долго… и точно не напрасно! Ты не представляешь, в каком месте он живет! Да и сейчас самому не представить, как он сейчас отдыхает в самой лучшей комнате на свете, прям такой важный и расслабленный… там так было изящно! Спустя всего лишь больше двух дней я уже чувствовала себя там настоящей хозяйкой! Вот бы я там жила столько, сколько бы во мне сумело влезть, если была бы такая огромная, прям мега-мега из всех возможных, лучшая возможность! А может, мне сходить к нему еще раз в гости? Так… на недельку?...)

— Мечтать не вредно, внученька)

— Ну почему? — подсчитав, что бабушка против, ее тон речи понизился на более жалкий. — У него к тому же есть свободная комнатка, сказал, что такую ему дали квартиру… — не ну пойми, что за везунчик такой! Вот чувствую, что она исключительно для меня будет!

— Потому и сказала тебе — мечтания не преступление. Вот пойдешь работать, накопишь себе и сможешь себе это позволить наслаждаться всем.

— Эх… ты права. — Рикки расстроилась и повернула ненадолго свою голову назад, упираясь на мягкую ручку дивана, распустив свои руки в разные стороны. — Сколько ни говори, а я все равно еженедельно готова мечтать, как бы снова сходить к нему в гости, чтобы уже не морочить голову той подготовкой, а просто полежааать… поиграаать… нууу… и просто провести время не тааак… — она тянула свои слова из-за того, что сильно расслабилась. — Возможно, по поводу твоего предложения, рано мне еще думать о том, что мне придется будет в своем будущем, оно же ведь не скоро на счастье ко мне придет. Мне всего лишь четырнадцать, вся моя жизнь еще впереди!… Еще… еще впереди…

…

Она не загрустила. Просто поняла, что сильно ошиблась в своих словах. Ошиблась лишь в одном.

— Как непривычно понимать, что я стала взрослее больше на один год. Это… это так необычно.

— То, что ты взрослеешь, — я никак в этом не сомневаюсь)… Только тебе нужно сначала начать делать это. — ее бабушка определенно пошутила по правильному направлению, уже предвкушая ответ ее внучки.

— Что значит начать делать это?! Бабуууль...!

Рикки заставила ее сделать короткий внутренний в себе малый смех.

— Ну чего ты) Пятнадцать так пятнадцать. Ты еще какой взрослой стала!

— Теперь уже кажется, что ты не всерьез это говоришь!

— Ну почему сразу так? Я даже рада… очень сильно рада, что у такой прекрасной девочки, как ты, моя внученька, открываются новые возможности. В твоей жизни все будет еще впереди)

Она недолго возмущалась. Улыбнувшись ей, Рикки улыбнулась в ответ, но благодаря быстрому прерванному возмущению, она смутилась.

— Да… мне… м-не всего только пятнадцать. Все… все и в правду впереди) И самое главное, что я тогда не сказала тебе насчет экзамена… — все наши старания прошли никаким образом не зря. Не знаю, бабуль, какое у тебя любимое число, но для меня восемьдесят девять… будет всегда давать мне вспомнить, что никогда не нужно в своей жизни сдаваться!

Такие замечательные воспоминания делали ей настолько хорошо, как заставляло саму себя еще сильнее и улыбчивее осознавать, что все самые сложные трудности… не были особой помехой для того, чтобы понимать, как ее собственная и невольная жизнь продолжалась. Она начала вдохновляться собой, то число, сказанное еще раз, дало ей уверенность и сейчас, вспоминая ее, придавало ей ощущение, как простое двузначное число восемьдесят девять… стало для нее по-настоящему любимым произношением для разрядов двух цифр, что теперь никакое значение, которое сможет прийти к ней не по хорошим намерениям, чтобы испортить все и вся… и так должно было быть…только недавно, для ее огорчения, еще многих пару часов назад, она говорила вовсе не так уверенно, как смирительно. Я делаю большую ошибку, произнося эти слова вновь, как будто это должно остаться заметкой или напоминанием навсегда… но такого никогда не быть. В настоящее время такое ей уже не сможет вспомниться, когда она сама уже чувствовала свое дурачество и несерьезное углубления того, как после всего трагичного и всего страшного… пришла белая сторона, как первый триместр был окончен, а что за ним… — было и еще будет сказано, когда до этого через пару минут дойдет. Все плохое — это повод подумать нам, что же является не тем, что мы не называем хорошем, и раз мы сумеем подумать об этом, стоит понимать, что наша жизнь — это наш собственный путь, являющийся без точного понимания, в чем наш истинный смысл жизни.

…

Рикки также не обошла стороной, чтобы перестать об этом говорить и трижды уже вспоминать зачем-то это — этого хватило ей, чтобы достаточно в манере внутри себя суметь выдохнуть, как все это оказалось не таким простым, но с хорошим пониманием того, что всего этого бы не было, если бы тогда все произошло совсем по ужасному сценарию иначе. Это было последним приключением перед тем, как сейчас, уже не рассказывая в ту секунду что-то другое, рассказать про первые дни летних каникул, ведь именно они… я даже сам не знаю, как сказать, верю ли я в это или нет, как они оказались новым шансом провести наше время уже не так, как мы успевали проходить. Она много раз говорила мне, при каждом таком намеке мечтала вслух, как же она провести по-настоящему летнее время так, как должен проводить нормальный подросток, — к счастью, я был им… но что насчет Рикки… — она просто дуреха. Это было поспешно начато, только вспомните, как она уже в утро нового дня, который стал выходным, как он продлится до самого лета, отправила меня на улицу, не сказав ни одного нормального акцента того, зачем она все-таки мне послала к ней, имея при себе кучу всех своих целей, еще не представляя, что представляло ее произношение «о-го-го», с первого взгляда видя, что это было так, — но разве что-то можно уже вернуть?

Каждый день, прошедший с начала летних каникул — Рикки расскажет именно о двух, ведь с самого начала прошло лишь два, а за ними не то, что имеет огласку повседневного — и именно те дни, которые никак не отличались друг от друга и шли не поочередно, как, не представляя этого самому, мгновенно. Она быстро начала с этого, недолго затягивая с тем, чего внутри дня результата экзамена и нового дня летних каникул уже не было, как попросту не существовало.

— А помнишь, как мы хотели в будущем вдвоем пойти на фонтан Санча Патио? — на самом деле идея сходить туда была еще давным-давно, как она хотела оказаться там тогда не со мной, еще не познакомившись, а со своей бабушкой, как просто прогуляться.

— Помню-помню, еще как помню, как ты где-то смогла узнать о том месте и тогда еще ребенком крайне не мечтала сходить туда.

— Тогда я не была настолько ребенком! Подумаешь пару месяцев назад.

— Я точно помню, что тебе было тринадцать)

— Тогда мне скоро должно было исполниться четырнадцать!

— Это было так давно, что ты успела повзрослеть.

— Это было не так уж и давно!

Накано-сан снова смогла хихикнуть.

— Ну ты, конечно, внученька, дала мне вспомнить, как все было будто уже давним… а что ты хотела сказать по поводу самого фонтана?

— Хочу, чтобы ты знала, что меня тогда не обманули по поводу него. Там так красиво!

— Да ну? Неужели ты захотела одной туда пойти?

— Ну почему сразу одной?! Ты что, уже забыла, кто не может от меня отцепиться?

— По-моему, по твоим всем словам казалось, что было всегда наоборот)

— А вот и не правда! — Рикки возмутилась. — Даже так… да даже не так, как я вообще могла сделать это, вместе с этим не потеряв возможность удивить и своего друга?!

— Вы… вы действительно пошли туда вдвоем?

— В… в смысле вдвоем…?! — в таком дурачестве и в состоянии она засмущалась, слегка не поняв, что ее бабушка хотела сказать этим якобы произнесенном в другом тоне романтическим пониманием нахождения вместе или друг с другом.

— Эх… Рикки ты моя Риккичка. — она придумала более нежное произношение ее имени. — Опять ты за свое)

— Зная тебя, это нужно про тебя говорить, что ты опять за свое!

— Эх…) — она вновь сделала это, недолго застревая на этом. — Ну так что? Сходили ли вы все-таки или так и не получилось?

— Ну… раз говорю… то… — Рикки быстро отряхнула свои дурные эмоции на более жизнерадостные. — Угу! Еще как сумели сходить! Тебе не почувствовать мой тогда шок, когда он был огромным, и я еще успела быть вплотную с ним.

— Это как вплотную?

— На нем можно было стоять, просто постоять… и… и много еще чего.

— И как там?

…

— Ну… было… б… было классно… хех…) — ее смирительная улыбка показала себе все, что было нужным, и как все закончилось не так сухо, как, не слушая ни меня, ни других, которых не было, она успела от него же и промокнуть, а еще сильнее стало смирительным и глупым, когда это произошло каким-то боком не один раз.

— Вот и славно это понимать, самое главное — тебе там понравилось.

— Да… о… о-очень…) — она еще не могла отвыкнуть от такой умышленной глупости. — Но это еще не все, чтобы думать, что я закончила!

— О чем ты?

Накано-сан так и не поняла ничего, когда ее внучка интригующе сделала небольшой хохот.

— О-хо-хо, мы бы никогда не пошли так далеко лишь ради одного. Хотя… все- таки мы пошли лишь ради него…) — мы и в правду пошли так далеко ради того, чтобы взглянуть на фонтан, при этом сам того не понимая, куда же мы идем. — Только никто из нас не догадывался (напомню, что я ничего не знал), что в том месте, где находился сам он, находилось еще столько всего! Я всегда думала, что он своеобразен лишь потому, что это необычный фонтан в необычных размерах… а оказалось все не так и даже очень сильно наполнено множественными развлекательными местами. Музеи, торговые центры, кинотеатры — да я просто устану перечислять, что там было!

— Вот это да. — она точно удивилась от слов Рикки. — Прям все было это?

— До единого!

— Ухты. — она еще раз удивилась, когда убедилась. — Это же далекое место, как сама сказала и я знала с самого начала, не думала, что ты захочешь потратить столько времени только на то, чтобы туда добраться. Как ты смогла убедить пойти вместе с собой своего друга?

•••

— Для него это стало большущим сюрпризом :D — не скрывая своей неравнодушной, но вместе с этим немучащиеся своей совестью улыбки или правды, я еще тогда сдерживал себя перед ней, пройдя Бог знает сколько округов или километров, чтобы всякий раз начать перед ней ворчать, что будет неправдой, если она захочет сказать, что я в действительности делал это.

•••

— Не повезло ему с тем, куда ты захотела отправиться вместе с ним. — слова Рикки что-то недоговаривали, что ее бабушка не сразу, однако все равно поняла.

— Эй! — она подняла свой правый указательный палец. — Вообще-то я никак не принуждала его и не заставляла при этом никак и ни в каких обстоятельствах делать то, что он бы не хотел! Он сам добровольно шел за мной. — это было хоть и так, и при этом, безусловно, понимать, что все мысли о том, что она могла быть не знающей для меня дурехой, оказались тем, что она всегда будет той самой знающей для меня дурехой, когда всю дорогу, идя до самого фонтана, она молчала и ничего не говорила, куда же мы идем и сколько нам предстоит еще идти, потратив уже на дорогу уйму времени.

— Ну хорошо, так уж и быть по твоему, дорогая моя. — она не хотела с ней спорить, когда не имела при себе такую желательную для себя надобность. — Ты лучше скажи, смогли ли вы насладиться там по полному?)

…

— Не совсем. Там… там по-настоящему было много чего еще, и мы смогли посетить только музей.

— Вам некуда спешить, особенно тебе, чтобы всего достичь. Уверена, что вы еще сможете туда еще раз сходить)… если ты сможешь уговорить его.

— Да какой уговорить?! — вот тут она действительно сильнее всего возмутилась. — Да он сам побежит туда, если я ему об этом предложу! (это, мягко говоря, было несильно преувеличено)

— Прям побежит?)

— Ну… н… ну… еще как…!

— Еще как верю тебе, Рикки)

— Я говорю так, как есть, бабуль! Мне нечего врать! А ты думаешь, что мы смогли сходить лишь на один музей?

— Нет, я не дума… как не на один? — успевая за малое время удивляться, смеяться и еще прочего всего, это не дало ей право не повторить свое удивление, удивленно спросив ее.

— Вот так! Их там было несколько, о-го-го какие! — Рикки показала это руками, подняв их и найдя новое значение говорить это выражение, не обозначая свой «о-го-го» какой план на лето. Один был музей картин, а другой скульптур! Прям помню каждую картину, которую видела и читала его всегда странное название.

— Не скажешь один в пример? Уж самому интересно стало.

…

— Хах. Х… хороший вопрос… дайка-ка вспомнить…) — Рикки не помнила ни одну. — Во! Помню одну. Там на английском называлась…

«Утренняя слава»

— Вечерняя тьма. Вот так! — она… она действительно назвала ее с точностью наоборот… на все… на все, черт побери, сто процентов противоположно… — Это уже не важно! Такую красоту нужно своими глазами видеть, а не словами!

— Теперь точно убеждена, что вам не было скучно)

— И, несомненно, не тратили время зря!

…

С тем продолжением разговора Рикки понизила свой тон на простой и довольно тихий.

— Ты… еще помнишь, как ты дала мне на прогулку деньги… можно сказать на то, чтобы сходить на один ресторанчик?

— Ты тогда говорила, что там шла какая-то акция для вас.

— Большая скидка для старшеклассников. Все верно.

— Ну это одно и то же — моя память еще не подводит меня) Ну как, внученька, сумела хорошо там поесть? Насытилась?

— Очень даже хорошо, что даже денежка осталась)

— Как осталась? — имея точное представление вопроса, она не смогла никак по-другому, как вновь ее теперь не, произнося это еще раз, удивленно, а одинаково по смыслу и по всей, что может только быть, схожести, озадаченно спросить. — Ты у меня просила ровно столько, сколько нужно: ни больше ни меньше.

Рикки произнесла это, будто захотела похвастаться, что ни иена не потратила на все то, почему она захотела зайти конкретно на тот никогда не являющийся известностью для нас ресторан, который был далек от наших простых прогулок, нежели уйти в другую часть города ради… ради того, чтобы оказаться около большого водяного источника и с удивлением понять, что это место не просто одно место, — она говорила не про это, а про то, что она заказала именно то, что она тщательно планировала поесть… — как бы сказать, что тщательно она это сделала, вы должны помнить, что тогда произошло, а если нет — у Рикки все было плохо с математикой, и по сей день ничего не изменилось, что бы она мне не утверждала, а тот давний вопрос, умеет ли она складывать два плюс два, не был простой для сказочности шуткой. Для нее хвастанье такого рода имеет весомую долю того, чтобы об этом не говорить, не потому, что так с ней получилось, а то, что она всегда оставалась такой, кто сложно принимает дружескую мелочь больше, чем она сама.

Рикки никогда не могла себе позволить, что кто-то платил за нее — это было не честью собственной совести — это было страхом оказаться в долгу перед ним, и как бы он, как тот человек, не будет говорить одно и то же, что в долгу перед ним она не будет, она не могла бы оставить эту доброту без того, чтобы самостоятельно отблагодарить. Многие люди от этого никогда не смогут отказаться, но с малой вероятностью окажется, что именно Рикки будет не той, как все. Я многое хотел для нее сделать, когда она это сама хотела, когда она могла передо мной желать или мечтать об одном, глядя на ту вещь бесконечно, но при этом не могла сама себе это позволить или, проще говоря, берегла на это средства, только вот из-за этого чувства справедливости порой становится неладным, как мы упускаем многое, чтобы я отказывал ей в простом, а она вместе с этим показывала мне каждый раз свое счастье, наполняющиеся на ее лице и в душе, — лишь сегодня в ее озадаченном и мрачном состоянии ее возмущение являлись многим, чтобы захотеть его увидеть… но тогда я так, находясь в еще ресторане, когда шел дождь, и не увидел. Лишь позже — и то по иной причине, по которой она становилась той Рикки, которую знаю.

Сказать, что я все заплатил за нее, — казалось тем, что я так готов так всегда делать, и тут не было ничего страшного, пока она считала это неправильным, а сказать что-то не так — у нее идей не было. Поэтому Рикки не придумала ничего, как просто уйти от вопроса бабушки, сказав:

— Эт… это долгая история, бабуль…!

…

Услышав от нее это, как в прошлый раз — а конкретно вчера, когда она сама хотела скрыть одну малую вещь от самой внучки, Накано-сан никак не захотела углубляться в ту якобы долгую историю, которая не была такой поистине долгой или вовсе большой, как можно было предполагать. На самом деле она шла бы пару минут и есть быстро, то вовсе чуть меньше минуты. Она спокойно приняла это, не сказав за собой несерьезные или имеющие в себе долю шутки или обстоятельства, чтобы Рикки смогла от этого засмущаться, ибо она смущалась от всего того, что имело лишь каплю этого, ее интересовало не это — ее интересовало самой понять, как она, кто большего молчала, навоображала себе столько всего, что было так долго отведено от всех глаз, кто в этом не участвовал, но переживал за нее или просто думал о своем родном человеке, как о своей родной, повторюсь вновь, внучке.

Вместо этого, не делая того, что было всегда, для нее было интересно услышать от Рикки продолжение, чем тянуть кота за хвост, которого не было у них никогда.

— Вы действительно хорошо проводили время. Это было пару дней назад… только один день… а уже так много чего.

— Даже не говори. Простоя прогулка… и ничего большего.

…

— После этого всего… вы просто ходили… и все?

— Ну как бы сказать, что это может быть так, — простые прогулки на то простые, чтобы в них поддерживать баланс того, чего мы хотим от него.

— И если ты не против мне рассказать, то не расскажешь, чего вы всегда хотели?

— А что можно хотеть от простой ходьбы?

— Когда ты говоришь от своего лица что-то простое… уж сложно поверить, что это может быть так)

…

— Может, это так… но та простота… была той самой простой вещью, которую мы могли бы совершать. Я всегда хотела простого покоя, просто ходить и общаться обо всем, что может для нас быть доступным, а вот Кайоши… он только и делает, как готов любыми способами давать мне возмущаться на него! Уж слишком много открывает свой рот за одно волшебное мгновение времени! — Рикки, как не слегка, как и вовсе не обиделась на меня, тем временем без другого прочего и без особых сил надула свои мягенькие щечки.

— Наверное, есть для этого особый повод, я не считаю, что он хочет делать этого нарочно.

— Вот твое наверное вначале… вот благодаря ему кажется, что он успел тебе вчера многого сказать противоположного, чем я, и ты ему бесспорно веришь, а не самой любимой во всем огромном мире внучке!

— Ну что ты, глупенькая ты моя, конечно же это не так. — не в обиду самой любимой дурехе во всем огромном мире, как по сути дела, конечно же это было так, потому как я, так и сама Накано-сан, понимали, какая неизменная для нас обоих Рикки являлась большой и самой-пресамой настоящей, какая она и есть, той знающей глупышкой.

— А как будто конечно же это так!

— Сама подумай, как я могу больше верить тому, кого никогда не видела? — это было простой отговоркой, чтобы ее не обидеть.

— С одной точки зрения, ты права), а с другой… я должна обязательно и наконец тебя с ним познакомить!

— Ты успеешь это сделать, давай лучше сейчас не об этом, как раз у меня есть, что еще спросить у тебя.

— И что же?

…

— А… чем вы еще занимались?

…

— Больше ничем. Мы делали это настолько долго, что сами не успели оглянуться, как уже наступил вечер.

— Долго прогуливались?

— На то были свои причины. Мне постоянно нравилось сначала идти по одной знающей дорогой, а затем, не замечая этого, искать его конец, а что насчет его… возможно, он также думал, о чем и я тогда. Мы просто не замечали того, как быстро темнело и наступал новый день. Вот я даже помню, как даже не успела проснуться, а он уже не то что хотел начать новые приключения с того, чтобы встретиться и провести также время, как и всегда, как не дать мне время нормально подготовиться! Некропотливый какой, говорю же — он несомненный дурак!

Не буду, увы, уже что-либо говорить про то, что после того звонка она так и никуда не поспешила, давая мне ее ожидать два часа, при этом успевая меня за это винить. Тут нет ничего плохого, что встретились однажды умнейший и такой же, только среди столь серьезных и глупейших. Бабушка услышала вновь, как Рикки легко и вот так словно откровенно говорила про меня, называя меня для нее непривычным словом дураком, еще не зная, как то привычное точно для меня значение она произносила всегда не как легко, а как уже по всемирной в ее голове и сознании традиции, а бывало так, что я сам намеревался ее саму произнести это, и вновь слегка посмеялась, только она не стала говорить об этом, а продолжила тему, где будет проще ее назвать продолжением того разговора про те летние и начатые с одного порока резкости дни.

— Тебя так же, как и в прошлый раз, не было до вечера. Что на этот раз смогли придумать? Может, сходили еще куда-то или же по-другому развлекались?

— В том и дело… что, к сожалению, ничего не делали. С самого начала и с самого конца.

…

— Почему ничего?

— Вот так получилось… нет… так не получилось… — главное позвать меня в самую рань (для нее двенадцать часов уже рань), и позже на улице, предвкушая столько всего, как дать ему тысячу идей моего о-го-го списка планов на лето, и сказать мне, что ничем не хочет заниматься! Ну и ду…! Хотя… — она внезапно не захотела снова меня так назвать. — Мне не стоит говорить об этом плохого, Кайоши всегда любил проводить время спокойно и тихо, любил природу и все, что было связано не только с ней. Думала, что он зависим от нее, пока сама не посмотрела все так, как он все время видел. Он был всегда спокойным и душевным человеком — я могу его понять и понять, как он хочет проводить это время не одному… уже… уже не одному… уже точно не так) Даже снова как-то приятно понимать, что он готов каждый раз так же, как и я его, звать куда-то, не забывая никак меня… — но никак все-таки не приятно понимать его договоренностей, которые не были решены со мной или не было того, что он сам запланировал и не обсудил это со мной!

— Ну же, Рикки, не стоит этого. Главное расскажи, как шло ваше… ваше ничего?

— Наше… ничего?… Ты говоришь также, как и я ему всегда.

— В каком смысле? — она не поняла.

— Как я поняла из его слов, кроме прогулок он ничем в свободное время не занимается, и даже этим ничем у себя дома. Ничем — в прямом смысле слова — ни-чем! И также, как ты сейчас, всегда спрашивал его, как у него проходит то ничего.

— Но все же я про ваш день.

— Ну тогда… а как оно может идти, есть в этом ничего нет попросту ничего из всего ничего в этом или из всех других ничего? — Рикки начала снова подбирать сложные для произношения словосочетания, особенно тому, кто стар и кому это понимать не так легко.

— Ох… с такими путаницами я никогда не разберусь, что ты имеешь в виду. Я уже не в том возрасте, чтобы так легко воспринимать это. Эх…

— Хорошо. Прости. Тогда просто и никак не по-другому скажу, что мы проводили все время так же, как и было за день до этого, только в нем мы делали абсолютно ничего, как просто ходили по дорожке… и все.

— И делали это до самого вечера?

— Неспроста же сказала, что мы постоянно не замечали, как время летело, и так до самой темноты) У нас с ним такая уж и привычка: общаться, общаться… затем дурачиться и вновь общаться. Вот так просто. Мы никогда не проводили это время как-то скучно или с какой-то мыслью, что нам что-то мешало, даже такие гении, как он, могут по душе говорить все как, и в правду есть, и быть простыми людьми, а не теми, какими они всегда показывались. Сначала учебы… с первого на него взгляда… я точно не представляла, каким же он будет открытым человеком, кто может глупо пошутить и все равно вызвать у меня смех. Как хорошо понимать, что то, что могло нам все-таки помешать, вовсе не приходило к нам)… а причиной, почему все так было, — это и есть сам любитель спровоцировать меня и вызыватель моего возмущения! Он всегда не давал мне закрыть свой рот, все это тянулось из-за того, что он только и делал, как заставлял меня продолжать говорить и говорить. Вот прям не могу не назвать его снова дураком! Я готова прямо сейчас это повторять! Дурак, дурак, дурак! Ду-рак!

…

— Дурак! — это стало для нее заключительным произнесением.

…

...

Перед тем, чтобы продолжить, как же она продолжила свое возмущение, надо сказать, что она не остановилась или вовсе перестала молчать. Рикки еще не видела, как в ней, в самой ее теле, в самой ее душе, которая казалась до этого продолжающего момента замкнутой в себе, как им управляло ужасное для нее и для всех тем, не исключая этого, чистым злом, еще не забывая про ее лицо, про ее глаза, в которых тогда все было рассказано, а на губах все показано, поменялось многое и не так много, как простой единичный факт, приобретенный совсем уже другой и определенный важный смысл, чтобы говорить о нем столько же, как самой признаться… что это является правдой. Все это произнесенные внутри себя слова, раскрыв также их наружу, частично не веря в себя, что это окажется возможным, дали ей понять, что этот день будет таким, каким он всегда был. К грустью, он был не таким, каким каждый бы хотел представлять, видя, какая вчера была атмосфера, какая же погода тогда была и что мы тогда делали, и если нам сложно сказать про вчерашнюю уличную обстановку, то вот день до того сказанного вчера даст нам очень многое рассказать, переборщив с пониманием, что он мог быть вовсе повседневным, как, по-настоящему это признавая в себе, совсем другим. Я много раз говорил, каким он же был и сейчас остается таким, где никакое счастье, где никакой случайный по тому же счастью случай может исправиться… — этот день останется этим же днем… но вот те, кто в нем находился… это было другим значением об этом подумать. Мы не сможем поменять время на распять, только мы можем изменить именно тех, для кого такой день очень много значим. Это другое повествование, чтобы об этом говорить, однако будет проще сделать всего лишь одно — и так понять, что уже и так все было наглядно понятно.

Все это вновь говорится, все это вновь повторяется и рассказывается, как простая сказка, которая преобладает другими красками рассказа простому ребенку, делая ее для него самого привычной. Но вот будет лучше назвать, что и сравнение того, что я только что сказал, вовсе глупым и необъяснимым, почему же я вякнул такую по-настоящему рассказанную в пару словах глупость, но при этом вместе с этим будет лучше также назвать, что ничего, что сейчас происходило, прямо сейчас и никак уже в прошлом, которое могло быть пару секунд тому назад, что происходило тогда и что происходило в настоящее время, произнося его уже какой раз, не поменялось. И о чем же я говорю? И вот ответ — и так ясно, о чем же я. Главное понять, не о чем именно я, а о чем именно Рикки открыто возмущалась, как же тогда, удивительно для меня, не говоря мне это в лицо, — хотя малый процент ее возмущения все-таки было передо мной показано, когда немногое время она и побыла сегодня со мной, встретившись случайно, когда я заставлял ее не продолжать идти со мной, все время не открывая свой рот, чтобы что-либо с горьким желанием мне произнести или произнести вовсе что-то простое, что-то повседневное или что-то другое… Скажу быстро и скажу одним словом, а вместе с ним и скажу еще. Да. Этот день не был веселым, только вот пытаться оставить его таким никому из нас, кому небезразлично, не как суждено, а как не дастся продолжаться, когда сейчас… в ту секунду… Рикки улыбалась, она уже не пыталась сдержать в себе что-то… и ведь из-за этого ей уже так легко не сдерживать себя и своих эмоциях.

Она рассказала много чего: от самого начала, но до конца ли? Такой повтор вопроса не зависит от него большего, как просто разузнать, как было, по первому взгляду, казаться, что ее слова должны идти к плавному и хорошему завершению… только была одна маленькая проблемка. Это не было тем ожидающим концом ее долгого и весьма прослушанного рассказа, — неужто думали, что это так? Неужто вы считали, что она такая забывчивая, что забудет про дни, шедшие вот-вот перед ее лицом? Не будет секретом признаться, что все приключения, которые Рикки долго повторяла из пройденного события уже в повторный пересказ, действительно были классными приключениями, как мы проводили вместе время, как мы укрепляли свои отношения друг к другу еще лучше и делали гораздо тяжелые и трудные вещи воедино, чтобы ее в одно неожиданное одночасье разрушить их сложность или их оставленное для нас препятствие. Не будет вторым секретом, что самое главное, что может быть рассказано ею… будет еще позади. Это было поистине оставленное, как вишенка на торте. И она, как та, кто все же от своего негодования смогла понять, что перед ней уже не было того, чтобы возмущенно негодовать обо мне, понимала, что в этот день… сложно уже самой сказать себе… сказать кому-то еще или также признаться, что он что-то мог раньше означать. Лучше сказать… нет… лучше ей произнести факт, из-за которого она сама не хотела не согласиться, что он воистину своих эмоций… воистину всего, что касалось ее и ее слез, и ее мрака, и ее же печали… что-то предназначал. И если вы подумали о сегодняшнем дне… то Рикки думала лишь о дне, прошедший два дня назад. Точно ни больше и уже никак ни меньше. Два дня, как я ранее сказал, исключительно из всех ожиданий или возможностей, два дня… дошли до того, чтобы вспомнить о них. Это был хороший день. Это был счастливый день. Это был ее новый и уже не такой, как прошлые дни, день рождения.

…

Ее разговор с бабушкой все приближался к этому и приближался, и все больше и больше думая над ним, Рикки все ярче и ярче помнила, как он начался… и чем кончился. И как все это начиналось и началось… она начала с слегка пониженным от небольшой и несерьезной для серьезного значения грусти. Она никак не навредит ей самой.

— Тебе же не было известно, что тогда, позавчера, случилось, когда я ушла из дома. Хочу еще раз извиниться, теперь… сделать это напрямую, что вот так поступила…

— Знаешь, внученька, хоть не старайся, тебе извиняться передо мной не за что, особенно то, что давным-давно прошло и что оказалось точно не просто так)

Ее улыбка заставила ее вновь придать в своей мимике небольшую и всего лишь малую активность.

— Ты права…

Как быстро это произошло… так и быстро она ушла.

— Но… но не совсем.

…

Создавая для своей необходимости пару секундную тишину, это позволило ей без лишних раздумий ответить своей бабушке, что ее задело… — именно задело, а ничто может быть другим.

— Это было не давным-давно. Это уже нельзя так быстро забыть и говорить, что прошло столько времени… это… это невозможно. Для меня… для меня этот день… я… я не могу говорить также, как и с остальными, говорить, что он прошел и все. Все же не поздно понять, что я тогда много чего сделала без твоего ведома и дала поволноваться за меня. Снова…

— Не снова. — она быстро это произнесла, отчего Рикки не потратила сил резко взглянуть ей в глаза. — Не нужно думать о том, сколько я готова волноваться за тебя… как никогда за свою родную внучку, ты… ты не должна брать это в что-то страшное, никто бы не готов перестать делать это, когда это может быть необходимо. Раз не давным-давно, то это было не так давно, и я никак не злюсь за это, что ты тогда сделала.

— Правда…?

— Ну конечно же. Что было тогда, то уже никак не изменить, и хоть как-то и в правду трудно видеть, как ты потом простудилась, сейчас, как и за весь день, я так и не услышала от тебя, что тебе плохо, потому не нужно уже об этом каждый раз думать)

Видя улыбку ее собственной бабушки, видя это вновь, как она всегда… как в идущее время… как в настоящую секунду, заставляла ее посмотреть на нее, не на саму ее в целом, а на то, что смотрело на нее с радостью, что мы называем тем улыбающимся чувством улыбки, видя это в который раз, это всегда давало Рикки самой не оставить ее без этого, понимая, о чем она говорила или то, что она хотела сказать своей внучке, которая быстро улыбнулась ей в ответ, и теперь, не имея при себе будущих моментов из воспоминаний, из-за которых она готова перестать делать это.

— Вот теперь ты полностью права) Но знаешь… — она быстро сменила разговор с того продолжения, которое должно получить благодаря тому, почему она начала говорить об этом. — Я ведь начала об этом говорить не только из-за продолжения… я… я тогда упустила один момент, который… который я невооруженным глазом видела… но все равно промолчала. Ты же тогда хотела все-таки узнать, что в конечном итоге там произошло и чем… чем все же закончилось?

…

— Я хотела этого, только ты тогда пришла совсем непонятной и не дала мне узнать от тебя что-либо, а когда я думала, что завтра окажется хорошим днем для этого… потом… потом, как уже успела упомянуть, ты простудилась, и я так и не нашла простой для нас обоих минутки о таком спокойном, и самое главное — с улыбкой на лице поговорить. Все же я дождалась ее, и я хочу сказать тебе, Рикки… что хочу знать, что тогда было. Как твоя бабушка, наверное, не будет лишним поделиться, что твои эмоции никогда не могут самой себе или кому-то еще соврать. Я хочу это знать, потому что понимаю, что это не может быть чем-то обычным. Особенно в такой самый лучший день.

…

Намек был сделан, и этот намек уже был услышан ею. Он был прост. Он был легким в своей форме, чтобы она, как ее внучка, как сама Рикки была уверена, чтобы ответить ей.

— Так и есть. Лишь из-за него этот день стал для меня самым лучшим, который когда-либо приходил ко мне. И ты можешь довериться мне.

— Из… из-за него? О… о чем именно довериться?

Накано-сан не успела сразу понять, что она хотела всем этим сказать, хоть одно она точно могла без того непонятного понять, но не поняла именно того, что подлило масло в огонь к непониманию, почему для Рикки это стало еще сильнее стимулом улыбнуться и перестать ждать что-либо ожидать.

— Лучше показать, чем просто сказать)

Тут будет необходимо спросить или самому понять… что конкретно она хотела показать и почему это, чем просто что-то другое и не физическое? Если я сам это спрашиваю, то и мне стало, как не физическому призраку, самому не остаться в стороне и спросить, что она имела в этом в виду? Как вы, даже не самому это придумывая, я четко бы сумел понять, о чем она говорила, если бы не одно но… которое оказалось для меня быстрее всего и всех в успешной форме понять, что тот названный не просто так стимул заставил ее улыбнуться… однако не только ли? И чтобы мне ответить, что же это именно было, лучше сначала сказать, что вдруг… ни с того ни с сего… все это время… весь это долги период временного ожидания и неожиданностей, расположившись возле диванчика, продолжая обнимать свои ноги, согнув их себе, как отпуская их, они сами держались и не собирались опускать, как она просидела так очень и очень долго… Рикки перестала как-то вообще сидеть или не двигаться. Она резко, как тут же, как ее бабушка не сразу увидела, что она хотела сделать, встала и, не теряя лишней секунды интригующего момента, быстро пошла в свою комнату, необходимо назвав это не ходьбой, не быстрой спешкой, а тем, что она не так стремительно побежала туда, чтобы позже вернуться… но зачем вовсе тогда было надо это ей делать?

И когда можно было как-то успеть прочитать этот вопрос, не задавая еще один или еще вместе с тем с ним еще один, во-первых, очевидно, что ради чего-то и для такого случая не будет уже причиной, чтобы сюда его ставить без надобностей, а во-вторых... за это потраченное время она также быстро вышла из своего комнатного царства и вернулась обратно… только уже не с пустыми руками. То, что она тогда не открывала, — точнее будет перебить себя и сказать, что все же сумела открыть то, о чем пока что загадочно шла речь, и увидеть там многое… только при этом взять лишь одно и не взять вместе с тем, что так и осталось в ее комнате. Не за этим Рикки захотела на пару секунд оставить свою бабушку одной, что, для вашего счастья, не останется без ответа, что же это было на самом деле. То, что было в ее руках, лежало у нее не так много времени, как пару дней… но те пару дней и являлись многим временем, не добавляя частицу, состоящую из двух букв — «не». Вернувшись к ней обратно, она присела, однако не так, как всегда сидела все это время, а уже на краю того дивана, когда ее голенькие ножки, находящиеся внутри ее беленьких носочек, без тапочек или прочего, касались пола, как ее ступни прикасались к нему.

— Вот. Взгляни.

…

Тут было мало нужной информации, чем второстепенной или просто куча налитой воды. И то правда, когда она уже сидела, в ее руках, как и до того, как она села, расположилась коробка, чуть меньше по размерам ее двух ладоней, не давая своей бабушке молниеносно понять, что там могло ни в коей мере быть.

…

Та молниеносность прошла, не зря все же прошла еще раз снова та небольшая пауза, пришедшая сюда по назначенному значению. Ей, самой ее бабушке, не было сложным догадаться, откуда та вещь смогла у нее оказаться, когда она вовсе не помнила, чтобы она могла быть у нее, или она сама могла ей такое подарить, — но все стало еще очевиднее, когда Рикки захотела показать ее именно тогда, когда они дошли до разговора о ее дне рождения. И так стало легким для разгадки, что это же могло быть, и если сказать, как я пару секунд сказал — то она уже догадывалась, что там могло ни в коей мере быть.

— Это… это его подарок?

— Именно его. Подарок самого Кайоши. Именно мне.

На диване, где они оба сидели друг возле друга, было небольшое свободное место, чтобы оно просто могло там быть и никому не мешать или волновать. Рикки недолго держала его, чтобы навесу что-либо с ним делать, когда та коробка имела всего лишь одно предназначение, которое всегда было одним, потому что у коробок с закрытой того же материала и цвета крышкой не было какого-либо или нибудь другой назначенной функции. Странно это было сказано, даже я соглашусь, но все же она положила ее в то самое небольшое свободное место, о котором я успел поговорить, чтобы теперь уже держаться обеими руками за то, что даст узнать, что же там находилось. И если узнать не для того, кто и так знает, что там, то тогда совсем для того, кто ничего об этом не знал.

— Готова увидеть? — Рикки все еще тянула, предвкушая еще больше эмоций от бабушки и ее интриги.

— Чего я могу не ожидать, что там может находиться?

Такие уверенные слова, будто доказывая своей внучке, что мог быть простой подарок, подаренный от меня, как подросток дарить в день рождения другому свой от своего сердца подарок, который мог подарить ему что-то изящное, но только не то, что и являлось тем что-то, что всегда принималось на дни рождения… еще не восприняла прямо в ту секунду хихиканье Рикки, смеясь, так как понимала, что ее бабушка никак бы в своих догадках и, преувеличенно понимая, в своей же жизни не догадалась, что там было и что же это было на самом деле. Она еще и не только еще, как уже никогда, не сможет воспринять, что от меня простого, в лучшем случае именно в такой праздник и для самой Рикки, говорившая мне, что она всегда хотела, чтобы этот день стал бы для нее самым лучшим и самым счастливым, чтобы наконец заполучить его, не стоит уже никогда ждать. Теперь не стоит, кому уже никак, нисколько, нисколечко и никаким образом, перечисляя все синонимы для этого, не будет жалко.

— Точно не это)

Уже ничего не ожидая, та тайна для нее, для той старушки, стала явной, когда после таких слов Рикки уже не хотела ждать, когда та безобидная вещь перед ним наконец сможет открыться… пока она не сделала это сама и своими ручками, и, как уже я сам произнес, наконец смогла открыть ту коробку и уже перестала что-либо самой при этом ждать.

…

Накано-сан говорила, что ее нельзя было восторженно удивить, что я мог подарить ее внучке, которая мало что конкретного хотела в своей жизни, как сделанный в подарок для нее вещь, как она немного просила чего-то серьезного или самого желанного… но что сейчас она готова сказать или вовсе показать и в себе, и в эмоциях, когда в той коробке лежала еще одна поменьше коробка, только уже не такая простая, как уже намного приличная для роскоши, чтобы там, в той самой приличной для роскошности, блестели, как в первый раз, яркие, неповторимые своей истинностью, своей красотой и прекрасностью, подаренные от моего лица, и именно для такой прекрасной девушки, как для самой Рикки, сережки? Вот и в том дело, что не то, чего она предвкушала увидеть, она все же увидела. И как думаете, ахнула ли она от увиденного? Безусловно.

— Батюшки ты мой… не может быть…

— Как они тебе? Довольно красивые. Все равно такие, как увидела их в первый раз.

— Это… это он по правде тебе подарил?!

— Если тогда я не ошиблась с тем, что он мне преподнес в руки и просил, чтобы я взяла и вернулась домой… то именно это он мне подарил на мой же день рождения) — ее голосок был спокоен, что казалось, что она специально была спокойна, чтобы похвастаться этим… но вместе с этим она, сама того не понимая, как, смогла легко принять то, что я ей подарил, в отличие от совсем другого, что больше ее задевало в понимании мелочи, что сейчас определенно и с краев не было мелочью для дорого богатого понимания. — Ну так что? — Рикки спросила ее вновь. — Красивенькие же они, не правда ли?

— Я… й… й-я…

— Скажи так, как есть. Я не обижусь, если скажешь, что они…

— Да я красивее в своей жизни ничего, кроме этого, не видела! Боже мой!

— Ну не начинай, бабуль. Видно, что преувеличиваешь) И знаешь… я же не просто так показываю их тебе. Вчера у меня не было особой возможности, да и позавчера тоже, чтобы поделиться с тобой этим… но не об этом я говорю. Все же я не могу их оставить без дела, чтобы они на всю жизнь остались там в коробке и валялись в какой-нибудь коробке. Поэтому… не поможешь мне их надеть? Хочу самой увидеть, как они смогут выглядеть на мне.

…

У Рикки были изначально проколоты уши, сделав это в раннем рождении, сейчас, спустя столько лет, когда она не могла позволить себе приобрести, чтобы позже этим красоваться, чтобы вовсе это как-то в жизни хотеть, такой шанс пришел к ней еще два дня назад, тогда не представляя это, пока сейчас тот самый шанс превратился в большую возможность наконец сделать мой подарок действительно тем, чтобы его надеть на себя — или же повесить, как бы не было правильным, нет же никакой разницы? Прав ли я? Точнее сказать, не на саму себя, а на свои ушки, хотев бы их назвать чудесными и даже мог запросто сделать это, когда они, как и у всех остальных людей, на самом деле были простыми и не такими необычными, но еще как с легкостью смогут стать чем-то другими и теми самими необычными… чем-то таким прекрасным, когда на них будут нацеплены украшения, подаренные именно для них, для ее ушей. Она никогда не умела их надевать, уже упоминая, как она не могла этого себе или кто-то еще до меня позволить, поэтому, недолго соображая, бабушке не пришлось долго что-либо самой сделать, как помочь ей с этим.

Для нее это не было особой или сильной трудностью не сделать это. Привстав, когда это сделала и ее внучка, и сама Накано-сан, впервые прикоснувшись к самим безупречным сережкам, а позже и взяв в свою руку поочередно по одной, которые казались на ощупь куда превосходнее, чем при осмотре или первого взгляда тогда, увидев их в первый раз, это было слегка больно сделать, чтобы сначала нацепить на Рикки в одно ухо, потом еще на другое, при этом чтобы она сама смогла перестать от этого дергаться или говорить простое и не такое уж от своего голоска трагичное:

— Ай.

Не так часто произнося это, как сейчас всего лишь один раз, ее бабушка быстро ответила на это.

— Потерпи чуть-чуть. Красота требует жертв.

— Пони… — в ту же секунду она снова почувствовала резкий толчок боли ближе к ухе. — Ай.

До того, как она еще скажет так пару раз, перестав произносить ничего, кроме того самого ласкательного «ай», к счастью, Рикки не так мучительно и, тем не менее, не так долго ждала, когда ее бабушка все же сможет надеть их на нее. Накано-сан не так сильно торопилась, ибо старалась сделать все аккуратно, не больно, что у нее выходило, а та дуреха не могла просто сдержаться от небольшой боли, и то приходящая к ней, потому что от каждого ненужного вздрога она всегда вздрагивала. Она делала это по красоте, как, потерпев еще чуть-чуть… она в конце концов закончила.

— Готово.

Опустив свои руки, они больше не держались за что-то, как были освобождены, больше ничего не делая с тем, что уже висело, — и лучше будет произнести вот так, — висели на Рикки, и отошла слегка подальше — слегка назад, как те сережки были зацеплены и уже держались на ней, на ее ушах, которые стали значительно сильнее выделяться, чем тогда, еще не представляя того, какую красоту она держала у себя в комнате без необходимого использования. Они, уже находящиеся с левой и с правой стороны, были не такими большими, как находились в статичном положении и никак не вертелись при резких поворотах, те маленькие точки точно дали свободному и пустому пространству ее ушей особенность иметь там что-то светлое… что блестящие… и что-то поистине прекрасное. Ее бабушка… она… она сама своими глазами, которые показывали ей все, что сейчас она на самом деле видела, увидела теперь не то, что было все это время пустым, таким опустошенным или обыкновенным, что не выделялось такое долго время… а теперь… теперь Рикки стала еще на многие проценты своей прелести… своей же истинной прекрасности прекраснее, как никогда такой не была… а теперь стала. Еще как стала. Только если расправить волосы. И даже не делая этого… — не буду параноиком, если скажу, что даже сквозь них они не продолжали блестеть.

— Н-ну как? Что… что можешь сказать про них? — слегка смущаясь, когда ее бабушка пару секунд долго смотрела на нее, Рикки ждала хоть какие-то слов от своей бабушке, как она выглядела.

…

— Я не хочу портить твое впечатление.

— Не тяни, бабуль! Скажи уже!

…

— Ты тогда сказала, что я преувеличиваю в своих словах, сейчас я считаю, что тебе нужно самой посмотреть на себя, прежде хотеть от меня что-то услышать. Ты себя точно не обманешь)

В их доме, как было в обязательном порядке нужной вещью, было маленькое зеркальце, которое находилось в ванной, а она сама была не так далеко от кухни, где они сейчас и находились. Не говоря ей, что она хотела в ту секунду сделать, Накано-сан стала спешно, но если брать в сравнение с той спешкой, которая совершала тогда Рикки, когда побежала за теми сережками не напрасно, то она просто не так медленно направилась именно туда, в саму ванную, чтобы взять особую часть осмотра на себя, также не так быстро вернуться и встать перед ней, чтобы позже она сама, как ее внучка, смогла понять, что имела в виду ее же бабушка.

— Если ты хочешь знать всю правду, ты должна сама ответить себе, что ты по-настоящему готова сказать.

Она недолго смотрела на нее, как понять, что Накано-сан имела лишь одно понимание, что ее внучка должна сделать, — мне нет никакого смысла говорить, что будто у Рикки были какие-либо еще предположения, что она должна прямо сейчас сделать. Она не могла вмиг взять то, что сейчас не так сильно тянуло ее бабушка, сначала делая это медленно, а затем, уже не теряявшаяся время на ожидающий ответ, не имея возможности в то проявление неотчуждаемого мгновения, произнести, что она берегла остальное время, взяла все же его, недолго не могла решиться посмотреть на себя… когда не спросила себя… чего же она боится? Неужели боится, что тот подарок был сделан зря? Что бы то ни было… она не готова мне сказать, что то, что сейчас она увидит на себе, может оказаться не столь красивым или прекрасным.

И наконец, захотев это сделать и теперь никак себе не лгать… конце концов Рикки все да и увидела.

— Ну как они тебе? Подходят? Ничего не жмет или болит?

…

Она хотела откликнуться ей, ответить на все вопросы, которые она сказала подряд… только была одна особая и очень принудительная причина, почему она все-таки этого не сделала и не сможет ныне сделать. Все это стало таким, когда перед ней оказалась сама она — проще назвать, что она увидела себя в отражении, в том небольшом зеркальце, где она уже не могла ни по какой воле или надобности убрать свой взгляд от него, сама еще никак не представляя у себя в голове, как тот недешевый подарок мог смотреться на ней. Она сама хотела признаться самой себе… что не может не восторгаться от того, чтобы самой ахнуть, сделав это без явного услышанного для каждого здесь писка. Рикки едва открыла свой рот от изумления, когда одна простая вещь… стала больше означать во всех качествах и красоты, когда ей стоило всего лишь понять, как она их получила… и самое главное… от кого именно.

Стоя тогда, два дня назад, под разрушимой мембраной дождя, как небо смогло полностью потемнеть, Рикки сделала это уже не зря, долго еще чувствуя, как капли только и делали, как капали на нее и капали… капали на нее и все еще капали на нее… как капали… и слегка перестали вот так часто капать на нее. И знаете, почему? Вы должны все-таки знать, что было вместе с ней, когда она бежала… и чувствовала, как ее сердечко не переставало сильно биться — и точно не потому, что от сил, чтобы еще быстрее добежать до своего же дома. То, что стало после того, как те капли подействовали на нее на следующий же день, отчего она сама была не похожа на себя, что вовсе забыла о той красоте, тогда уделив все свое внимание на другом… что уже было сказано, на что конкретно, нежели сказать исключительно, оказалось превосходным и не капли жалеющим, что это все получилось принципиально и без особых и других шансов, с ней… как я все запланировал. Как и тот красивейший и яркий салют, так и то, что сейчас было на ней.

— Это… это точно стоило того. Как… как же это превосходно…

— А он тебе не говорил, сколько они стоят?

…

— Я… я даже не думала об этом. Когда я впервые увидела их… я… я попросту не хотела об этом думать. — это было правдой, в ее голове все же не приходили мысли о том, сколько этот подарок стоил или мог, по ее мнению, стоить. — Наверное… я не хочу уже понимать, сколько же он готов отдать денег за то, чтобы сделать меня поистине всех своих обещаний… счастливой. Что ни делай… ничего уже нельзя изменить. Ничего уже не изменишь… как и это тоже считается, как то ничего)

Рикки смогла это показать, показать и надеть те блестящие, как сама она, не скрывая это от кого-то, сережки, выбранный не просто так и никак не на размах, не уделяя много времени на выбор… когда я не мог вообще себе это позволить, чтобы так халатно отнестись к самому важному. Подарок — это всегда тяжелое, а тяжелое, потому что такие силы и намерения делаются ради всего прекрасного, чтобы это стало самым лучшим, что мог бы иметь именинник, — нужно было мне лишь постараться, потратив на это каждый час раздумий, разбирая каждый вариант из других вариантов, если не говорить, сколько же их было по-настоящему. Тысяча… их было тысяча… и я все равно это сказал, что бы тогда не проговорил. Настоящая сумма, может быть, а может и нет, когда-то сможет раскрыться: говорить о ней открыто — это говорить, насколько же я безразличный к стоимости всего мира и всего того, что было в нем. Запомните раз и навсегда: я не человек, чтобы хотеть всю жизнь сдерживать в себе того, что может порадовать всего лишь одного… и именно того, ради кого мой смысл жизни никогда уже не сможет пропасть. Шесть нулей — не иначе по-другому, как именно столько стоит то, что и считается для меня, кому было плевать на собственные расходы, мелочь.

Это уже не так принципиально кажется важным или, говоря другим языком, до лампочки, уже не так особенно в себе и особенно в осознании чего-нибудь еще амбивалентно, чтобы знать, как я, чтобы не оставлять Рикки без самых наилучших эмоций, постарался на славу. И благо, что так все и оказалось, — тот подарок был выбран не случайно, и я точно сделал самый подходящий из всех выборов, сколько это могло еще стоить, — не это было еще таким повторным важно… не было также и важным понимать, что я говорю именно про тот сверкающий яркой синевой бриллиант, нацепленный в ее ушах… когда их было два, и они оба никогда не смогут перестать сиять. Ведь если они перестанут… Рикки никогда не перестанет также сверкать и также сиять. Еще пару дней назад, еще два дня назад и, успев это упомянуть недавно, тогда, я успел сказать, что не это являлось и не представляло собой сам главный для нее подарок. То письмо. Это была обычная, какая могла только быть бумага и простые для написания чернила, которые останутся там навсегда, которые никак нельзя стереть, чем порвать ее сам листок. Это уже не будет обязательным, отдав на всевозможное право владеть тем письмом тому, кому оно и предназначалось, Рикки никогда и уже ни при каких обстоятельствах не сможет сделать это. Никогда и, повторюсь, ни при каких своих обстоятельствах. Она оставила его в надежном месте, где ничто не даст этому как-то сбыться, и очень сильно не хотела тревожить его. Не тревожить неодушевленный предмет, казавшиеся выжим… которое давало ей все, что давало бы чувствовать все самое лучшее… все самое лучшее от меня и самое лучшее, что могло бы дать ей особые для этого чувства. Как бы это ни странно звучало, Рикки не хотела просто-напросто тревожить то письмо, которое осталось в ее комнате, она во веки веков не сможет склониться к самой себе, чтобы однажды сказать, что та вещь, надетая на нее, стояла гораздо больше и ценнее, чем все единое в ее жизни, как бы не пытаясь собрать все в одну кучу и сказать, сколько же именно. Оно было бесценно. У этого бесценного никогда уже не появится цена. Как я тогда сказал… никогда и ни при каких своих, черт побери, обстоятельствах.

И она, и уже ее бабушка не вспоминали ее парафернальные своей же собственностью слова, какие она смогла сказать именно тогда, когда получила тот подарок… именно те, которые она произнесла, обнимая ту бесценность, обмокшая ее же слезами ненарочно. Они просто тогда лились — и они тогда не останавливались, как и она не пыталась их остановить.

…

Пока что. Ведь те мысли про просто-напросто… они начались тогда, когда она их произнесла с одной частью совместных подлинных чувств. И скоро придет непростой случай, чтобы он сумел вам напомнить или дать новые ожидания, что же это было на самом деле. Что же на самом деле это было в ней самой, как в ее душе и в ее же открытом для всего, что могло туда бы попасть, сердце, за чувство счастья. Чувство больше, чем просто любви.

…

…

Рассказывая день за днем, все подходило к тому, что окажется ближе на один день после того, как прошел старый. С того дня ее рождения прошло, успев сказать это частично, а может и просто наверное, миллион раз, два дня, и каждый уже день, озаглавив их так, какие они и есть во всех частях правды и истины, теперь, делая это вопреки необходимости, скоро и уже через небольшое время все это подойдет к концу — до сегодняшней даты, не думая вовсе, что некоторые захотят воспринимать это как воспоминание, что пока что не подошло к своему необходимому для своего же счастья тому самому завершению. Это, возможно, и окажется тем, что можно назвать скорым, но сейчас это не оно… — сейчас… это нужная для той идущей минуты пора, чтобы дать себе вспомнить, что же пошло дальше за тем днем, который все с ног на голову изменил. То, что было после него, — я много раз и не только я сам говорил одно слово, говорящее все за себя. Вчера.

И вот, снова повествуя его, тот день снова явился для подробного рассказа, что Рикки не сумела такого сказать своей бабушке — что тогда не успела признаться еще в том самом вчерашнем дне. Это было так недавно, однако из-за всего, что может происходить в их непростой жизни, порой даже это становится отдаленным и будто очень далеким прошлым — потому Накано-сан в виду и своей старости и того, что еще не понимала, чем ее внучка каждый день занималась, что ее не было целыми днями, однако благополучно была ночами, казалось, что все это… период осознания, что время когда-то окажется быстрее, чем сейчас понимать, что оно быстро летит. Тогда, еще вчера, она никак не была с Рикки, все это время находясь далеко от нее и надолго, что дало ей самой потратить это время удивительно так, как сама того не понимая, что без ее предупреждения ее внучка будет не одна. То, как я оказался там, будет либо разглашено, либо уже и так будет понятным, почему именно я и почему именно Рикки захотела, чтобы я пришел к ней в такой временный для нее убивающийся в себе случай, чтобы не оставить ее одной. Благо я не был тем, кто хотел оставлять все в тайне и скрывать что-то от того, кто в жизни не грешил для этого, чтобы с ложью что-либо ей говорить или слышать от собственной внучки, которая прямо сейчас и будет проще сказать, — она всегда находилась рядом с ней. Со своей бабушкой.

Поэтому, понимая, что та минута пришла, как они спокойно — не сказать, что так, но все же пусть будет так, ведь ничего пока что трагичного произошло, разве кроме ее сказанных по трагичности слов, подошли к тому, чтобы поговорить о том, что было в том самом вчера. Это был простой день — что про него говорить? Солнце не так ярко светило, погода была облачной, не было никакого дождя или чего-либо аномального — вернее будет с уточнением сказать, что ей было интересно не это, а маленькое понимание, чем же все-таки занималась ее внучка, когда была одна, когда Накано-сан как и в подробностях, так и просто ничего не узнала о том, что было за все время, когда ее не было. Хоть сама Рикки смогла да и каплю рассказать, чем же, — того явно не хватало от слова совсем: сказать пару слов, когда в доме был не как чужак, а как незнакомый для самой бабушки подросток, не видящий его никогда… так же не пойдет? Верно? Поймите ее тоже, ей куда интереснее это услышать не от меня, где то, что она могла запомнить во мне, запомнить ту добродушную харизму и тот спокойный и даже приятный голосок, как и я ее, так и не представляя, кем она может быть в жизни, а она меня, что за вундеркинд, по словам Рикки, я являлся или вообще являлся ли я им? Вдруг все это время ее внучка не понимала все так, как нужно? Все полгода? Что ни соображай, она хотела все понять уже не от меня, а от родного человека, не давая специально тогда вечером ей ясности, как мы провели этот простудный для особой барышни вместе с ней день.

— Я не хочу так многого от тебя, Рикки, — неожидав услышать от своей бабушки после небольшой истории и показа моего подарка, что, посмотрев на нее, слегка удивилась, когда они уже успели вновь присесть обратно на диван друг около друга. — Но я совсем немножко хочу полюбопытствовать, как ты провела вчера денек.

— Раз мы начали говорить так, как все есть?

— Если это не секрет. Просто хочу спросить… тебе правду тогда полегчало?

— Эх… бабуль ты бабуль… снова твои переживания)

— Я просто спросила, зачем сразу говорить про них?

— Да нет. Все хорошо. Вчера было именно так. Хорошо) Если не смотреть на вновь твои переживания, я же понимаю тебя, что ты хотела задать совсем другой вопрос?

— Ты права. Просто стало интересно, чем же моя внученька и с ее лучшим другом захотели позаниматься. В моих мыслях мало идей, чем нынешнее поколение больше всего любит заниматься вдвоем, когда дома никого нет... Если вы захотели побыть взрослыми, то я не буду злиться, только скажи, что все благополучно…

Вот ничего не предвещало беды, вот действительно было так, как их новый диалог, начавшийся с новой темы, хорошо начинался без явных намеков… пока внезапно любопытная не теми пожилыми мыслями, догадываясь, о чем же имелось в виду, она захотела поинтересоваться этим, еще недоумевая через не столь большое время, как вообще через ничто по секундам, как Рикки, как она только вообще могла из всех возможностей и из всего возможного прочих возможностей и после вновь других возможных причин понять очень для нее взрослый тот самый сказанный почти пару слов ранее намек своей же бабушки. И как она быстро остановила ее, так же и она быстро покраснела… нет… это было слишком малым, что с ней прямо сейчас случилось. Даже больше, чем тогда, в том самом вчера, покраснела, когда она скромно и очень подозрительно пригласила меня поиграть вчера в правду и действия (она тогда сумела «волшебным образом» отключиться, взорвав свои мозги, подняв тот дым в самый верх потолка и перезагрузив их, чтобы уже не помнить моего имеющиеся последствия слова, и дай Бог, что так и случилось).

— О… о-о… о чем ты вообще только можешь думать, бабуль…!!!

— Прости-прости, внученька. Я не хотела этого, честно! Я сама не понимаю, о чем думаю.

…

— Мало ли.

— Мало ли?!!! — Накано-сан так и не смогла оставить свои извинения при себе, чтобы заставить Рикки еще сильнее повысить и так смущенный от безумия тон. — Чт… ч-ч… что вообще могло тебе дать об этом подумать…?!!!

— Ну не знаю… как еще помнится с далекого прошлого… примерно с твоего возраста начиналось более повышенное для личных границ желание полового созревания.

— Пол… ов… ты сейчас это серьезно?!!! Для такой пятнадцатилетней, как й… й-й... й-й-я…?!!!

— Тогда я серьезно ошиблась. — нет, она никак не ошиблась, просто для некоторых перед ней этот вопрос или значение давало совсем необратимый к самоуничтожению процесс проявления самого наибольшее из наибольших возможностей покраснеть, повозмущаться, уже не думая, кто это сказал и какой человек это был, и столько же времени, как крайне долго не переставать смущаться, если ничего с этим не делать.

— Й… й-я даже не знаю, как после этого воспринимать твои мысли или о том, что ты вовсе представляешь…!!! Вот почему вы все только и делаете, как не можете об этом не промолчать…?!

— А кто еще не мог промолчать об этом?

Этот вопрос еще сильнее дал ей стать неловким — и как же без ее непогрешимого смущения?

— Эт… это… это уже ни в коем случае не важно…!!!

Накано-сан легонько посмеялась, не так серьезно углубляясь в это, ибо по ее реакции уже не могло казаться чем-то результативным, чем вернуться к основному вопросу, по которому тот весьма с другой значимостью начался.

— Хорошо-хорошо. Больше об этом не слова. Обещаю.

— Клянись!

— Клясться? — она еще как удивилась от того, что Рикки попросила от нее. — Чем же? У меня, прости меня, пожалуйста, нет ничего, что бы я тебе и так не давала.

— Тогда… тогда з… з-забудем об этом…! Раз и навсегда…!

— Как скажешь и как я не осмелюсь нарушить наше обещание) — завершив все этим обещанием, которое она из-за пожилого возраста и так с большой вероятностью забудет, наконец начала говорить о другом, нежели о том, что давало Рикке еще сильнее смутиться, даже говоря не об этом, это не заставило ее перестать вот так быстро быть еще смущеннее дурехой. — Ну тогда я лучше еще раз и теперь точно по-другому поинтересуюсь у тебя, чтобы немножко узнать, чем вы тогда занимались.

— Точно не этим!

…

— Точно?

— Бабууууууль…!!!

Все-таки нет. Ничего не поменялось. До того момента, когда это было последним, чтобы захотеть не только об этом думать.

— Ну хорошо. Теперь точно убедилась.

— Ты думаешь, что могу еще врать…?!

— Вот сейчас, несомненно, так не думаю) — она зря улыбнулась, что заставило Рикки оказаться в подозрении, что ту глупость времени она захочет продолжить. — Если вы провели время более спокойнее… тогда как же? Уверена, что, даже несмотря на то, что я наговорила, вы смогли провести это время и в правду хорошо, и в правду точно весело.

…

Как бы я не стыдился того, что это вообще в подробностях говориться, не бывает ничего скучного без нескучного, да и говорить, что это важная часть в теме, попросту невыносимо будет произносится — так, простая развлекаловка, которая снова появилась уже не возле меня и Рикки, а возле нее и ее же пожилой бабушкой, у которой такие слова уже не такая скрытная откровенность, ибо ее жизнь все показала, а вот для той бомбы замедленного действия… — не будет для немногих в будущем тайной, что, как бы не урывайся, такое все равно придет, чтобы не так, как она во множества примерах, казаться тем, что недопустимо говорить такое при любых обстоятельствах.

Все же, недолго делая эту серьезную трагедию своих мыслей и восприятия, Рикки все еще не могла вот так быстро успокоиться — сами знаете ее после всего, как она смогла показаться для всех. Хоть она и внутри себя осталась такой же смущенной, что готова в любую новую секунду снова об этом возмущаться и чувствовать свое покраснение до сих пор, снаружи успело все стабилизироваться — именно так суждено мне это назвать, ведь другое или иное слово точно бы не подошло, хотя кто знает, что можно еще было напридумать для такой все-таки не повзрослевшей дурочки, — а ведь если сказала бы, что она уже не повзрослела, ее бабушка точно бы не раскрывала ей, что люди не рождаются в капусте или их не несет из светлого царства аист прямо в руки своим родителям.

Какой бы не была та дуреха, она не собиралась долго не отвечать ей, которая задала тот же вопрос, только уже без особого случая дать ей как-то выделиться или начать ненужное антивеселье.

— Ничем таким особенным.

— Ничем таким? Ты, конечно, прости меня, внучка, но я не знаю, что может быть ничем особенным. Не может быть, чтобы столько времени так происходило.

— Происходило такого не особенного?

— На этот вопрос ты должна сама себе ответить, а мне услышать твой ответ. Ну же, дай себе волю вспомнить такой уж и не плохой день.

…

Ничем особенным таким точно не было, самой не дав себе подумать хорошо, ответив так, что ее бабушке отчетливо не понравилось, ибо Рикки определенно имела при себе частичку своей большей возможности рассказать больше, чем просто ничего, не тратя в таком случае больших сил для рассказа и для воспоминания. И даже не желая в себе тратить это, она быстро, как прилеты или перелеты крыльев бабочки, сама дала себе вспомнить, как же вчера, не сегодня и не позавчера, она провела тот начавшийся непросто день. Как мы провели тот вчерашний день.

Из всего, чем мы бы по-настоящему могли заняться, как заняться не таким важным, как повседневным или развлекательным, мы позанимались действительно малым, чтобы о чем-то с долгим обсуждением обсуждать или самой рассказывать. Только сейчас, рассказав по большей части, черт пойми сколько всего, рассказав столько, сколько она была готова отдать в свое признание, чтобы признаться о каждом ее собственном дне, это оказалось легким для понимания, подчеркивая в выдуманный бланк все то, что мы тогда смогли поделать, зачеркивая их, — и так получилось, что она, в один случай одного общего значения своих воспоминаний, смогла зачеркнуть всего лишь три пункта. Мы играли, мы общались… и мы занялись тем, что позволило Рикки получить шанс… и не только его… как заполучить перед собой побежденное ограждение, — не так трудно будет снова это вспомнить, но будет еще гораздо проще и сказано в пару своих слов, о чем конкретно она захотела начать тот заданный ею вопрос, как мы провели этот день. То, что тогда она сама не верила, что получится, было лишь заголовком своей нехоти, но с помощью меня, с помощью нашего общего и проходящего также ровно друг для друга времени и с помощью великого Бога — и он еще был как важным пунктом моих сил, того же времени и собственных нервов, все вышло с точностью да наоборот. И она в начавшиеся тотчас скажет так, как хотела все это назвать простым предложением. Одним и никаким больше или никаким другим.

…

— Он научил меня готовить.

— Г… готовить?

…

— Угу. — из всех своих произнесенных за весь основной разговор слов эти оказались еще какими скромными, чтобы прятать от всего свой взгляд.

— С… серьезно? Научил? — сама бабушка, удивительно, почему, очень сильно удивилась, не могла в это с первого раза поверить, как на то были свои особенные и предназначенные основания, дабы сама помнила, что то слово и было ее врагом всей жизни.

— Н… не совсем сказать, что полноценно научил. Не стоит думать, что я уже такая мастерица кулинарии… и вообще… пока что не нужно вовсе представлять, что я прям все умею. — для нее такие вопросы давали ей самой расхваливать себя, как попросту продолжать говорить, что она осталась такой безнадежной, — Кайоши мог, конечно, меня научить большему, он сам стремился к этому, когда я дала согласие на его помощь, что я еще как… очень… очень благодарна ему за это… только я захотела все же начать с малого… я просто не хотела переходить от самого начала сразу до последней ступени длинной лестницы.

— И… и получилось ли у тебя? Получилось ли приготовить яичницу?

…

— Откуда ты знаешь, что именно ее я готовила? — Рикки быстро увидела то видящее недоразумение, и это стало последним спокойным негодованием, чтобы вновь возмутиться. — Неужели и это он сумел проговорить тебе?! И вообще… почему я еще не знаю, что этот мистер шпиониро любит очень подробно рассказывать шпионские серкетики?!

От таких слов и от того, как она их произнесла, Накано-сан не могла от них в какой уже раз не посмеяться — простых хихиканий здесь не может не обойтись, когда Рикки все-таки заставляла своей речью сделать это как не так громко, как снова и раз за разом тихо, и все же самое главное — суметь пару секунд посмеяться.

— Ну и ну, Рикки, я даже не могу себе вообразить, каких ты глупостей готова напридумать себе)

— Это не ответ, откуда ты все же знаешь!

— Твой Кайоши об этом ничего не рассказывал.

— А что он успел тебе рассказать? Давай, бабуль, раз на то пошло, раскрывай все!

И это тоже не обошлось от ее продолжения смеха.

— Давай будем лучше честны, что он всего лишь предупредил о своем нахождении, чем скрывать это. Он, в отличие от других, не хотел, чтобы твоя любимая бабушка не волновалась за свою внучку.

— Эт… это просто недоразумение…! — такое дало ей встать в тупик своему возмущению.

— Вот поэтому все-таки будет правильным поговорить о том, с чего начали, и уже не об этом)

…

— Ну хорошо… — к удивлению, такой ответ успокоил Рикки, которая уже сама хотела уйти от такого наплыва контраргументов. — Тогда… откуда все же? Ты еще скажи, что я всю жизнь жила с всевидящей?

— Ну и ну, Рикки. Тебе нужно сначала перестать говорить свои глупости, а потом что-либо говорить тебе) Тут не так трудно догадаться и, возможно, вовсе вспомнить, что тогда ты успела натворить без меня и что ты собиралась приготовить. Надеюсь, ничего все же не произошло вчера? Ничего не поломали? А то все может быть, какой ты можешь быть.

— Не-не-не. — Рикки начала быстро все отрицать. Я не такая! И сама не бойся за это. Все тогда осталось целым и сейчас кажется невредимым!

…

— В каком смысле сейчас кажется?

— Да все на самом деле хорошо! Правда! Все оказалось под присмотром профессионала! — она еще не вспомнила, сколько раз я не оставлял ее в покое, когда она косячила и больше всего тупила, как только вообще из всех глупых в мире людей могла.

— Ну и слава Богу, что все хорошо. Так и уж и поверю тебе, внученька)

…

Остановившись на этом, все как будто уже было сказано про это, но Рикки никак не иначе не хотела перестать закончить это всем, что еще не оказалось законченным по словам и по тому, что там в прошлом, как вчера, еще произошло по поводу готовки. Она сама сказала, что могла тогда научиться большему, когда могла с моей поддержкой сделать то же самое, что и я ей готовил на обед, как простой перекус ушедшего давно завтрака, что так сильно ей понравилось, и даже сейчас сумев вспомнить каждый вкус того замечательного блюда. Хоть она и не скажет, что долго время спала, а когда все же проснулась, я не оставил ее голодной, понимая, что ее живот точно захочет после такого хорошего сна поесть. Наверное, Рикки уже не скажет ей, как я заботился о ней.

— Следующий раз… он пообещал научить меня делать омурайсу.

— Ого! Да ты скоро, внучка, станешь настоящим поваром… или все же правильнее будет говорить поварихой?

— Наверное, поварихой вернее.

— Ну тогда ты скоро станешь настоящей поварихой! — она начала ее хвалить, помня, какая она все это время в своей жизни была той самой безнадежной инфузорией… и сейчас лучше будет перестать возлагать вверх тому повседневному разговору оскорбления, которые хоть и могли быть по-настоящему с безотказной причиной говориться, но будет лучше просто и не так обидчиво сказать, что она была той, которая ничего не умела, когда очень сильно и мучительно старалась достичь обратного.

— Ну не надо такого пока что говорить) Мне еще есть куда расти и расти, подумаешь начать делать простую еду.

— Для тебя это, безусловно, не будет лишним порадоваться, что все для тебя невозможное становится в твоих руках возможным.

— Ты… ты так думаешь?

— Не я так думаю… а ты должна посмотреть на себя и так начать думать. А знаешь, Рикки, если ты сама не против, если тебе и в правду стало это желающим, то мне самому не сложно дать тебе мои личные кулинарные уроки.

— Ты… ты действительно этого хочешь?

— Ты всегда отказывалась, потому что боялась и не хотела принимать прошлую неудачу как собственный знак, чтобы исправить в себе ошибки и стать лучше и сильнее. Поверь мне, я всегда хотела видеть в тебе желания достичь всего… и ты можешь этого добиться, даже хоть простого… если все-таки наконец начнешь это делать и не пытаться остановиться)

…

Какой бы она не была неуклюжей простофилей, даже она, кто всегда и по сей день готова считать, что она ничего не умела, что умеют уже давно все, не может всю жизнь так и не попробовать стать такой, как все. Многие мы не умеем чего-то, что все умеют, — это не повод говорить, что мы хуже их, — я сам не особенный… как бы это сказать противоречиво… пусть будет все так, как, на главный взгляд, будет. Слова ровного человека, как слова ее родной и любимой бабушки, помогли ей придать себе уверенность, и если не сейчас… то в настоящую секунду позволить ей поблагодарить находящейся рядом с ней старушке, что готова такое говорить без безнадежного значения. И в то продолжение всего настоящего… она захотела сказать не так, как всегда… а искреннее и улыбчивее.

— Спасибо тебе, бабуль. Правда… спасибо, что готова ради меня учить этому. Твои уроки точно будут спокойнее, чем вчерашние)

— А тогда было не так спокойно? Ты же говорила, что вчера…

— Вчера было все хорошо! Я тебе не лгала!

— Тогда в чем дело?

…

— Ну… — подходя к этому долгое время незаметно, но зато как плавно, в конечном счете все подошло к тому, чтобы уже не самой, а через силу от других значимых слов или произнесенных от ее бабушки подсказок и совпадений дать ей напомнить, что мы вчера смогли устроить, как устроить настоящий цирк для кого-то, только точно не для нас двоих, как я не переставал от нее удивляться, как она не переставала называть меня одним и тем же словом, произнесенным в том разговоре обо мне не так много… все же еще как много. — Вчера один молодой человек уж слишком поверил в себя, что за мои ошибки был намерен наказывать! Ну и дурак он все же! — Рикки так и не осмелилась сказать, что я наказывал за ее самые глупейшие ошибки из всех глупейших, какие она могла бы сделать, как не знать простое, вот прям простое из простых приготовлений простой, вот вновь такой же простой, как само приготовление самой простой яичницы, которая могла быть во всем повседневном и в том самом простом измерением всего простого из всех простых завтраков, как простых повторяющихся формулировок простого блюд.

…

Для спокойствия, Накано-сан ничего не сказала, то слегка выслушала собственную внучку, то без другого ответа поверила мне, тому, кто даже не знает, что обо мне говорят, кто явно бы не делал тогда из всех ее преувеличенных слов и их особой величины, чтобы с первого взгляда или обоснования убедиться в них. Это было удивительным, как лишь один разговор с ней… непростой и не обычный… дало ей не так особенно понять меня, то, каким я могу поистине быть, какой у меня характер и много еще чего, и то, что я сам еще могу быть спокоен после всего того, что Рикки, как истинная дуреха, всегда делала возле меня. Вероятно, что своим молчанием или небольшим хихиканьем она сделала благое дело — сама она, как сама ее внучка, перестала об этом говорить, потому как кроме того, что мы приготовили с ней… точнее сказать… и, к несчастью для своего сожаления… придется сказать… что именно она приготовила с помощью своих рук, где хочется знать, откуда они вообще выросли и из какого конкретно места, — это так, любя, если так говорить по-честному, мы ничего большего не сделали, находясь на кухне, особенно она, не забыв, что тогда она на себя надела, успев меня еще тогда сильнее удивить и понять, что с ней даже совершить невообразимое легко будет тем, как будто от тебя будут просить перетащить стокилограммовый кусок бетона на другую точку земли. Лучше перестать вновь говорить, какой же она была действительно дурочкой — тогда, сделав малое дельце, все стало большим для воплощения ее будущих целей, чтобы однажды, в какой-то момент своей жизни, подумать над тем, что когда-нибудь ее умения готовить дойдут до лучшего предела, чтобы начать по-настоящему и по-иному творить в кулинарии. И как тогда сама говорила ее бабушка, однако с другим смыслом — мечтать не каждому не вредно.

Все же тот вопрос, чем мы занимались целый день, не состоял из одного ее своеобразного решения попробовать снова научиться готовить… хоть нам для этого понадобилось, черт побери, сколько времени ради… ради того… чтобы, уже не надеясь снова это повторить… каких я только получил от этого мучений, чтобы… чтобы… — лучше поговорю о другом, чем снова об этом страшном сне… оказавшись не таким уж и страшным, как самым смирительным, на что, посмотрев с другого ракурса, можно было убрать свои же глаза. Мы не только этим занимались все свободное время, было еще много чего… но для кого это много таким на самом деле являлось? Рикки не остановилась только на этом, начав, а если быть точнее — продолжив тот вопрос с остановленного продолжения, начав свои слова также, как и в начале этого последнего для абзаца предложения.

— Мы не только целый день этим занимались, мы успели многим чем еще заняться.

— И чем же? Даже мне стало еще больше интересно, если вы такое успели поделать. — она говорила про ту еще не забытую для повторного повторения вчерашнюю готовку.

— Ну… поиграть в различные игры… поиграть в них очень долго, и потратить время на то, чтобы так и не суметь определить из нас двоих победителя.

— Тогда никто не победил?

— Победила дружба. Дружба… а я вот могла все-таки сыграть еще разок и точно победить его! — Рикки уже в открытую и даже сейчас жалела, что так и не захотела сыграть последний раунд, не думая, что вместо победы она могла вовсе проиграть мне в простой игре.

— Вы можете попробовать доиграть и определиться… а что вы за игру играли? — она все же насчет этого поинтересовалась.

— В скрабл.

— Это где надо составлять слова из плиток?

— Угу. Та самая.

— Помню, как еще играла в нее в детстве со своими друзьями… эх… как же быстро летит время, пока сейчас все по-другому.

— Сейчас ты моя бабушка)

— И со временем ты тоже ею когда-то станешь)

— Ну не говори такого! Дай-ка мне еще времени пожить подростком! Все самое лучшее именно в такие годы!

— Хорошо-хорошо) Так уж и быть. Разрешаю.

— Спасибо. — Рикки могла и без ее разрешения продолжать жить так, как сейчас живет.

— Мы что-то снова не туда пошли… о… о чем мы тогда говорили?

— Дай вспомнить, с чего мы закончили… хм… вспомнила… мне тогда вот прям чуть-чуть не хватило, чтобы я смогла победить. Вот прям чутеньку-чутеньку! — она вспомнила не о самом разговоре про игру, а про то, что тогда меня, увы, не победила. — Я ни за что оставлю это без заключительного реванша! Теперь ее точно нужно доиграть и наконец показать, что все это время победа ждала меня! — Рикки еще уже забыла, что мы тогда заключили нашу ничью, и уже ее ничто не разрушит.

— Хочется в это верить) — ее уверенность в каком-то понимании, как она это говорила, давало ей самой снова хихикнуть, как-то непросто привыкая видеть это часто от своей вручки. — А кроме той игры или еще других… что еще было?

— Ну сначала хочется снова повторить, что мы ооочень долго играли в нее, потом еще поиграли в другие игры (их было, по правде говоря, не так много, как всего лишь одна) и смогли еще позаниматься… ой. Это… это все.

— Все? Вы это все успели сделать за… сколько меня не было… примерно семь часов?

— Отчасти я спала, так что сама не знаю, чем Кайоши тогда в это время занимался… и точно не тем, что может быть на самом деле…!!! — она не могла все еще об этом перестать не говорить.

…

— Я тогда перед уходом видела, как тебе было плохо… тебе действительно помог он?

— Ты про сон?… Я… я сама уже не помню, как я заснула… очень… очень надолго выключилась… помню всего лишь, как тогда мне по-настоящему стало спокойно, как… как понимала, что я теперь не была одна, как… как перед тобой, не покидая тебя, находился человек, который готов остаться с тобой, понимая, что он никак не может бросить меня или остановить одной. Кайоши… он… сел рядом со мной… и дальше у меня не было ни одной мысли, как заснуть…

— Значит… вчера все было без меня хорошо, и мне больше не стоит переживать за это?

…

В тот момент, уже успев показать себе многое, Рикки снова сумела слегка улыбнуться, когда уже казалось, что она загрустила от тех воспоминаний… снова говоря про меня и про мой простой… но уже не такой казавшийся простым поступок. Слова бабушки, ее особые вопросы, которые и так имели при себе ответ, однако все равно произносились в качестве того, чтобы спросить свою внучку, что повторно и безостановочно давали ей никак промолчать или вовсе начать от этого возмущаться. Она видела, как ее бабушка снова не могла не сказать ей, что не волнуется за нее… тот вопрос окажется последним, чтобы в ту продолжающуюся пору волноваться за кого-то еще, как не за кого-то уже больше. Рикки также начала говорить все так, как всегда было и не было совсем того, что этим не могло являться и никогда не быть.

— Точно не плохо. Такое не могло точно быть) Как будто… как будто такое… его я больше никогда не смогу увидеть, когда всегда… теперь будто уже всегда со мной будет тот, кто сумеет изо всех сил предотвратить это… тот, кто каждый раз говорил мне, что хочет всегда видеть во мне хорошее и самое лучшее, что я могу только показывать перед ним. Каким бы он не был… Кайоши всегда знает, как сделать меня веселой, жизнерадостной, той, какой я могу и в правду быть, и счастливой подругой… и я всегда знаю, каким он будет для меня всегда лучшим другом)… Лучшим… другом… луч… шим… другом…

…

…

Рикки… вдруг… не то что остановилась… повторяя одно и то же, это не могло показаться истиной счастливых слов… но почему все же это смогло произойти? Могло ли быть… что это… не просто счастливые слова? Ее улыбка, которая вот-вот пришла к ней, которая вот-вот показала многое… шла так мало… как уже завершила свое понимание, что она должна делать ее счастливее… почему? Почему она снова пропала из нее? Почему это слово произносится каждый раз? Почему то счастливое… почему оно уже не то, что мы можем понимать каждый раз, когда мы ничего в своей жизни не понимаем. И знаете, чтобы понять, почему мое произнесение стало совсем другим, как внезапно я начал толковать что-то неожиданное и резкое, что-то уже рассказывать про волю счастья… разве о нем идет речь? Знаете, я хотел бы сам понять, как ее слова хотели закончиться, хотели поставить точку и уже ничего про это говорить… но счастье… то слово, которое она произнесла без ведома счастливой причины… хотела ли она сказать после того, как назвала его? Я хотел… действительно хотел сделать это ярче, хотел сделать это во всем лучше, как мог бы рассказать… только пришлось оказаться во воле судьбе так, как будет уже неизменным. Только вот она, как воля непонятной для кого именно судьбы, оказалась здесь и дала воспринять немногое… во многое тяжкое и осознающее.

Раз за разом одно и то же, как цветы сияющей своими яркими цветами клумбы насыщались всем необходимым… только вот они, не понимая этого, несмотря ни на что, все равно сгниют. Раз за разом мне приходится это упоминать как самое толкованное из всего ужасного, чтобы на своем же лице… чтобы Рикки вовсе потеряла за одного пустяка все самое восхищенное в ту секунду, все самое прекрасное из всех своих помнящий воспоминаний… — раз за разом это будет с ней всегда, что бы она представляла лучшее… и неповторимое. Грусть. Но почему она здесь? Почему… почему она снова пришла к ней… из-за чего? Все ее мысли, наполняющие одним количеством правды и осознания, давали понимать и тем самым осознанием осознавать, что же оказалось таким для нее близким, но в то же неоднократное время самым частым, отчего от одного лишь значения слов, которые она повторила и повторила… но так и не поняла… почему она их произнесла. Почему… почему она готова такое говорить? То самое, что не дало мне ответить всему без поставленного снова выше вопроса… оно смогло все поменять. Поменять в себе жизненной, собирающий как пазл не загадку в своей голове, а собирать как большущий пазл себя и ту свою личную истину, структуру из простой девушки, которая недавно говорила обо мне… говорила… говорила только… только… обо… обо мне. Ее история новой жизни, начавшаяся как для многих новой, оказалась такой не потому, что для нее новым этапом жизни оказалось вступление в престижную школу, не потому, что она стала старшеклассницей, что для нее это новый повод поменять свою же одинокую и наполненную всем ужасным и трагичным жизнь… — нет… если тогда она говорила, что мечтала о том, чтобы именно там… в том понимании ее новой жизни… то это произошло не по ее желанию… а тому, то ее новая жизнь пришла из не дожидающегося того самого главного мгновения, пришедшего к ней в первые минуты того, как она впервые посмотрела на меня. Ее новая жизнь… она началась с того, что не оказалась здесь не случайно… — Рикки не случайно познакомилась со мной, что сейчас… пройдя с тем человеком, кто и начал для нее новую жизнь… она и не могла сказать своей бабушке ничего уже другого, где меня бы не было. Она столько этого делала, столько раз говорила только обо мне, как всего бы этого лучшего… всего этого возмущенного и смущенного… всего не грустного… и всегда счастливого… как всего бы это не было… если бы она каждый день не видела бы меня. И уже будет страшным понять, что говоря про каждый день… это было воистину каждому дню ее продолжения жизни и ее будущего.

Рикки и сегодня… сегодня днем… и вчера… вчера перед тем, как оказалась внутри себя и своих снова… и позавчера… позавчера всего темного и дождливого… не понимала, как все в ту секунду успевшего к ней осознания все осознать… все складывалось… как все давно это преобразилось и оказалось явным… что дало ей прямо сейчас начать говорить полнейшую чушь… лишь которую она сможет понять, познать, углубиться и снова… как ни в чем не бывало… стать явным и истинным — нет уж… простой Рикки больше не сможет стать. В ту секунду она даст все же наконец себе все это принять… принять так, как есть… и в конце концом… в конечном счете всех конечных итогов, тогда не понимая ничего на своей кровати, лежа там, хрен знает, сколько именно часов… она сможет спустя столько времени сказать себе… — это ли ее заставило решиться наконец в одно решительное дело и время… обо всем признаться… раскрыть все то, что она чувствовала в себе…? Это никак не окажется тем, что она хотела безоговорочно признаться… весь разговор будто отдалял ее от этого… но все перестало такими быть… когда тот разговор никак не ушел от одно и повторяющиеся раз за разом… раз за черт возьми разом… понятия, как вспоминала, припоминала, напоминала и не давала никак забыть, что все ее слова… не означали, как она проживала все время с начала старшей школы… Рикки рассказывала… из-за кого ее жизнь изменилась. Она больше не могла сдержать себя, чтобы сказать уже все так, как по правде всего реального и справедливого всех ее бед, всей ее печали и надежд не к себе, а ко мне… все-таки было.

Она остановила говорить ради этого. Ради того, чтобы сформировать все как правду, а не то, что может играться с ней.

…

— Я… я даже не заметила, как он стал для меня простым человеком, который всегда окажется рядом со мной, чтобы всячески и в любое время помочь мне, когда… когда это станет необходимым, когда будет множество раз казаться, что его невозможно дождаться там, где его попросту не может быть или попросту не ждешь… а он всегда тут как тут. Я не знаю… я… я и в правду не знаю, как… как всегда так у него выходит… таких людей, чтобы они могли делать это каждый раз, когда мне это очень… очень сильно нужно… сложно найти в жизни, я… я сама не могла ждать того, что он сам захочет познакомиться со мной… как… как сам протянет руку и сделает мою жизнь намного лучше… предотвратит в моем будущем провал… не оставить меня одного, чтобы я… я так и не смогла ни с кем не подружиться… и… и остаться никому не нужной неудачницей. Он привык ко мне… он… он знает меня так, как никто бы не смог знать, никто не интересовался моей жизнью… никому она так и не была интересно, как… как не ему. Таких людей не бывает, чтобы вот так встретить их, ничего не делая для этого… их не нужно так называть, спустя все, что он смог сделать мне… я… я не могу так его называть. Как… как я вообще могу такое говорить…? Он… он… он не тот, кто заслуживает этого… Кайоши заслуживает большего за все свои сделанные все это время поступки… за все, что он сделал для меня… все то, что всегда делалось во благо меня, что он делал ради меня… Я… я никогда не замечала, что это могло по-настоящему означать… я… я никогда не думала о том, что все станет сложным, чтобы в один момент суметь смириться и потерять веру в себя… он… он всегда готов сказать, что этот мир не только ко мне жесток… что… что все может измениться в одно мгновение… когда я смогу в один момент все осознать. В тот день, который что-то будет означать, когда… когда будет идти дождь, как… как это окажется моим днем рождением… именно им… именно он станет что-то означать… и я… несмотря ни на что… вернусь домой… и смогу что-либо понять. Не пойму… почему… почему он готов тратить все свое время на такую безнадежность, как я, иж терпеть… но почему… почему все же он отказывается от этого и продолжает ждать от меня столько всего? Нет… это просто я дура, что готова это воспринимать так, как не должны быть… по-настоящему… по-настоящему не должны быть… что я сама готова терпеть все это и жить так же, как мне никогда не хотелось. Я на самом деле ничегошеньки не понимаю, чего я именно хочу от себя… вся моя жизнь… это простоя и никчемная череда кошмаров… всех… всех моих неудач, которые могли продолжаться и посей день… если… если… если бы не в один миг… если бы не он. Если бы не тот, кто больше, чем просто для меня друг, кто не может быть им… он… он больше, что может только быть на этом свете… Какая же я на самом деле простая и самая ужасная на планете ничтожество, которого хотят жалеть, что готова продолжать так себя вести… и все это… все это… все это игнорировать. Я не могу… не могу все так оставить, чтобы продолжать нагло врать ему в лицо, когда он будет продолжать делать меня жизнерадостной… делать мою жизнь уже не такой, какой она могла быть до него… делать меня… меня… меня счас… счастл… делать меня счастливой… какой я всегда хотела стать навечно. Не могу. Я… я просто этого не могу…

…

…

…

Ничего так и не стало понятным. Не правда ли? Такой большой текст… ради чего это все? Ради чего Рикки готова снова винить себя в чем-то… но в чем же? Она успела обо всем раскритиковать себя, признать все свои ошибки… которых она вовсе не рассказала в тех очень… прям очень больших словах… в тех очень огромных фундаментах ее неизведанной искренности… — но каков будет от этого толк? Что она хотела всем этим сказать?… Лучше прямо сейчас спросить… что для нее это стало вновь причиной уже не скрывать все то, что она тогда себе наговорила в том самом больше, который был не меньше часа… но больше ли? Что мы должны с этого понять… почему мы вообще должны это снова слушать… — а кто-то когда-то говорил, что не нужно это делать? Ваше право — мое право понимать, что именно этим она подразумевала, что такое из всех своих последних сил и боязней, что ее никак не смогут понять, признаться, что это все, все непонятное, собранную в большую и черт знает, как потом можно разобраться, в кучку, где только немногим придется осознать, что же она вновь имела в тех сказанных неостановленным долгое время трясущимся голоском словах… только вот снова вопрос… почему… почему он был таким? Что заставило ее трястись, чего-то боясь… но чего же конкретного? Что же это было?… Рикки снова оказалась в растерянности себе, тогда она считала, что смогла выйти из мыслей, кто же она такая и каков ее собственный и невольный для истинности смысл жизни. Снова он и снова он самый главный вопрос, который она хочет себе ответить навеки всех веков.

Что ни говори, что не рассказывай и не повествуй, что окажется здесь без зачеркнутого пунктира и станет вольным для подлинности, ее бабушка увидела во всем этом долгом… во всем этом неожидающим никаким образом или случаю дождаться этого... простое и вновь проявляющееся в ней разочарование в себе. Рикки говорила это так… будто снова — будто снова окажется, что тот день, уже разочаровавшееся в себе по-иному, настал таким, каким он и предназначался из всего прошедшего в ней тогда… и все ожидающиеся в прошлом года. Сегодня она точно не была готова даже на пару секунд увидеть неотчуждаемую и собственную внучку веселой… — она даже не думала, как бы опять… как бы опять ее увидеть такой, какой она была радостной… улыбчивой… и все-таки такой, какой она сама не обманет. Сегодня она была готова увидеть ее вновь такой, какой она всегда была в тот день, означавший не так много, как повторения одного и того же безличия, которое имеет право притвориться таким даже сейчас, как бы я из всех своих жалких усилий не сопротивлялся самому себе, чтобы уничтожить его из нее и видеть в ней только хорошее, прежде увидеть ее такой снова.

Ее бабушка недолго ждала, когда та капля ее личной умиротворенной радости и чего-то того, что даст ей каждый раз и уже без трудностей улыбаться, окончится и придет за место того то, что не уйдет из нее, как будто после полнолуния. Метафоры здесь и не будет, как никогда не будет олицетворяющего мир гармонии и всего прекрасного… не говоря ничего про то самое в ней счастливое, просто полнолуние — это было единственным шагом превратить кусок земли в драгоценность, а вместо этого куска успеть заменить на нее саму и получить того, кто еще будет весь год жить и радоваться до того момента, когда ничего снова не окажется беспросветным и неисцелимым для нее всего хорошего и… и больше ничего.

— Ну что же ты, Рикки ты моя. Снова ты за свое. Ты не должна за это себя ругать, то, что ты смогла за все это время сделать, точно окажется не напрасным. Ты не должна говорить себе неразумные решения.

Она подсела к ней поближе — она быстро отреагировала и начала гладить ее по спине, ближе к правому плечу, как бы тогда не сидела возле своей бабушки. Ее взгляд, взгляд опечаленной Рикки, опустился до своего минимума… и хотелось бы… как могло быть возможным хотелось… что тот опущенный взгляд будет всего лишь опущенным… но уже не сложно не забыть, как успело за время вернуться к ней две вещи: как ее трясущийся голосок оказался не просто так… как вся энергия, которую она успела тогда ранним дождливым днем исчерпать… снова вернулась к ней… снова заполнилась внутри нее, чтобы уже понимать, куда она будет истрачена… как на ее щеке потекла лишь одна слеза… которую… которую она всегда оставляла на своей лице… никогда ее не трогала… всегда не мешала ей течь и течь, как оказаться на краю лица и упасть… когда она всегда не понимала, что она могла иметь в своем шансе что-либо ей объяснить, почему слезы делают человеку то больнее, то совсем не то, что может быть еще… — она могла не обращать на нее внимание, на ту слезу, которая ничего не делала, как медленно опускалась вниз… но она этого не сделала. Рикки быстро ее вытерла, она… она была единственной… она… она была последней… чтобы больше… чтобы прямо сейчас… не попытаться никаким способом или силой выплеснуть снова все… только вот что нужно всего-напросто понять, почему она этого не сделала.

Во всем ужасном, как во всем хорошем, никогда не может иметь два выбора, — тогда я говорил о двух вещах: как трясся ее голосок… как ее энергия могла вновь истратиться… И в правду… их было всего лишь два, ни меньше… но… говоря это тогда… преподнеся это как самое лучшее, что мог когда-либо во всем этом предисловии сказать… может ли то число быть больше? И я перестану создавать и ходить вокруг да около, чтобы сколько еще здесь трепаться и тратить не только свое время, но и остальное для тех, кто же сможет понять, что вместо двух… в том осознании было еще одно, оставшееся без виду… которая могла бы так остаться… если не случай всей этой истории, которая дошла до этого момента. Одно… всего лишь одно, и точно уже не будет больше… но когда-нибудь будет ли меньше? Рикки уже не позволила снова одержать верх своей судьбе, которая готова дать ей обо всем смириться, как заставить ее снова вернуться к самой себе… к самой пустоте, которая была рада вернуться к ней и снова, управляя ее телом… убивать ее… но уже без приветствия… а с прощанием. Она уже не позволит этому повториться. Уже никак и благу всему. То, что ее мучило, стало чувством, чтобы спокойно выдохнуть и признаться. Признаться, это было легко сказано, она легко призналась, что тем самым третьим осознанием, которое к ней пришло… это… это… — это было то, что к ней приходили и приходило, что якобы уходило из нее и уходило, но никто не думал о том, что она все оставалась в ней и только делала, как оставалась в ней. Счастье. Я говорил про него тысячу раз, но так никто не сразу сможет понять, чего Рикки хотела от своей жизни. Снова оно, снова то слово, означающее для нее много, только сперва из всего списка... самым первым, как она тогда могла и сейчас может это охарактеризовать, — дежавю. Дежавю, которое вернуло ее в те самые времена, когда ее жизнь уже не имела значения… пока я не сказал тогда перед ней не так много чего, как тогда я был совсем ребенком, когда я тоже находился на ее положении, являющиеся точь-в-точь таким же, каким и она. Дождь, чувство одиночества и страданий, когда и я, и когда и она… когда мы оба не могли бросить собственных родителей… чувство того, что и я, и что и она… что мы оба не имели при себе право уйти от них ни на шагу, не представляя, что может произойти и со мной, и произойти и с ней… произойти с нами… как и мне, как и ей, как и нам обоим, может стать из-за этого хуже. Тогда и я, тогда и она… тогда мы оба были еще шестилетними крохами, когда я был парнишей, который улыбался всему, что было у него тогда… как оно смогло стать для него последним, чтобы встать возле трупов мамы и папы, видящих еще своими глазами вчера, и смотреть, что это все не был сном, как я с последних сил и надежд надеялся… а Рикки… она тогда была шестилетней девочкой, которая повторила мою судьбу… или же я повторил ее предназначение. Наверное, эти слова смогут вам что-либо напомнить, и если это оказалось так, то не напрасно хочу сказать, что эти слова дали больше всего ей решиться прямо сейчас и в конечном же, наконец, счете всего долгого… всего уже муторного и затянутого… признаться обо всем, что осталось скрытным. Это было уже самым последним, что еще осталось в ней.

Она обещала обо всем признаться и она обещала сдержать свое слово и кто бы мог подумать, что она не сможет не сделать это. Отныне Рикки не могла самой решать, как ей поступать с теми или иными поспешностями. Потому решила довериться тому, кто всегда был с ней рядом, кто всегда и даже сейчас находился прямо перед ней, кто все это время готов был ее выслушать… — и сам уже не знаю, как вместо этого «кто» можно добавить в женском значении ее же бабушка. Пора. Пора понять, что та минута молчания прошла и даже прошла дольше нужного. Она давно прошла, она просто не могла собраться всеми своими единственными на данном отрезке времени… как на данном моменте сил… и перестать себе что-либо утверждать… Ей пора уже сделать все, что будет необходимо в ее собственных словах… которые она не будет тянуть… которые не будут уже такими большими или теми, чтобы снова себя винить. Пусть она скажет все так, как на самом деле хотела сказать, как представляла у себя в комнате, не веря, что все дойдет до этого. Рикки не верила, что вся ее боль… окажется кому-то понятной. Теперь ей ничего не оставалось, как сказать, что все, что могло только с ней случиться… — это не просто шаг несомненного пророчества.

— Те слова не были неразумным решением. Они никак не могут быть ими. Ни... ког... да. Тогда, еще два дня тому назад, я говорила все так, как поистине всему есть. И я тогда на твой вопрос, что же случилось со мной… не ошиблась. Я просто-напросто его люблю. Люблю Кайоши. Очень сильно люблю. Я хотела тебе признаться обо всем, чтобы ты смогла мне помочь, бабуль, и сказать мне… что лучшим будет сделать… чтобы перестать ему врать…? Как… как мне быть открытой перед ним… как… как мне продолжать жить, когда понимаешь, что наши дружеские отношения не смогут навсегда остаться ими…? Как… как мне… как…

…

…

— Как мне просто признаться ему об этом, что на самом деле между нами есть больше, чем просто дружба…?

…

…

…

Бабушка все ясно поняла. Она перестала ее утешать, ее рука перестала ее поглаживать, и она попросту, как просто, во всяком или вообще, убрала ее от ее же тела и больше не притрагивалась к ней, когда та минута не сможет уйти вот так быстро, ведь после нее она сама не может знать, что будет. Это уже ни к чему. Не в этом было дело. Уже точно не в этом. Это истина — вот что означает, когда приходит на ее ум, когда все смогла снова понять, когда все смогла снова осознать, также и благополучно познать. Также признать, что тот день настал, чтобы однажды все стало совсем по-другому, что когда-то простая простота превратится в реальность будущих представлений, как пустышка превратится в бессмертную пустоту… как то, что было всегда видным, но не догадливым, не сможет превратиться в ту самую воплощенную любыми способами реальность. Она уже стала им, давно превратившись в кое-какую историю, от которой само продолжение зависит только от нее самой. Тот день настал, чтобы цикады перестали петь, как просто перестали плакать, как за все время и за все продолжение никаким образом перестали говорить, да даже их перестали вспоминать. И в нем, в том самом дне, что-то сможет измениться и измениться в ту минуту, которая, к сожалению, как можно понять, завершилась. Ничего страшного. Всегда будет и вторая. И вот в ней будет ответ, к чему все старания сделать собственную жизнь не сказкой, а той самой истинной, в котором будет ответ на самый главный вопрос. В чем же ее смысл жизни. В чем же смысл жизни такой девушки, как простой девочки. В чем смысл жизни самой Рикки.

…

…

…

— Если это не было тем, что позавчера могло быть, тогда мне и говорить незачем. Я тебе никак не смогу помочь, это никак не зависит от меня или от того, что я смогу тебе сказать. Я тут тебе не нужна… я благодарна тебе, что ты и в правду смогла так или иначе решиться поверить, что, очистив свою душу от всего угрызающего от своей же совести, ты могла бы найти ответ на всевозможные сомнения, признавшись мне обо всем, от кого ты ждала большего… — но все же для твоего важного позволения могу тебя дать простой и небольшой совет, который ты никогда за все время не слушала и не хотела как будто понимать. Теперь ты должна сделать это сама, раз хочешь понять, как же тебе будет лучше совершить. Ты должна сама определиться, как ты хочешь это сделать. Как твое ликовное сердце подскажет, так и делай. Делай это своевольно, несмотря ни на что, что преследовало тебя всю жизнь и что могло давать все это время возможность тебе помешать спустя стольких осознаний и времени сделать это. Ты должна слушать только себя, никак больше не меня… никак больше никого. Ты и есть та Рикки, которую он знает с первой встречи, которую будет всегда знать, которую он будет любой ценой своей жизни всегда защищать и беречь, как только он может, что бы с ней не произошло. Ты и есть та, которую он будет до конца своей жизни повиноваться… которую он будет до конца своей жизни любить.

Эти слова точно дали ей понять, что никакую жизнь, какой она бы ни была, нельзя изменить не в лучшую, как и совсем в другую сторону финиша, где за ним ничего нет и не будет, чтобы когда-то в предвкушении увидеть там все, что ей всю жизнь и каждый день надеялось, мечталось и желалось. Это уже кажется невозможным, кажется тем, что не станет противоположным к формулировке всего наибольшего и допустимого. Невозможно также сделать это каким-то образом наоборот, веря, что когда-нибудь это окажется по-настоящему правдой, нежели уже сто раз сказанной небылицей. И чтобы это смогло настать, чтобы те мысли, что это вовсе не так, что та небылица — это и есть та небылица, которая есть и не должна уже существовать, чтобы разрушить в себе грань всех собственных помех и сказать, что все для нее возможно, когда ее жизнь стремилась лишь к тому, чтобы всегда казаться возможным, но никак в своих очертаниях истинной правдивости не заметным, ей нужно сделать все так, как сказала ее бабушка, забыть ее слова и запомнить всего лишь одну вещь. Слушать то, что она сама хочет. Слушать то самое сердце, наполненное ликованием всего открытого… и счастливого.

Вот и все. Хорошая вышла история того, что было в ней с самого начала трагедии, и больше в ней не стало, как она хранила себе все это и перестала вовсе иметь в себе, весьма грустная, но зато какая. Что ж, хочется объясниться, о чем же все-таки я, да и сам вот думаю и не могу сообразить, как мне это лучше окончить. Увы, до конца этого исторического все еще далеко и далеко, рано нам думать, что она когда-нибудь да и сможет окончится. Только до того, чтобы в ней, в самой главной героине Рикки, все старое может оказаться последним, что ушло из нее, для нее это стало незаметным, как давно произведенным, как сделать в той истории новый и собственный эпиграф, оставив свой заметный след, что именно она смогла и захотела сделать ее счастливой, нужно было перестать тратить время на всякий бред сивой кобылы. Чтобы то, что убивало ее часами, что сможет наконец из всех своих последних попыток вынуть из себя это, и больше никогда не надеяться на его возвращение, чтобы все это оказалось в один шаг от пути к своему счастью как для самой себя, так и для таких последних шансов узнать ответ на безответный вопрос о том, что же такое для нее жизнь… Рикки должна сделать все сама. Ведь если не она, то больше уже никто. Ведь если не сейчас, то больше уже никогда.

…

…

< … >

Чего она боялась? Боялась опоздать. Но чего же именно? Боялась потерять такой лучший момент. Момент, который изменит в ее жизни все: от самого малого чувства, не чувствующей внутри себя никогда, до самого большого, что мы привыкли называть ее душой, как счастье. Для нее первый шаг — это ничто иное, как понять, что сегодня нас может ждать, день еще не закончился, хоть пройди полдня безличной, хоть лежи у себя на кровати часами — он еще продолжался. Тот день, пропитанный всем ужасным, тот день, как двадцать четвертое июля не имеющего никакого значения год, все еще шел, только стало никому не понятным, как она сможет его до конца провести… и чего же она хочет в нем найти. Мы никогда не ищем что-то зацикленное, каждый день он только и делает, как приходит и уходит, приходит и уходит, и может, в какой-то момент будет что-то необычное, но это не отменяет факт, что день просто приходит и просто уходит. Те слова: либо сейчас, либо больше уже никогда — это не характер, что сегодня Рикки действительно что-либо сделать — это и не личность самой себя, которая проявилась внутри нее, которая бушевала, когда готова все это время при виде меня молчать, что любит меня… или же… должна? Должна сделать свою жизнь лучше? И для того, чтобы сделать это, есть кучу еще дней времени… есть столько свободного времени, чтобы насладиться со мной, чтобы еще сильнее приблизиться друг к другу, чтобы успеть еще сильнее, как это было возможным, всегда быть рядом со мной, в один момент подсесть ко мне и просто наклонить вновь свою головушку на мое плечо, когда поймем, что так не должно продолжаться… — однако… какой от этого смысл? Какой? Какой уже смысл чего-то ждать, когда сейчас говорится о вопросе жизни или смерти? Какой все же? Она уже и так приближена ко мне настолько… что уже ничего не было другим поводом, как чувствовать свое же чувство страха. То, что никогда не приходило к ней в особой манере… оказалось перед ней… как и в ее самом теле. Рикки боялась. Боялась опоздать. Боялась потерять такой лучший момент в своей жизни, ведь никто не скажет, получится это у нее в будущем или даже завтра. И в правду, сейчас никогда не поздно, а завтра… это станет другой день для другого понимания, кто же она такая в этом мире.

Она провела это время по-своему, провела его так, что никому не хочется завидовать — замкнутость победима, и она себе это доказала, когда поняла, что продолжать она так больше не может. Рикки провела это время так, откуда излишки слишком много рассказали ей о самой себе, потратив идущие минуты, и не только вот так, и уже не по-другому. Для нее собственное понимание, что же будет дальше, в ту уже прошедшую секунду давало мучить себя, не давало ей расслабиться хоть на секунду прочих размышлений, да ничто уже ей не казалось разумным… если нет четкого ответа на ее собственную жизнь, что все уже не стало таким простым. Уже. Каждая минута теперь ей дорога, когда перед ней стоит все, что она не хочет ни в коем разе в своей жизни потерять. Каждая… я имел в виду до единой. И потому Рикки не могла успокоить себя, успокоить свою душу, успокоить свое открытое сердце, чтобы оно в какой уже день перестало необычно стучать и вместе с этим давать ей чувствовать, как она нервно дышит и думает лишь об одном, что и дает этому продолжаться долгие-предолгие мгновения времени, которое говорило ей, что она не может уже не черт пойми сколько еще времени находиться передо мной… и молчать… молчать, чтобы я воспринимал ее не как уже подругу… чтобы при каждом новой встрече смотреть на нее и понимать, что она — это не то, какой она могла быть в первые дни, на то и месяцы после знакомства, а больше, чем все это величество дружбы. Она никогда не может быть долгой, когда такой вопрос, который я назвал «жизни или смерти», обязан решиться и найти истинный ответ. Теперь должно быть понятным, к чему все, воистину всех Богов, шло… но пока мы все это долгое время говорили о ней, говорили, как она провела это время по-своему и определенно не так, как тратила днем со мной, еще не приближаясь к точке осознания того, что она сильнее той охваченной пустоты… — все, что тогда произносилось, говорилось лишь о ней. О Рикки. И отныне ее малый час прошел. Пришло время поговорить обо мне. Поговорить о настоящем времени. Я же тогда тоже существовал, и я уже не был тем призраком, которого больше нет. Моя жизнь тоже продолжалась… точно не так, как повседневно… или как простой смертный.

В то время, после небольшого того, что случилось сегодня в раннем дне, все стало одиноким. Дождь, идущий с самого утра и с самого дня, прошел, пришел свет, очень яркий свет, но моя комната все также оставалась темной, пропитанной одиночеством и скукотой, коль они, как солнечные лучи, не допускали ко мне никаким образом. И если у Рикки были видны хоть какие-то лучики света или солнца... у меня была полноценная темнота. Как ночью. Как в том явлении, где ни одно излучение не попадает ко мне полностью. Я не собирался смотреть на то, что не дает мне повода оказаться другим, я не собирался ни в коем разе себе утверждать, что что-то решительное позволит мне почувствовать совсем другое и будто лучшее, нежели быть одиноким и безличным парнем, валяющимся на своей кровати, который не собирался ничего делать, ведь я никогда такого в своей жизни и не делал. Еще давно, как в отдаленном прошлом, я уже говорил, что, не имея никакого повседневного хобби, не имея никаких интересов чем-то заняться одному, моя жизнь казалась помойкой — это не преувеличение, я каждый день, когда он не давал встретиться с Рикки, не поговорить с ней или вовсе ее увидеть, то и делал, как не подавал признаки жизни, где не было ни одной капли, чтобы собраться и сказать, что моя жизнь может быть счастливее. Она уже никогда не станет счастливой, если я буду один. Она должна была быть такой девять лет назад — теперь ничто «уже» не изменить. Можно и вовсе без кавычек.

Я чего-то ждал… — я не могу ныне так снова себе и всему сказать. Я всегда что-то ожидал, для меня темнота по всей квартире не давала никакого дискомфорта, я казался как тогда Рикки: лежал, смотрел на потолок, распустив куда только было можно руки… но лишь одно нас отличало, когда мы делали все одно и то же. Я просто умер. Я не видел этот мир, мои глаза хоть и были открыты, только что они смогут ли что-нибудь вообще увидеть во всем этом мраке? Ничего. Ничего я там, что ни собирайся делать, не увижу, коль бы когда-то захотел все же в нем что-либо и захотеть заметить. Знаете, мое сердце и в правду уже не бьется, в отдельных случаях внутренняя мгла может делать вид, что он, как и все остальные стуки сердца повседневных людей, работает, потому что будет странным, что однажды кто-то, да даже сама моя любовь Рикки, послушает мое сердцебиение… а его и не окажется. Странно же такое будет? Страннее все это говорить, к чему это? Находясь будто действительно умершим, но все еще с работающей головой, я ждал до последних секунд, что вот-вот что-то сможет случиться. Я ожидал, что следующие секунды смогут оказаться не теми, как раньше, что они смогут разбудить меня и вернуть мой оттенок глаз на привычный красный, чем на полностью потемневший черный, как происходит после смерти. И такое я видел невооруженными глазами. Я видел, как они полностью темнели у человека… только для того особенного, как я, это окажется легкой подделкой повторить, не стараясь попросту считать это интересным. Я ждал, и раз та секунда ничего не меняла… я ждал новую, и если в ней ничего… так продолжалось каждый раз, когда дни могли только и делать, как идти, а я… а я просто лежать, понимая, что моя жизнь без смысла жизни рядом… — что это на самом деле быть? Никто не должен понимать, что это сходится на явные отклонения, — а какие они могут быть в человеке, который давно, как девять лет, мертв, но сверхъестественно жив? Я получил тогда пулю в лоб — не забывайте, что от этого малый шанс вообще выжить. И так получилось. Если бы я был обычным ребенком — я бы и продолжал там валяться. В обвале всего ржавого. А сейчас… сейчас я просто ждал — и это было той простой лживой фантастикой моего доверия к чему-то, чего в те новые и новые секунды, приходящие каждый раз при ее появлении, нет и, наверное, если так откровенно говорить, не будет.

Сегодня я понимал, что сегодня за день. Я не такой безличный из-за него, я всегда был таким настоящим, которого и ненавижу. Приняв его не так, как моя подруга, которая была похожа на меня, и в ту секунду ее можно было тогда охарактеризовать в настоящее время как меня, для меня он много и ужасное принимал в собственные воспоминания. Нет. Я не печалился из-за этого, прошло столько времени, а я просто убит, потому что спустя все время, спустя девять лет одиночества, я так и не смог понять, как мне жить без чего-то счастливого, что я, в конце концов… с осознанием и принятием… с шоком и ошеломлением… встретил. И нашел. Сегодня не мне одному пришлось понять, какая сегодня пришла дата и какой же пришел месяц. День, когда не началась моя новая жизнь… одинокая и безличная. Это был день, когда я лишился полноценного всего, что у меня было тогда, еще будучи шестилетней парнишкой, который хотел просто жить. Жить так, как все. В тот день я окончательно осознал, что потерял родителей, что если я окажусь еще в живых, то встретить их… я больше никогда не смогу… и в тот же день я еще быстрее осознал, что я потерял навсегда одного человека… одного ребенка, чью фамилию я увидел в той могилке, где сегодня рыдала Рикки.

И Накано…

И Накагава…

…

Я сказал многое, но так и не рассказал главную мысль всех моих начатых слов. Мне просто было скучно. Не так, как мы можем понимать скукоту, что мы теряем время просто так, ничего не делаем или просто не хотим ничем не заниматься… — разве я не хочу ничего не делать? Мне было безлично скучно — это слово должно много менять в моем понимании, что такое истинная и безличная скукота. Настолько скучно без всего, что я всегда делал вместе с тем, кто всегда улыбался передо мной, возмущался и смущался, как Рикки улыбалась передо мной, как именно она всегда готова от меня возмущаться, и не только от меня, и смущаться, абсолютно в то время ничего. Настолько скучно, что трачу сегодняшние минуты и само время на то, чтобы казаться умершим и не вставать с кровати по-настоящему целый день, чем хвастаясь, что еще какое достижение. Мне уже стало как-то на это не как плевать, как не дать себе об этом попросту подумать. Умерший ни о чем не думает, он просто мертво лежит и считает, что может без всего оживиться. Вот и ответ всем этим длиннющим абзацам, в которых признана чуть-чуть другая реальность, но факт остается фактом. Кто-то боялся, а кто-то умирал. Тот, кто продолжал бояться, не мог оставить все так, как есть, а тот, кто умер… мне большего нет, что еще сказать… вроде.

…

…

Для случая, чтобы сразу понять, что есть то, что может оживить меня, мой телефон находился всегда под моей рукой. Он всегда находился рядом со мной, ведь это было единственным, что может в один миг изменить мое умершее понимание в нечто другое. В нечто живое. И я всегда делал это не зря. Не зря доверялся простой вещи, которую изобрели сами люди. И сейчас тоже. Вдруг… сквозь обычные воспоминания… пролетающих без того, чтобы о них думать или вспоминать, сквозь весь такой мрачный, но не такой безличный день… мой телефон вздрогнул. Как бы сказать, что именно так — так себя смартфон не ведет — просто начал вновь вибрировать, а сам экран светиться. Вновь, потому что такую вибрацию я готов слышать каждый день, понимая, почему она в один крохотный момент появляется и почему экран сам включается и дает мне либо посмотреть, что мне пришло, или показать два выбора: ответить на звонок или же его бросить. Сам телефон находился не совсем под моей рукой — сказать бы снова, что возле нее, как в правой части кровати, где я увидел сначала свет, а потом свои намерения поднять голову и понять, что мне кто-то не написал… кто-то мне звонил. И так понятно, что этот кто-то не определен такой возможностью оставаться без собственного имени и его величественного значения, что лишь один номер в моих единственных контактах имел прямо сейчас позвонить мне… не просто так. В то мгновение, ожидая подобного каждую секунду, спустя много время, когда для меня оно не было долгим… тот звонок от Рикки не оказался внезапный, однако все же удивительным, что я его дождался в такой час дня, просто лежав и не думая, что он придет не завтра, что именно она сейчас захотела именно в такой час начинающегося вечера его сделать и дожидаться, когда же я ей отвечу. Ибо тот второй выбор, как отклонить, исчерпан вероятностью такого исхода настоящего времени.

Я не сразу смог на него ответить, как пару продолжительности времени смотреть на экран и понять, что мне никак не привиделось, и все-таки, уже не ожидая моего долгого принятия, я его принял. И не ждал многое, как вновь убедиться, что она и есть она, и что я услышу вновь ее прелестный из всего мрачного вокруг и не только меня окружении самый приятный из всех голосок.

…

И я начал, как всегда, с начального вопроса, который звучал каждый раз одинаково:

— Рикки? Что-то тряслось?

…

— Привет, Кайоши. Сначала тебе стоит перестать каждый раз при звонке спрашивать меня, что я могу звонить тебе лишь по важному вопросу, я же не какая-нибудь по-настоящему коммерсантка?

— Тебя лишь спросить, зачем тебе делать сейчас такое сравнение.

— Я первая задала вопрос! — она начала со своего маленького, но все же радостного для меня возмущения.

— Порой ты никогда не звонишь без дела, а если что-то и сказать, то ты вместе этого всегда пишешь.

…

— Я… я уже такая предсказуемая?

— Ага. Сказал так, как есть. Не буду от тебя это скрывать. Ну… если я не прав, тогда сначала лучше из всех вариантов событий скажу тебе привет, Рикки, а потом скажу, что готов к любому разговору с тобой, о чем ты хочешь поговорить или побеседовать — все равно это одно и то же.

…

— Я не говорила, что ты… ошибся.

…

— М-м? — я удивился от ее слов, не глухо издав звук.

— Если всё стало для тебя понятным и предсказуемым, как ты сказал, и если это может быть так и вправду… то мне… мне уже не придётся тратить слишком много твоего времени. Потому быстро спрошу…

— Ну и дуреха ты, Рикки. — я ее перебил, при этом произнес за меньше минуты три раза ее имя. — Если когда-нибудь сумеем встретиться, то дай мне хорошенько напомнить, чтобы ты получила заслуженное за это наказание. У тебя все равно не выйдет от него спрятаться, как ни старайся или не придумывай.

— П… перед тем, чтобы это осуществить… сначала хоть объясни, за что ты меня уже хочешь совершить такие страшные намерения?!

— Не страшные, а всего лишь наказуемые.

— Ничего не поменялось!

— Не хочу отвечать твой вопрос своим вопросом… но все-таки… ты специально так говоришь, или ты все еще боишься, что ты можешь меня отвлечь от моего собственного ничего?

…

— Точно. Твое ничего… — она хихикнула. — Снова вспомнила о нем)

— А ты уже успела забыть о нем?

— Ну не говори глупостей, твое ничего слишком… ну… ну такое.

— И какое же?

— Говорю же, ну… ну вот такое! Не имеет в себе ничего, потому это ничего легко ничейно забыть.

…

— Чего? — спустя пару секунд молчания я открыто ей признался, запутавшись в ее словах, и про путаницу моего простого ничего.

— Говорю, что, значит, времени у тебя сейчас полным-полно!

— И столько же будет в неограниченном количестве, несмотря на то, что сейчас я займусь тем, чтобы выслушать твою просьбу.

— Я же тогда сказала, что просто спрошу.

— Ну тогда выслушаю твой вопрос. Все равно, что ни делай, наш дорогостоящий звонок будет продолжаться. Я не психолог, но готов выслушать такую леди, чего же она хочет меня спросить.

…

— Что-то гулять захотелось, пока погодка еще хорошая: вот солнышко все еще светит, светлее, чем ранее, да и на улице не так влажно, как тогда днем или вовсе в дождливом времени. Боюсь, что она сможет еще позже испортиться. Сам уже понимаешь, что не хочется этого.

…

— Можешь выдохнуть. Она до конца дня останется такой.

— Ты… ты уверен в этом?

…

— Тебе стоит самой начать смотреть за прогнозами. Классная вещь, чтобы перестать сомневаться в таких мелочах.

— Дурак. — Рикки поняла мои слова, как должна была шуточно понимать.

— Все верно. Так и есть.

— Мне уже не нравится, как ты готов с согласием понимать, кто же ты на самом деле.

— Чем больше споров, тем больше мы теряем возможностей. Потому больше ни слова от тебя — требования услышаны, и ты знаешь, что делать и где меня ждать.

— А ты знаешь, где меня)

— Безусловно, все как обычно, и все так, как мы любим) — я сам остался без улыбчивого внимания, тут же услышав, как ее слова заговорили также. — И кстати…

— Аюшки? — собираясь уже радостно завершить наш звонок, ничего уже не прося или требуя от него, я ее остановил. — Что-то еще хотел сказать?

— Да, если не возражаешь.

— Припомни, не ты мне возражал, что я слишком тревожусь за твое время?!

— Зная тебя, я бы не спросил.

…

— Ну ладно. — Рикки не хотела спорить ради пустяка. — Раз захочет что-то еще сказать… давай, говори.

— Всего лишь слегка уточнить.

— И… и что именно?

…

— То, что ты хотела сделать с самого начала…

…

— Это не было твоим вопросом. Обманщица. — я потратил ее драгоценные секунды, чтобы подправить ее о том, что она так и не спросила меня, а сказала мне утверждение без вопросительного значения.

— Теперь я точно убеждена, что твое ничего на самом деле делает с тобой ничейные последствия! Какой же ты все-таки дурак! — ее реакцию не пришлось долго ждать.

…

— Хочешь что-то еще…

— Дурак!

— Хорошо. И тебе тоже до встречи, Рикки.

…

Недолго уже возмущаясь, наш телефонный разговор, прошедший неописуемо мало времени, закончился, и в нем было лишь одно короткое, но самое главное понимание, ради чего он был вообще сделан, — сходить прогуляться. Мы любили это делать всегда, не забыть никак про те первые дни летних каникул, где мы мало чего смогли сделать… но этого ли мы добивались? Простота… — в нем нет секрета, в нем есть только простое… и все. Лишь намекая на то, что сейчас, что уже не тогда или в будущем, погода была отличной — она была солнечной для того, чтобы само солнце, без веяных облаков, которые все же были на небе, светилось сверху над нами, когда мы сможем выйти на улицу, когда даже спустя время и спустя долгих часов нахождения там… ничего не изменится. Хоть и настанет скоро вечер или уже вот-вот окажется перед нами, я не мог ей отказать, чтобы самому подышать свежим воздухом, поговорить с ней и еще сильнее сделать ее такой, какой она должна быть, — все-таки прошло не так много времени, и я постоянно готов думать лишь об одном. Чтобы она всегда была счастлива. Для меня это было поводом понять, что с ней все хорошо… только для нее это было совсем другой причиной, чтобы тот звонок оказался не случайным… теперь никак не простым или повседневным. Рикки быстро преобразилась после него, после самого звонка, который то ли она первая, то ли я закончил. Она улыбнулась себе, того возмущения в ней уже не было… но хотела ли она его поистине показывать? Хотела, только сейчас она улыбнулась уже не без причины, улыбнулась, поняв, какой же я все-таки дурак… поняв, что именно в этого дурака… она была влюблена.

Вот так быстро закончился наш звонок, но уже он не так важен, как уже то, что задумала все-таки она. Все ее чувства… — к удивлению, тот взаимных для ответов голосочек не казался каким-то тревожным… не казался растерянным или смущенным… он… он был простым, он был таким, каким всегда был, а он был спокойным и все же таким, каким я всегда слышал и видел своими ушами. Идиома — ничего большего, но кроме ничего не слышал от Рикки другого… еще не представляя и вовсе никак не сумев никаким образом понять, ради чего же она захотела мне позвонить и что же окажется, по ее словам, простоя прогулка, дав мне четко услышать ее намерения со мной прогуляться. Тогда было же сказано и трижды будет повторно произнесено — либо сейчас, либо больше уже никогда, — вы должны помнить их, помнить эти слова, ведь они будут говориться каждый раз, каждый раз давать той предисловии конец и того… что же она хочет сделать в этом дне. Ни в каком-другом… конкретно в этом. Сегодняшним. Это был для нее первым шагом к осуществлению своих чувств — это было первым предсказанием своего ликовного сердца, который подсказывал ей, что необходимо было делать. И вот тот первый этап она благополучно сделала, сделала самое главное, без подозрений, какие у нее в действительности могут быть в простом препровождении времени вместе со мной планы, она сама не верила, что вот так будет просто начать… но точно не верила, что это будет вот так простым способом закончить. Что либо начать — это несомненно легко… только что значит… завершить? Ни одна цель в любой повседневной жизни человека не выполняется без того, чтобы тот конец все же был сделан, пока начало… — оно останется таким начальным и никому не нужным. Хотя даже его сложно сделать.

Как бы Рикки тогда искренне не призналась своей бабушке, что не хочет больше от меня это скрывать, вот так, по ее мнению, сделать быстро и легко… никаким образом не получится. Говоря многое здесь, стоит вернуться к ее первоначальным мыслям: лежав тогда на своей кроватке, дав себе уже истинный ответ, что все это не простое совпадение… а настоящая реальность, что все ее эмоции уже не просто мысли… она не могла решиться на это… потому что боялась, что опозориться. Не опозориться, а проиграет. А проиграет — значит, не услышит от меня взаимности. Это значит, что не быть нам в счастье в добром конце всего старого и пройденного. Те мысли уже начинали давать самой себе самые больные и самые пережитые от собственных переживаний сомнения, что ей не стоит этого делать… — сейчас, сделав этот звонок, ни в каком или другом месте, как у себя в комнате, когда все же ее комната преобразилась в более светлую, уже не находясь в темноте от своих занавесок, наконец их приоткрыв и предоставив всему яркому показать светлые краски, Рикки вышла из нее, из своей комнаты, чтобы ни один случай не дал помешать ей сделать этот звонок более ответственным и важным и начать подходить к тому, кто и подсказал ей то, что она начала больше всего во втором плане ее чувств слушать. Накано-сан ждала свою внучку, которая стала подходить к ней не просто так, зная, что Рикки долго не пришлось ждать, чтобы сразу действовать, ведь она поняла, что ее внучка не будет ждать, когда все это затянется. Она сразу начала все готовить в истине, смешанной с тем, что никакой план не нужен, чтобы это сделать. Просто сказать… и больше ничего.

…

Повторяя одни и те же движения, она встала возле нее, когда та, сумев отойти от дивана, как самой встать перед Рикки, вместо того, чтобы продолжить эти повторения, посмотрела на свою бабушку, сделав это гораздо проще, чем тогда, ничего ей не говоря. Встала… и спокойно, слегка имея при себе самую незаметную на планете улыбку… которой не было много, произнесла:

— Через некоторое время он будет меня ждать… ждать, чтобы снова увидеть меня… а я его. Будет ждать меня, чтобы начать снова обычную прогулку со мной, ничего не предвкушая, и потом… потом…

…

Понимая, что она хотела этим потом сказать… она так и не договорила. Ее страх, который наполнял сильнее, чем та наполняющаяся пустота, давал ей не прекращать думать, что она напрасно так спешить… или вовсе ничего у нее не получится. Лишь в открытую говоря это кому-то… она понимала, насколько же это сложно сделать, как ее сердце при любом упоминании об этом дает ей больше сомнений, что все может не пойти так, как она уже хочет, чем того, чтобы не иметь их. И страха, и той сомнительной боли, являющейся такой, ведь именно она колола ее небольшими иголочками, давая ей за это переживать. Рикки опустила свой взгляд.

— Я… боюсь… боюсь, что у меня ничего не выйдет… боюсь, что мне суждено быть неудачливой девушкой, чтобы признаться ему… и остаться снова такой… навсегда…

…

…

— Это было стоило ожидать)

…

Ее глаза не могли не подняться и снова не посмотреть на нее от непонятного удивления, пришедшей к ней молниеносно. Ее глаза начали от этого дрожать, когда не только услышала улыбчивые слова, а еще и его значение, и того, что ее бабушка начала улыбаться, когда Рикки еще шокирующе ничего не поняла.

— К… к-как стоило…?

— Вот так. Я не ждала другого, как это окажется в тебе. Мы можем говорить себе что угодно про того, кому мы в жизни не сможем так уверенно повторить свои слова. Твой страх, твое волнение… ты… ты просто не можешь так быстро и так с чистой душой представить, как тебе станет легче, когда ты сможешь его побороть и сделать то, что ты на самом деле хочешь при нем сделать.

— П… п-побороть…?

— Точно не оставить это внутри себя при встрече и вместе с этим сказать ему всяких глупостей, от которых ты быстрее взорвешься, чем то, что он сумеет как-то вообще что-либо понять… или чем то, что ты хочешь ему по-настоящему признательно сказать. Не считай время, сколько до этого осталось, сейчас ты должна расслабиться, и самое главное — не спешить. Именно это дает тебе неуверенность, когда понимаешь, что у тебя нет на это времени. У тебя его будет столько, что и ты сначала должна принять это как обязанность… и его сделать так, как ты готова из всех своих откровенных чувств произнести. Так что сначала приготовь себя в порядок, а пока ты будешь этим заниматься, я тоже займусь делом — например, поглажу твою одежду. Не будет ли принцесса идти на свидание не готовой к нему?

— Н… н… н-никакое это не свидание…!

— А что это тогда?

…

— Это… Эт…

…

Она не знала, как это можно было назвать: то ли уже привыкла это отрицать… то ли уже назвать простой ходьбой по всем дорожкам поблизости уже не такой простой, как уже совсем отличительно своими намерениями… то ли поняла, что то, что она хотела сделать, было куда еще больше, чем просто свидание со мной, — это и есть само рандеву таких осознаний, а то признание — это и есть само признание в себе, чтобы признаться обо всем другом человеку, которому должна и исключительно она. Рикки не могла вот так открыто говорить то, что смогла разок сказать, для нее это не компетентно, чтобы вот так неожиданно быстро привыкнуть к тому, что недолгое время скрывала. И в правду не так долго — два дня мучений: вчерашний и сегодняшний, останутся для нее самыми мучительными в плане собственной совести, не оставшееся без понимания, чего же она хочет. Может, будет легко понять, чего же… но чего? Спокойствия? Свободы? Счастья?… Или любви?

То возмущение девицы пришло, так мгновенно и ушло. И когда это случилось, ее бабушка не оставила это ей еще сильнее трепать своей же внучке разум, который и так был напуган своими переживаниями, и тому, как продолжать волноваться и трепыхаться от сплошного пустяка своих же действий, считая их серьезными для последствий.

— Это не столь существенно, внучка ты моя родная. Знаешь, мои шутки тогда имели небольшую дольку правды, я сама не могла подумать о том, что это окажется реальностью… но мы уже там. Все когда-нибудь до этого момента, где ты ни коем образом не должна потеряться или просто испугаться всего этого, доживаем, и раз он приходит… — ты не можешь его так быстро потерять. Я верю, что ты можешь большего, ты сделала самое решительное, что когда-либо делала, — ты смогла мне признаться об этом, и у тебя также получится с тем, чтобы сказать это ему лицом к лицу. И я надеюсь, что ты отнесешься к этому по-серьезному… ты просто должна быть готова, чтобы достичь этого. А как ты именно хочешь сделать это… — ты должна сама решить.

…

— Кстати. — не теряя секунды, ее бабушка быстро произнесла, не ожидая ее ответа. — Раз это ответственный шаг… то и будет ответственно решить, что же ты хочешь надеть на себя? Ты должна помнить, что должна выбрать лучшее из всего, что у тебя есть, и при этом не давать никаких подозрений. Что простое… но что-то самое любимое.

…

— А что есть лучше, кроме твоего подарка?

…

— Ты хочешь реально…

— Это лучшее, чтобы сделать небольшую вещь вместе с ней. — Рикки посмотрела на себя. — В прошлый раз он сказал мне, что я отлично выгляжу… нет… я выглядела тогда супер. Он и сейчас, несомненно, подойдет не только мне, но и такому важному случаю. И я нисколечко не буду жалеть, что не выбрала что-то другое)

Она не хотела порадовать свою бабушку этим, что в этом, что считается ее подарком, она и пойдет… Рикки просто помнила, что тогда меня больше всего удивило увидеть на ней хоть сегодня, хоть целый день его нося, я сказал ничего про него… — а разве должен? Тот сегодняшний день и был тем мрачным для того пришедшего раз в год дня, у меня были серьезные причины не любоваться ею… а сейчас… она не выбрала ничего другого, как то, что так и было на ней надето и что должно меня повторно не удивить, а то, из-за чего она станет красивее. Из-за чего она станет передо мной прелестнее. Красота не имеет границ к пределу, возможно, это окажется не так… но кто готов поспорить? Все покажет наша встреча… и Рикки уже не теряла минуты, чтобы впервые в своей жизни подготовить себя настолько серьезно и до безумия упорно, насколько это было возможным прямо в ту секунду начать делать, к тому, чтобы сделать это прогулку особой. Чтобы сделать ее уже не той означающейся в такой конец дня прогулкой. Сделать ее тем, что и станет позже сказанным для всех. И для самого меня без исключений.

Было ли это так или нет, но ее бабушка все обязывалась сделать тот надетый на ней сарафан еще лучше и прекраснее, увидев его как в первый раз перед не только глазами Рикки… и не сложно повториться, что и моим слега безличным очам тоже, собираясь без особых трудностей пройтись по нему аккуратно и качественно по утюгу, вернув всю его прелесть к прежнему виду. Рикки сняла его, но сначала, чтобы не ходить по дому только в нижнем белье да и в своем лифчике, ведь кроме сарафана на ней не было ничего, не рассказывая, в лучшем случае, для границ, какого же цвета и то и другое, она быстро вернулась обратно в свою комнатку, подошла к своему гардеробу и открыла его, сделав это ради одной цели — самой временно надеть на себя что-то на подобие простой одежды, которая никак не помешает сделать ей самой все необходимое в себе, пока позже быстро сможет вновь переодеться. Она сделала это не так долго, но как она это сделала… недолгим, увы и ах, не получилось.

Для нее не было особого выбора, что же на себя надеть, однако, успев об этом забыть, да и вовсе не вспоминать об одной не ключевой для того, чтобы часто об этом вспоминать ситуации, в нем не могло быть ничего, как то, что якобы и как будто давало ей прямо сейчас знак. Открыв его, первое, что она увидела, — ту самую березовую со вчерашнего дня футболку, прямиком смотрящая на нее, как попавшая в ее же прозорливые глаза, и те самые шорты, от которых шли те самые воспоминания, как она пыталась надеть их, так и не успела сделать это, пока перед ней не оказался я с другими и более положительными стремлениями, ибо, держа поднос с приготовленной едой для нее, — это никак не обманет. Тогда она сумела повозмущаться, посмущаться и еще столько всего, что ее голосок начал смущенно и продолжительно произносится, припоминая, что чем-то грозила и бросить в меня. Славное было время… но определенно не для того, кто это и какая же дуреха, находящаяся в комнате одна, вспомнила это, как только судьба дала такую возможность, — но в чем заключается знак? Все просто — вместе со всем этим она не могла в ту же секунду еще больше не забыть меня… думать обо мне. Тут не должно быть чего-либо плохого, только не для ее сердцебиения, которое становилось все чаще и чаще благодаря моему нахождению в ее мыслях, и сейчас она точно не хотела еще сильнее переживать и понимать, что же она хочет сделать передо мной. И также стремительно, как стараясь сделать это, Рикки прогоняла это из себя, как чародейка изгоняет злобную чару от себя.

— Нет… нет… нет! Не дай злу снова пробраться к себе! Не вспоминай это… не вспоминай!

Она недолго так себя вела, как впопыхах не собиралась надеть то, что даст ей долго такую глупость и дурачье помнить. В конце концов, сколько бы времени она не тратила на свое прошлое возмущение и кучу еще чего, сняв с себя сам сарафан, Рикки надела на себя совсем другое, что быстро нашла в поисках чего-то временного в нижнем ящике гардероба, — это оказалась другая футболка, уже белого цвета, и другие того же другого черного цвета шорты, и она вышла из комнаты, держа правой рукой и еще на себя то, что и сняла, как бабушка, уже приготовила все для глажки ее собственного сарафана, однозначно пытаясь сделать этот процесс максимально коротким, но при этом сделать, как говорилось, аккуратно и качественно. Для нее это было ответственной частью, ибо отправлять такую прекрасную девушку без красоты — стало обширной вещью, которую она не должна в своих намерениях испортить или сделать хуже. Сами знаете, как даже одна мелочь не оставит их, родителей или на примере простой бабули, остановиться, чтобы не пытаться уже сделать все идеальным, когда все итак было по этому слову идеально — примерно так и старалась Накано-сан, когда Рикки сама не тратила время на всяческую огласку. Она хотела быть красивой, если тогда при возможностях ей было особо «лень» так стараться ради чего-то… то сейчас она была собраннее остальных тех или иных образцов случаев, ведь мыслей, чтобы не быть такой вовсе… — это даже глупее звучит, чтобы об этом говорить, если их так не было, и, по правде говоря?

Как бы это все не говорилось с акцентом важности для такого важного случая, перечислять каждую секунду их подготовки к простой прогулке было неправильным. Это была не простая прогулка — таков быстрый ответ, к чему такая серьезность к каждому моменту отдельных частей в Рикки, но если этого мало, то ответ будет еще очевиднее. Это не была простая встреча между мной и ею — может, в ней она и проведет время так же, как и всегда со мной, и может, что я сам смогу провести это время так же, как и всегда с ней… но та красота точно не останется без внимания, даже если моего слова не будет сказано про это. Будет честным произнести, что это все не могло быть таким долгим, таким муторным или тем, что всегда происходило, когда это было необходимо… — это и в правду серьезная часть быть в такой отважный момент не такой повседневной дурехой, какую я мог бы еще не видеть… это действительно являлось такой частью слишком переоцененной серьезности, чтобы быть такой, какой всегда была… всего лишь с частичкой улучшенной себя.

Ее бабушка не быстро, однако все же сделала свое дело, когда и сама Рикки не осталась без решения привести все же себя в порядок: умыться, помыть голову и много еще чего, что не так важно объяснять. Если раньше она делала эти простые вещи без проблем… сейчас это оказалось первостепенным влиянием на сам непостижимый результат. Вместе с тем сарафаном, она не забыла погладить также ее беленькие, не длинные, но при этом также не короткие носочки, которые она с самого утра не снимала, как все уже стало приготовленным, Рикки не спеша, когда успела все сделать и когда ее голова еще высыхала, не представляя, какой же она станет еще мягче, надела все это на вновь себя, сняв и разбросав пока что все недавно надетое на свою же нерасправленную кровать, сама казавшиеся разбросанной, начав с тех самых белоснежных носочек, выбрав именно их, а не никак не подносящихся черных, поочередно надевая каждую пару на свои гладкие ножки… и закончив всем тем, чтобы быть готовой.

Готовой. Не только в плане своей красоты, не только в плане, что тот сарафан уже был надет на ней и прелестно расправлен по ее телу, но и к тому, чтобы Рикки была готова к назначенному времени, которое вот-вот скоро придет, чтобы оказаться там, на улице, в том самом назначенном, без иных или других слов, тогда в телефонном разговоре, месте, где скоро увидит меня, а я увижу ее. Чтобы позже встретить меня и начать что-то непростое простым… она была готова сделать это начало начальным к начатому наступлению…

Только… она была готова тогда, когда была у себя еще в комнате и смотрела на себя в зеркальце, осматривая себя с разных ракурсов и поз. Тогда она казалась ко всему готова… лишь имея в виду себя… а не про пока что саму внутреннюю себя.

…

Все было закончено. Все, что преобразило ее, все это уже прошло, и сейчас перед ней было настоящее, как не само будущее. Стоя в трех шагах от двери, от той самой входной двери, смотрящая прямо на Рикки, как она смотрела прямо на нее, когда ее бабушка находилась сзади, смотрела на свою же внучку, чтобы что-то хотела… — но это хотевшее действие ждало, когда она, сама нарядная и, как тогда говорилось, готовая Рикки, сможет понять и уверенно сказать ей, что она на самом деле в последним минутам начала готова… — вот и вышло все-таки так… что она не могла сделать их. Не могла сделать те самые три шага, чтобы встать вплотную возле нее, возле самой двери, открыть ее, выйти и без поспешности ее закрыть. Понимая, что чего-то еще не хватало… она понимала совсем другое. Она не могла сделать это вот так быстро, еще не осознавая, что если она начнет это начало, то и не сможет от него отказаться, как сделать самый большой провал, если она расхочет спустя таких малых, но для нее важных подготовок, чтобы остановить себя… и остановить все свои желания достичь самого лучшего в себе… вот так просто остановиться. Ее волнение стало намного сильнее, она не могла сделать именно те три шага, потому что в ней было то же самое, что и говорилось вначале ее действий. Рикки боялась. Ее страх, будто все это делается напрасно, все глубже входил в ее мозг, чтобы оттуда никогда не уйти, вживался еще глубже, чтобы еще сильнее давить ее на собственные слабости и сломать саму веру, что может все получиться. К несчастью, это было все так.

Она смотрела на ту дверь, заставляла… заставляла изо всех сил перестать стоять, заставляла… заставляла, заставляла, заставляла и заставляла себя приподнять свою правую ногу, сделать тот чертов первый шаг, затем также заставить себя поднять другую ногу и сделать второй, а затем и заключительный последний. Это должно быть так просто, те три шага она делала всегда без особых трудностей… — она никогда не делала их решительно. Этот шаг должен быть им, должен быть таким решительным, как и она сама… но Рикки не могла поверить, что она все же была готова. Ее неуверенность не давало ей слушать саму себя, слушать свое сердце, ведь казалось, что все то, что она успела во время подготовки почувствовать, создало большой слой снаружи собственного сердца и перестать его слышать, что же он ей говорил. Она дрожала, в понимании, что все может оказаться безысходным… она… она никак… никак не была готова к тому, что если все-таки на самом деле все пойдет не так… как она мечтала. Если такое произойдет… она не знала… что она бы сделала после этого… она просто бы упала на пол, уже не в силах встать, смотреть на пол, где когда-то тот взгляд смотрел на меня с надеждой на счастье… а его больше нет. Все это промчалось перед ее глазами, как будто… как будто… как… как будто это было тем самым настоящим. Человек, кто все забыл, забыл, сколько тот, кого он любит, сделал все уже не как другу… попал в собственное отчаяние и больше не мог ничего себе позволить сделать.

— Я… я не могу. Мне… м-м-мне страшно…

…

Рикки всего лишь закрыла свои глаза. Закрыла их не так, чтобы, как обычно, суметь направить свой взгляд на пол. В той темноте она хотела найти уверенность, но внутри самой себя она уже ничего не найдет, то ликовное сердце что-то и подсказывало, только… только из всего, что ее заграждало к услышанному, она не чувствовала от него никаких знаков. Она сама начала себя ненавидеть… ненавидеть, что такая трусишка внутри нее живет и боится всего, чтобы один раз сделать… и потом все будет так, как будет, — именно та гниль передавала ей три слова… как всего лишь три… нежели сделать ей три шага…

«Смирись и бойся»

…

…

Услышав сзади шаги, приближающиеся к ней, она мельком и медленно повернулась к тому, что это к ней приблизилось, и ничего не говоря, ее бабушка подошла к ней еще ближе и взяла ее холодные от страха ручки, держа их своими тепленькими и пожилыми. Ничего в себе не веря, Рикки оглянулась, увидела те глаза, направленные одновременно, смотрящие к ней с намерением дать ей осознать, что то, что она успела себе напредставить… — это просто мысли и сказочные картинки, к которым она готова все остальное время верить. Накано-сан посмотрела на нее, показала все на своем лице, которое собиралась сказать не просто слова.

— Я понимаю, как трудно это принять. Ты всю жизнь многое боялась, и сейчас боишься, что ни исправляй. Это не просто сделать, когда дальнейшее решение определит твою судьбу и изменит твою же жизнь навечно. Чтобы сделать это, ты должна сделать следующий шаг в том начинающей внутри тебя истине — это… это будет твоим начальным шагом, от которого будет зависеть все. Ты обязана собрать всю свою волю в кулак и перестать думать, что все идет зря, — ну же, Рикки, верь в себя! Ты справишься. Всегда побеждает тот, кто больше всего делает, старается… и верит, что все произойдет так, как было задумано. Помни только то, что у тебя все получится, и больше ни о чем не думай. Помни, кто он для тебя, ради кого ты готова это сделать, и сделай так, чтобы он всегда смог запомнить, кто ты для него и ради чего он готов это принять.

…

…

— Что… что если… что если ничего не получится…? Моя жизнь… она полностью разрушиться… если… если… если все это станет уже не имеющимся смыслом…

…

…

— Я также волновалась и говорила себе об этом, когда мне нравился давно-давно один мальчик. Я также думала, что это может быть не взаимным, сама, как и ты сейчас, боялась, что это все окажется напрасным… и больше ничем другим. Мы были с ним очень долго знакомы… можно сказать, мы были друзьями детства, но никогда не говорили себе что-то большее, что мы можем казаться не просто друзьями. Это не могло долго продолжаться без того, чтобы кто-то из нас все-таки сумел признаться об этом, он все больше и больше откровенничал, давая на это намеки… — разве… разве не этого ли он от тебя прямо сейчас ждет? Ты действительно считаешь, что Кайоши… готов всегда считать тебя непростой подругой?

…

…

— Но… н… но… но что если… если это так…?

…

…

— Хочу раскрыть тебе один маленький, но самый главный секрет. Дружба между парнем и девушкой… она не может быть вечной. Никогда не может случиться такое, что вы оба будете продолжать дружить, так созданы наши чувства, что близость дает нам понять, что ты готов всю жизнь быть с ним… а он с тобой. У тебя могло не получиться, если он тебя плохо знал… но вот только вы, как не то что не разлей вода… вы попросту неразлучны, чтобы суметь когда-то отцепиться друг от друга. Это уже никак не станет возможным, что он сможет сказать что-то другое, кроме того, чтобы принять твои слова чище всего остального, что может быть. Знаешь, мне еще как кажется, что он ждет… ждет, когда ты ему наконец скажешь, что ты ему больше, чем просто друг, с которым ты познакомилась, сможешь признаться об этом, где он… он несомненно будет готов сказать тебе в ответ то же самое. По твоим словам, я никак не могу верить, что ты осталась ему такой же простой подругой, с которой он тогда в классе познакомился. И я хочу тебе уже об одном признаться. Он и сейчас… прямо сейчас ждет этого от тебя. Ждет, чтобы ты уделила всему этому лишь минуту… и сделала ее самой запоминающейся в его жизни.

…

…

…

Это сработало. Это ужасно звучит. Это повлияло на нее. Это повлияло на Рикки, которая от таких слов готова была расплакаться, осознавая, что они не только помогли ей… но и дали ей принять слова, что я действительно ждал ее… ждал… когда настанет в сегодняшнем дне нужный час… как придет нужная для этого минута… ждал, когда же она посмотрит на меня и скажет…

Я люблю тебя, Кайоши.

Все это не было таким больным… и не таким сложным. Рикки была готова снова не сдерживать небольшие слезинки, находящиеся в ее глазах… но нет… не могла… — не могла прийти ко мне с лицом, где было, несомненно, видно, как там остались следы того самого плача. Она уже не могла это себе позволить, она сдержала их, тем самым уберегла себя от этого и смогла, сквозь собственную слабость… улыбнуться и в последние минуты обнять ее, обнять свою бабушку так крепко, как могла при благодарстве всех ее стараний помочь. Она была счастлива, что ей и впрямь повезло с тем, что имеет ее и никогда… уже по-настоящему никогда не стремилась ее бросить или потерять.

— Я люблю тебя, бабуль.

— И я тебя, милая. Той любви должно быть столько же ко мне, как и к нему.

— Знаю… я… знаю. Спасибо тебе за это… спасибо тебе за все… спасибо…

— Тебе лучше поторопиться. Наверное, время для этого пришло. Ты же не хочешь, чтобы он долго ждал тебя?

…

— Нет… Я… я никак не хочу этого…

Рикки отпустила ее. Она сделала лишь одно на словах действие из одного лучшего момента, чтобы уже произнести это перед ее лицом… перед ее самыми чудесными глазами человека, кто всегда был рядом с ней, сказать вместе с той не скрывающей улыбкой… она попросту не могла позволить ее скрыть. Она попросту не могла этого сделать. Никоем образом своеобразной истины к своим чувствам. И она, уже ничего не стремясь к провалу, прокричала:

— Такого точно не будет!

— Пусть будет так, как будет. Для такого лучше произнести лучшие пожелания… и мне стоит их произнеси.

От всего этого сама бабушка не могла отказаться. Она сделала лишь самый уверенный в ней вдох и тот спокойный выдох.

— Ни пуха ни пера.

И Рикки, недолго давая ей оставаться без продолжения, знала, что ей ответить на это.

— К черту!

Бабушка знала, улыбалась своей внучке не так, как откровенно понимая, что у нее все получится, ведь еще тогда смогла все понять, что я имел в виду насчет своих собственных, сказанных тогда в телефонном разговоре слов, не догадываясь, что не только для нее, но и для меня станет неожиданным тот следующий и мрачный день тем, чего мы оба не ждали. В ту секунду я не ждал, а она… — она успела все сделать. Сделать все так, как будет не необходимо… а будет нужным. Мои слова про то, кто я для нее, дали ей точный ответ, что не хватало в нашей дружбе. Точнее, что уже не будет в нас и что будет выше того ушедшего. В этот день ее больше не будет. Не будет самой дружбы или любых оставшихся дружеских отношениях. Только одно, что вытеснит его навечно. И это повлияет на нас двоих по-новому. Любовь.

Это было последним, чтобы уже не сказать ничего, как Рикки перестала ее держать, держаться за свою бабуль, как суметь повернуться… и тогда, стараясь сделать это… она уже без каких-либо трудностей подняла свою правую ногу… подняла свою ступню… сделала тот чертов первый шаг, затем подняла вторую и сделала второй… и затем последний. Рикки открыла ту дверь, посмотрела на нее, на свою любящую старушку, последний раз… и вышла. И именно она, как та счастливая она, и уже никакая другая, как настоящая Рикки, закрыла ту дверь, уже не находясь у себя дома. Теперь не находилась.

…

Стоя возле закрывшейся двери, которая пару секунд назад закрылась перед ее глазами, Накано-сан поняла все так, как будет лучше понять, что это уже ничто-либо, как момент, из-за которого ее внучка появиться перед ней снова… уже совсем другой. Все ее понимание, что однажды Рикки сумеет в кого-то влюбиться… кого-то начать из всей настоящей души любить… и сможет признаться ему в любви. Такая маленькая ранее фантазия… превратилось в то, что это уже пришло. Пришел к ней шаг стать навсегда жизнерадостной для нее внучкой.

— Рикки… моя ты любимая… ты наконец дошла до этого. Ты смогла найти в себе время, чтобы доказать, что по-настоящему стала взрослее. Я… я так горжусь тобой, внученька… так сильно…

Она сложила свои руки в замок и, не отводя больше никуда свои глаза или взгляд, смотрела только на них, где больше не повернет свою голову ради чего еще, как сдеклать это ради этого.

— Все время ты давал ей боль… всегда давал ей пропитывать свои же слезы. Теперь… сейчас… прости ее за все… прошу тебя, Божество. Исполни мое желание. Сделай ее увереннее, радостнее…

И счастливой…

— И счастливой.

Сложно было представить, что она, что старая Рикки… сможет спустя года попрощаться со всеми… попрощаться в такой прощальный свет со своей бабушкой… вскоре попрощаться со мной… когда уже наступил ночь, что она… она затменит старое затмение своего же открытого из-за меня сердца и самой не выдуманной любви…

То, что она сможет прийти домой совсем другой… что перед ней… что через время, когда закат сможет опуститься до конца вниз…

Перед ней, перед самой любимой бабулей, к возвращению обратно самой любимой внучки… встанет совсем другая Рикки. Новая и, наконец, навсегда счастливая во всех гранях истинности. В своем теле и в своей несчастливой жизни.

Ведь другого заключения она не ждала.

Ведь его вовсе не было. И никогда не сможет прийти. Никогда не сможет оказаться перед ней…

Его никогда не будет в настоящем и в будущем.

…

…

…

Уверен, что многое не будет рассказано в край подробных не объяснений — я не говорю про что-то серьезное, в этой части событий уже не будет ни слез, ни грусти, ни чего еще либо — по возможности так должно быть. Прогулка на то и есть прогулка… но именно эта… она стала тщательной, та прогулка стала серьезнее, ответственнее, как один простой человек подготовил себя и был готовым к лучшему исходу… однако готов ли он к плохому? Например, погода изменится, например… не небе вновь придут тучи, и снова начнется дождь, — не правда ли плохой исход всего времени? Есть еще кучу всего, что может пойти не по плану… их много и не понять, какой из всех самый главный. Понимаю, что имелось на самом деле в виду про тот самый разочаровавший для одного лица случай, чтобы еще сильнее бояться и переживать, в этом случае можно повториться, как Рикки боялась и также переживала, что все хорошее… окажется уже не таким. Слова бабушки подействовали на нее, но как факт… он оставался у нее в теле, в ее же разуме, в ее же мыслях и так далее, что давало ей это чувствовать, понимать и представлять. И в правду, дружба после такого, как тебе признаются, а человек всего лишь друг… — каково быть тем, кто чувствует больше, чем саму ее? Саму дружбу? Больное, наверное, ведь одно лишнее или неправильное действие — считай, что все кончено. И даже если все равно остаться теми, какими всегда были… тогда… тогда что это будет? Может ли то понимание остаться прежним и ничего в них не изменит? Нет, не может, если считать по чувствам нравственности к взаимным нравам другого, то жизнь становится отдельным куском ненужного момента, как и всей продолжительности своего существования. Дружба не может, увы, с определенностью остаться прежней, и как бы мы этого не хотели — такое не произойдет.

Раз я заговорил вновь о том, о ком и началось новая часть повествования, то и должен дойти до точки назначения, когда всему должно начаться. Рикки уже стояла на месте, откуда всегда меня встречала, или же с опозданием встречала меня уже там, ставший и ждавший ее, теперь ожидая меня в кругу многих проходящих мимо нее людей, которые ей не были важны и не интересны, что даже и взгляда на них не поднимала. Оказалось, что хоть она и слегка вышла не во время, та дуреха поспешила со всем, боясь, что сможет как-то опоздать, сможет не успеть прийти ко мне, когда я якобы буду ее очень долго дожидаться, пришла раньше всей рани, придя сюда, безусловно, первее меня, а на ожидании моего прихода к ней оставалось время. И оно тикало — тикало так, что Рикки этого не замечала, она только и делала, как видела, как ничего не происходило перед ней, как все оставалось так, как было всегда… но определенно чувствовала, что происходило внутри нее. Внутри самой себя. Хоть я и проговорил, как она боялась и переживала за то, что у нее ничего все же не может получиться, — думаете, что она из-за этого сейчас тряслась? Смотря на пол, ведь из-за этого она ни на кого не смотрела, вся это боязнь к будущему приходила лишь от того, что она вовсе решилась на это, что, что ни делай, или как бы не упирайся, она в конце концов сегодня скажет передо мной в лицо то, что в дальнейшем решит ее судьбу… нашу судьбу, если быть точнее. Она очень нервничала — по ней не скажешь, как красивая девушка, стоящая посреди улицы и места, чего-то боялась, где можно только сказать, что она кого-то ждала, но никак то, что она боялась сделать каждый вдох, и просто не могла ни о чем нормально подумать, как о том, чтобы то время, когда меня не было, все шло и шло, шло и шло... и так далее шло, когда она сможет быть по-настоящему готова встретить меня. Как бы она этого хотела… ждать того, чтобы я пришел к ней через год, не получится. Это физически, ни по каким причинам не случиться.

Но это не было столь странным, как вместе с этим, как не могла сделать или придумать в своих мыслях ничего спокойного, удавшись спокойно, только очень тревожно дышать, Рикки в одну секунду своей решительности ждала моего голоска или все-таки того, чтобы что-то ей дал почувствовать, что я пришел. Она боялась того, что сможет все испортить, что из-за всего собственного страха все выйдет наружу раньше времени, когда она не была готова к этому завершению. Вне сомнений, она пыталась себя сильнее и сильнее успокоить себя, не хотела показывать мне все это, чтобы успеть передо мной собрать всю волю в кулак и быть той, какой всегда была. Ее бабушка была права, но сама Рикки уже забыла об этом — у нее было больше трех часов, чтобы сделать это, никак не думая, что она может опоздать или у нее вообще нет времени на что-либо. Рикки не могла вот так спокойно подготовить себя, те вдохи продолжались с дрожанием, ведь понимала, что… простого ничего не может быть. Начиная с чего-то не подозрительного, она собиралась все потихоньку и потихоньку приближаться к своим намерениям, — это будем всем тем, что она вновь увидит меня, что мы сможем снова поговорить, повеселиться, подурачиться, и все еще остальное… когда… когда в конце… она… она… она…

…

Так и не успев об этом снова за основной подумать, внезапно, повернув взгляд вперед, ибо услышала совсем другой звук шагов, который не то что отличался… он был таким же… но именно он дал ей среагировать, выйти из своих мыслей и все же дал ей отвлечься от всего этого… и не зря. Рикки уже не четко слышала, как те шаги приближались к ней, она уже видела, как я приближался к ней, и все же, сам придя чуть раньше запланированного времени, быстро увидел ее, как она посмотрела на меня.

— Не думал, что ты захочешь пойти прогуляться в такое время. Странно это слегка выглядит, как-то не привычно, но в каком-то моменте даже отлично.

Сделав еще пару шагов, я оказался перед ней. Мы снова увидели друг друга, увидели наши лица, которые мы будем видеть до самого конца нашей прогулки. И глядя на нее, вдруг… я не увидел ничего такого, что могло быть, — я просто снова увидел ее, ту самую спокойную и неповторимую.

— К чему тратить время в пустую?

— Тут нельзя не согласиться с тобой. Это все равно лучше, чем у себя ничего не делать. Все же и в правду после прибытия домой скучно стало.

— Тебе всегда там скучно.

— От зависимости правды — это было и так.

— Говорю же — тебе надо отдать его под мои владения!

— А куда ты хочешь меня отправить? Хотя я не против вместе пожить.

Рикки слегка засмущалась.

— Ч… чтобы ты однажды ночью не пришел ко мне и что-либо со мной сделал…?!

— Ну не начинай. Лучше там жить и не жаловаться, чем в мусорной баке.

— Кто сказал, что именно туда? Раз не со мной, то… — Рикки подумала. — То можешь у моей бабушки пожить, она будет не против, к тому же, наконец, сможете побольше познакомиться друг с другом, и, возможно, ты станешь для нее новым внуком.

— Вот это обмен.

— И не говори. Он идеа…

Не дав договорить ей, я дал ей щелбан.

— Все-таки как же я рад, что имею такую возможность это делать. Может, тебе стоит сначала научиться говорить «Привет», а потом мечтать?

— Ты сам начал!

— А ты продолжила вместо того, чтобы закончить. Лучше сначала приветствие, а потом, сколько тебе влезет, я смогу послушать твой очаровательный голосочек, пропитанный своим великодушием и собственного в прелести возмущения.

— Перестань философствовать, это… эт… — спустя пару секунд осмысления от таких слов она смутилась. — Вот зачем это так хвалить?!

— Хвалить то, что в тебе дано? Видишь ли, пытался сделать человеку приятнее.

— Не ему, а его чувствам.

— Потому и это не должно остаться без прецедентного и качественного для двух общих личностей и их интересов внимания, когда ты…

— Сказала же ведь: перестань удлинять свои слова!

— Как обычно, с твоего позволения.

— Вообще-то нужно с твоего позволения послушать тебя, раз что-то мне говоришь, а сам не научился начинать с первых слов встречи с самого приветствия) Привет, Кайоши)

Все же, когда она наконец это произнесла, я также, посмотрев на нее пару секунд, в ответ ей улыбнулся и сказал то же самое простое, что должно было начинаться с начала встречи, а не в продолжении.

— И тебе привет, Рикки.

Хоть и это стало чем-то не таким курьезным, чтобы считать это неправильным, для меня ее начального возмущения или чего-то еще дает понять, что я встал не перед незнакомцем или с тем, с кем я никогда не могу перепутать. Ее эмоции никак нельзя спутать с другими… особенно когда она уже не была такой грустной или печальной, видя с первый секунд, как она готова тратить силы на то, чтобы передо мной спорить, что-нибудь доказывать в ответ и многое еще чего.

Если поблизости есть люди, у которых был такой же оттенок переливающихся темно-синих или же темно-светло-голубых волос, то у Рикки… — хотел бы сказать, что они всего похожего будет прекраснее и очаровательнее… и так будет, коль готов это не скрывать… но лишь опустив взгляд вниз… спустя времени после первой с ней встречи, когда на ней это было, однако сам не замечал по тем причинам, что это не давало мне думать лишь о ее пустом состоянии… сейчас я не могу не сказать про ее сарафан, который будто вчера видел ее в ней, а будто это вчера на самом деле оказалось незамеченным позавчерашним днем, как и ранним днем. Тот день, как я впервые ее увидел очаровательнее… как будто он повторился, она в действительности могла просто надеть что-то простое… — это уже никак не повлияет на то, что она надела на себя.

— Могла хоть предупредить, чтобы я сам покрасивее наделся и не выделялся перед тобой. — она наделась нарядно, когда я оделся по-летнему, и на мне была простая серая футболка да и светло-коричневые штаны, нежели надеть в такое слегка жаркое время за место них шорты.

— С тобой и так все хорошо. Каждый раз. К счастью, у тебя есть внутри своей головы то, что дает тебе думать, что же на себя надеть.

— О. Как же приятно, что ты сравниваешь меня с тем, чего у тебя, увы, не так много.

— Эй! — она сразу отреагировала на мой подкол, не так громко возмутившись. — Это… эт… это не правда! У нас всех одинаковые размеры мозгов!

— Но разное их значение умственности. Мне жаль тебя.

— Эй!!! — вот теперь оно стало еще больше и громче. — Я тут хвалю тебя, а ты…!

— Не совсем.

…

— Н… не совсем? — я остановил ее повторное и усиленное возмущение, дав ей удивиться.

— Если мы будем находиться друг с другом, все будут только и делать, как глядеть на тебя, а затем спрашивать, что за нищеброд с ней идет.

— Дурак. Ну не нужно же так про себя, как подруге — мне это не нравится! К тому же когда ты вообще успел начать говорить такое про себя, особенно в такой грубой форме?

…

— Ты права. Что-то начал открывать свой рот не по назначению. Они просто не представляют, что я чуть выше, чем просто побирушка.

Вместо того, чтобы снова что-то слышать от Рикки, посмотрев на ее одежду снова, как на сам сарафан, продолжив разговор именно о нем, мои глаза вновь видели только прекраснее и самое лучшее, что могли бы видеть за сегодня. Хоть на самом деле я не особо готовился к тому, что на себя надеть, это не даст мне перестать глазеть на то, что всегда будет, как по мне, идеальным и самым лучшим.

— Я постепенно начинаю понимать твои вкусы. Они действительно хорошие к любым прогулкам.

— Что ж… спасибо) — подсчитав, что я, как-никак, похвалил ее в ответ, от таких слов она не могла не отказаться поблагодарить меня без всего, кроме самой собственной и отчасти искренней улыбки. — Что-то мы слишком сильно задержались с этим, может, все-таки пой…

…

— Постой. А раньше какие они были?! — все же она подумала над тем, о чем нужно начать неистовствовать. — Дурак!

Все это время, глядя на меня, пытаясь сказать все свои слова исключительно мне в глаза, дабы сразу дать мне их услышать, почувствовать и осознать, она не смотрела куда-то еще, передавая все свое возмущение туда, кроме моего лица. Убрав свой слабый гнев возмущения (пока что слабый), когда она смогла отвести от тех моих красных очей взгляд, Рикки увидела, что с самого начала встречи, не замечая этого пару минут, как я стоял перед ней, а она передо мной, моя левая рука что-то держала сзади меня, не показывая ей и скрывая что-то от нее, не давая увидеть это с первого раза.

— А что ты сзади держишь?

— Ну… как бы сказать… это… это то, что предназначено для тебя…

Отведя взгляд направо, лишь стараясь не смотреть ей в лицо, казалось, что я слегка сам был в малой смущенной растерянности, чтобы не иметь смелости вот так открыто сказать, что же я взял с собой не для себя, а для нее, и Рикки, когда увидела это, не могла представить другого простого, как, даже не дав себе возможность обдумать все правильно, засмущалась… и даже сильнее не потому, что увидела то, что было видно по моему лицу и по моим странным словам, раз то предназначено для нее, а потому, что я мог держать то, что могло быть предположенным по моей до безумия редкой застенчивости, особенно тогда, когда для нее малая часть чего-то подобного может стать до нереальных размеров сущей и неостановочной реакцией самой покраснеть от того, что это может быть реальным. Это могло быть то, что казалось подарком для девушки. Это могло быть… это…

— Я хотел с тобой об этом поговорить. Ты тогда в прошлый раз не взяла его, то ли забыла, то ли что-то еще, и… и он так и простоял в холодильнике.

…

Прошлый раз? Не взяла? В холодильнике? Это точно уже не было тем, о чем думала она, и каким бы не были ее мыслями, Рикки считала это чем-то скромным… когда это оказалось совсем не тем… — она вообще не могла этого представить, что бы она сумела себе напридумать в своей голове. И знаете, недолго стараясь ее от этого скрыть… это было? Направив ту руку к ней, которая держала это что-то… это… это… — это был тот самый изуродованный по небольшим обстоятельствам торт, который я принес тогда два дня назад, а она, как назло, не взяла его, когда имела возможность насладиться им насыщенным вкусом, все еще не открывая его, где в последующие дни он остался у меня в моем же холодильнике, каждый раз открывая его дверцу ради того, чтобы думать о нем, что каждый раз дает мне припоминать его безупречность шоколада и малины.

— Даже пальцем не дотронулся до того, что считается твоим.

А Рикки, уже не имея шанса представить это намного проще, чем могло быть, думала о цветах. Да-да — именно о них. О том подарке, который каждый парень дарит своей девушке, — не знаю, как ей вообще такое могло прийти в голову, чтобы я захотел вот так без принуждения, и вот так по волшебным мыслям романтично ее удивить… какой у нее был вовсе повод подумать о том, что я захочу такое сделать в простой прогулке? Может, конечно, в будущем… но сейчас я не напрасно готов каждый раз упоминать, что грецкие орехи — это точный размер ее умений думать. Ни больше, и только, не дай Бог, ни меньше.

Теперь, поняв это… как думаете, в каком она сейчас была положении? Без особой загадки, несомненно, Рикки была еще в какой растерянности, даже больше, чем я, как и в смущении, так и в самом всплывающем до всего возможного и невозможного предела возмущении. Она недоумевала… еще как негодовала от такого.

— Ты в своем уме?! И ради этого ты готов смущаться передо мной, чтобы… чтобы… чтобы принести сюда его?!

— Неужели с ним я выгляжу еще нищебродски?

— Хватит думать и вообще говорить об этом!

— Тогда не пойму… в чем же дело? Главное же не внешность, а его безупречный вкус… правда ведь?

— Я напрочь то думала, что тогда ты смог его как-то принести, и даже сейчас не могу понять, как, и его больше нет с нами.

— Не говори так, как будто нужно начать очень долго скорбить по нему.

— По твоим намерениям я уже понимаю, что ты будешь так делать.

…

— Рано еще. — забыть его без чести не могло быть от наших лиц несправедливым, отчего я пару раз похлопал по нему, как по самому торту. — Он многое пережил, но все еще с нами и готов оказаться здесь.

— Мне будем малым тебя спросить… — нет не будет! На какой черт тебе решилось притащить его сюда?!

— Не притащил, а без рукоприкладства взял с собой.

— Зачем ты его вообще взял?! — Рикки перефразировала по моим требованиям значения возмущенного вопроса.

— Не нужно ли добро терять просто так? Ты сегодня, кроме похода в ресторан, что-то ела?

…

— Н… не ела. — от быстрого перехода к своим эмоциям и к спокойствию, она заикнулась.

— Даже дома после возвращения? Я помню, что мне пришлось не оставлять тебя голодной, ибо ты, дуреха, не успела поесть утром, но не так недавно ты там была у себя дома довольно много времени.

…

— Нет. Не смогла поесть.

— Значит, слюнки уже текут?

— Да как они могут течь, когда я смотрю на это! — она посмотрела на него, указав его своими руками.

— Он же вкусный. Нашла причину осуждать торт. Обижаешь его же ведь.

Продолжая смотреть на него, у нее и в правду начал журчать собственный и голодный живот.

— Вот видишь. Это особый знак.

— Ну хорошо. Как вижу, ты слишком сильно заботишься обо мне, что не хочешь оставить меня голодной? Неужели ты следишь за мной?!

…

— Мне просто было жалко его оставлять у себя. — я повторил значение, почему все же он сейчас перед нами.

— Если подумать по-лучше… раз ты принес его, то как ты захотел его съесть? Руками? Я вот не хочу их пачкать и хочу следовать общедоступной гигиене…

— Я готов.

— Совсем что ли сдурел?! — такой неожиданный вопрос не дал ей не повысить возмущенно свой тон. — Я говорю всерьез, дурак!

…

Не меняя лицо, никак не убивая свои глаза от нее и ничего не говоря, из правого кармана я достал все кухонные из пластика принадлежности: вилки, ложки и нож, которые еще находились в упаковках.

— Ну ладно. Одно очко в пользу тебя. Тогда ответь еще на один вопрос. На чем мы будем его есть? Не будем ли мы есть из одной упаковки?

— Это называется коррекс.

— А я думаю, что сейчас, по большому счету, нет никакой разницы, когда мы говорим о том, как мы будем употреблять это чудо!

…

Не меняя лицо, также серьезно не отводя взгляд от нее и ничего не говоря, в той руке, которая все это держала, оказалось не просто принадлежности. Передвинув все это в другим пальцам, которые дали прежним начать держать совсем другое, в той руке находились еще пластиковые тарелки, находящиеся в такой же, как и в той, что я в первый раз показал ей, упаковке.

Теперь второе очко в пользу меня.

— Ты серьезно…?

…

…

Перед ее мыслями не так многое стало видным, как с последним своим вопросом, она еще не так серьезно, но уже так чувствительно — у Рикки все пошло не по плану. Она точно не могла подумать о том, что такое сможет произойти, не могла представить, как из простого начала, которое всегда было в предыдущих разах, как мы без особых трудностей или идей начинали с начатых и простых от нас шагов вперед, которое она представляла и сегодняшнее окончание дня, и начало прогулки, все может получиться вот так… что мы… мы точно не займемся тем, что было действительно повседневно важным для нее. Точно не то, что мы потеряем время на бессмыслицу, чтобы поесть простой принесенный мной торт. В ее мыслях будто разрушилась структура, хоть это нельзя назвать, по большому счету, опасными последствиями, то, что я начал управлять тем, чем мы займемся… Рикки считала вовсе наоборот, как должно быть. Но она, как бы не говорила себе, почему именно сейчас я захотел сделать это, не могла ни с чем не поделать и согласиться со мной, дабы попросту не потерять все, чего она хотела. Разочарованно принять это, как и расстроенный факт, что я испортил ее планы, которые должны были плавно переходить к тому, почему же она захотела со мной встретиться… а не просто, как простые друзья, прогуляться. Уже не просто друзья…

Мы быстро нашли местечко, куда все же можно на время сесть — это оказалась неподалеку от нас простая деревянная лавочка возле детской площадки, где мы никак не мешали находящимся слегка вдалеке детям, как родителям, так и не мешали остальным людям, проходящие по своим делам, однако все же одним глазком смотрящие на нас, как мы своеобразно принимали свое чаепитие без чая. Разложив все по нужным местам, распаковав и оставив около самого торта все для нас двоих необходимое, все было готово. Я открыл торт, положил крышку задом наперед на землю и посмотрел на то, что не так красиво, но все равно имело вкусный аппетит, смотрело на нас.

— Что ж, давай быстренько съедим и начнем то, ради чего мы встретились.

Торт был до этого разрезан — все же до всего я открывал его и сделал те разрезы для будущего удобства его употреблять, и потому, не медля, положив один из многих небольшой кусочек на пластиковую тарелку, я разрезал его еще меньше, и он оказался в моей ложке, чтобы дать себе попробовать его, сам все это время не представляя, какой же он будет на вкус после стольких дней. Долго представлять не пришлось — к благу, он не испортился, все еще был съедобным, и все свои ощущения о нем, какой же он был, я прямо скажу ей, чтобы та тоже получила желание его быстро попробовать.

— Ммм… объедение. Нужно было тогда его попробовать, и вот тогда ты точно бы была еще намного счастливее в свой же день рождения.

…

От того, что то, что она не хотела и не намеревалась в ту секунду делать, случилось, настроение Рикки слегка утихло, более расстроенно сидела со мной и будто всего этого стыдилось, как мы занимались непонятными вещами — но на самом деле она не могла сказать в мою сторону что-то грубее дурака, который хоть на малую часть, не доказывая, что это так и в правду, обидел ее на из-за моего глупого решения сделать это. Никому захочется доедать остатки не дома, а на улице… как-то словно неправильно все это кажется, да и когда на тебя смотрят, почему же это так, ответить то нечего. Хоть это было в маленькой манере и так, только для Рикки сейчас казалась совсем другая и более страшная картина. Для нее стало волнительным, что то, что она собиралась признаться мне, казалось какой-то фантазией, если я буду так несерьезно вести себя, как настоящий сказанный тогда дурак, что все постепенно шло не так, как должно быть, и это дало ей меньше молчать, как просто смотреть на торт и пока ничего не делать.

— Тебе помочь? — глядя, как она сама глазела на него, но застыла, я не остался в стороне. — Наверное, все-таки ручки хочешь сберечь от этого?

— Нет. Не надо.

…

Среагировав вот так, не знаю, как это можно было нормально произнести, но лучше просто сказать, что она и в правду имела при себе каплю обиды и на судьбу, которая будто сама захотела сделать это, и на меня, который захотел заняться «ерундой» и испортить все, когда, с другой стороны, я ничего не портил. Она не была такой, кто готова на такие мелочи говорить мне, что я порчу все, в такой нервный для нее момент отдалась случаю, будто вовсе не хотеть больше делать то, что она собиралась сделать… из-за меня и моего тупой идеи, хоть и сама понимала, что вначале сказать, что хочет провести время просто, а потом признать мне… — это было категорически и выносимо невозможным. Так открыто мне сказать, что она хочет вместо этого приблизиться друг к другу… а потом сказать, что любит меня… — ей действительно не нравилось, как такие совпадения дают мне решать, чем же мы займемся, когда ей так и найдет шанс с чистого сердца воплотить свои чувства ко мне наружу. Это ее разочаровывала.

Мы оба имели совсем различные планы на вечернюю прогулку: когда я сейчас думал, что мы проведем это время с Рикки так повседневно, что даже это никак не повлияет, а наоборот — мы сможем гораздо лучше повеселиться и наесться, что она не останется голодной и что мне не придется за нее переживать, что она может быть бледной… только я увидел, что она точно не хотела этого, желая совсем другого понимания простого и повседневного. Она ответила сдержанно, что явно не было похоже на нее, когда она и не отвела свои намерения на торт, словно готова его расплющить и оставить его так перед всеми. Наверное, я сам понял, что не этого она ждала от меня, как простого нахождения себя перед ней, когда мы могли просто идти по дорожке и улыбаться друг другу, всегда… всегда это делая, и от того и полюбила это… чтобы осуществить свою истинную мечту в реальность… для меня…

В минувшую минуту, как мгновенный миг, во мне самого ослабился потенциал порадовать чем-то ее, чувствуя, что я на самом деле, стараясь для нее, делаю что-то неправильное, раз ее лицо говорит все за нее.

— Знаешь, это тоже считается как мой подарок, и просто оставить себе и все самому съесть… выглядело как-то не красиво, а если ждать другого дня, то он в целом мог бы испортиться. В какой-то момент ты прости меня, что вот так захотел, и прости меня за то, что сам не приготовил его.

— Делать тебе нечего?! — она мгновенно ожила. — Мне и покупного достаточно, смотря на то, что ты смог мне тогда еще подарить и показать.

— День рождения все-таки, такой день не каждый ждет от важных людей удивительного и ошеломительного.

— Ты еще скажи, что не сделал этого.

— Сделал, но… каждый раз я почему-то думаю, что этого было мало.

— Как… как ты вообще можешь думать о таком…? Для меня простая тогда прогулка… ее… ее было достаточно, чтобы уже сказать тебе спасибо, Кайоши, что дал провести время открыто… и спокойно. Я реально устала тебя называть дураком… честное слово!

— Не стоит. Ты никогда должна сдаваться. Собери все свои силы в единое, сделай глубокий вдох и скажи это.

…

Собрав все свои силы в единое, сделав глубокий вдох, она сказала это.

— Дурак.

— Вот видишь. У тебя получилось.

— Потому что я начала играть под твои правила! Ду… — Рикки хотела повторить это, но расхотела. — Обойдешься без этого!

Она за пару секунд и с помощью меня забыла о том, о чем грустила, что все пошло не так ожидающе и нервно неподходяще, но на ее лице все еще оставалось чувство, что как-то несправедливо все это… что сама не знала, чего тут может быть несправедливым, — она сама не могла сказать себе, что могла продолжать обижаться на меня, когда той обиды с самого начала никакой попросту не было, и не было того сказанного тогда разочарования, которого и его тоже не могло быть тут, когда не было никакой причины себе это утверждать. То возмущение, знакомое и любимое… не оказалось таким знакомым, будто она вжимала из себя, чтобы это сделать передо мной и позволит мне перестать думать, что она действительно расстроилась. У нее не особо получилось.

Успев как-то за это малое время быстро съесть тот кусок, не теряя при этом ни секунды, моя тарелка была пуста, но в небольших от того куска крошках, поэтому я положил туда еще один кусок, положил другие пластиковые, но в то же время все же кухонные принадлежности, пока свои убрал в другое место, я протянул все это по всей лавочке к ней, не заставляя ее самой что-либо сделать из того, что я уже сделал, когда она просто смотрела на все это, понимая, какая же она была растяпой.

— Может, тебе и по-настоящему не нравится, что я задумал, но он и впрямь вкусный. Я не зря старался тогда выбрать из всех возможных вариантов самый лучший, который находится перед тобой. Поверь мне, Рикки, стараний добиться того стоило, чтобы не попробовать. Обещаю, твое настроение сразу же поменяется, когда ты сделаешь хоть один кусочек. Если нет, то и прости меня еще раз, что потратил время. Выкинем и пойдем по своим делам.

…

Теперь, когда она поняла, что я виню себя за это и продолжал произносить жалким тоном, что я хотела в худшем случае сделать, она не могла считать это правильным, что готова продолжать все это утверждать.

— Н… не говори так. Ты… ты, наверное, столько денег отдал за него.

— Толк, если он тебе не понравился?

— Я даже его не попробовала, почему сразу не понравился? Все торты замечательные… и… и даже этот! Как раз я действительно голодна… п… почему бы и не попробовать?

— Я тебе не принуждаю.

Она схватила ложку и из того куска взяла маленький кусок и уже подносила к себе в рот.

— Поэтому я сама его попробую!

Лишь одни слова, что этот торт я выбрал из всех самых наилучших, Рикки не могла позволить себе продолжать показывать свою расстроенность и хотела без особых задержек и уже в конечном итоге попробовать его ради меня, когда я сам первый сделал это, при этом пока что не получил побочных от него эффектов. Она недолго ждала, чтобы наконец положить его в свой рот и нажать его разжевывать, дабы желала почувствовать в этом куске лишь самые вкусные начинки и прелести, по которым Рикки не могла сказать, что он ужасен и что я все же зря так старался. Она старалась сделать это лишь ради того, чтобы я сам в это время любыми способами не унывал.

…

И, не дожидаясь даже пяти секунд, ее лицо быстро, как моментально, поменялось. Благо, сам не ожидая других ожиданий, в ту сторону, от которого ее восхищения не влезут внутри нее, чтобы суметь сдержать их в себе, тот вкус сразу дал ей насладиться им и дорогостоящим искусством простого на вид шоколадно-малинового торта.

— О… о… о-обалдеть...!!! Ты где его такой купил?!

— Понравился?

— Да я готова, по правде говоря, пальчики свои облизать!

— А твои слова про гиги…

— К черту!

Если на одну каплю могло показаться, она преувеличивала… все же в каких-то моментах то самое значение «дорогостоящее» окупает свою цену, а самое главное, несмотря никак на вид, — вкус. Рикки умела разными способами показывать свои эмоции, временами умирая без слов от восхищения, только сейчас она их не сдерживала, не пыталась их скрыть, будто это было все заигранно… но ее лицо никаким образом не обманет меня и всем тому, о чем я мог бы подумать, как и сейчас, когда ее пресыщенность своих впечатлений не дала меня обмануть. Тот вкус, который был для нее знаком, стал в тысячу раз ароматнее, слаще, насыщеннее и просто вкуснее остального, что она ела под названием «шоколадная прага с малиной», и даже то, что готовила ей собственная бабушка… тот профессионал, кто готовил то, что в настоящее время попробовала, был более опытнее в своей профессии, чем она. Ее голод еще сильнее давал ей повод не остановиться, его пробывать и есть, что даже быстрее меня доела его и преподнесла в ту же секунду двумя руками свою тарелку в мою сторону, чтобы я положил туда второй кусок — как ребенок просить от родителя добавку. Взяв случайный, однако ближний к ней кусок, сделав то, что она просила от меня, Рикки и его начала, не останавливаясь, есть.

— Ты… ты главное не торопись, а то подавишься. — видя эту скорость, я не мог не предупредить ее об этом.

— Такое аппетитное превосходство нельзя оставить без дела!

— Сдается мне, что твои вкусовые рецепторы не успевают насладиться тем, что ты им даешь.

— Они восхищены тем, что им дают! — она их вдохновляла от вкуса. — Только не хватает, чтобы чем-то еще с ним запить.

— Это, к сожалению, я не предусмотрел.

— Ничего страшного. Он и так нереальный!

Я не мог продолжать смотреть на это и в глубинке своей души на чутеньку улыбнуться в себе, не давая ей одной есть, как я сам был не прочь начать насыщать свой желудок подаренным, может, уже не только для нее, тортом, где она, возможно, и сама не была против, что я готов присоединиться к ней. Тарелок было много — поэтому я сделал те же действия, что тогда, и уже вместе с ней ел.

— Вот видишь, — проглотив кусок, я ей произнес. — Не зря, значит, оставил у себя.

— Теперь не могу представить, что действительно могла продолжать жить без того, чтобы разок попробовать его.

— Не так уж он и особенный. — я не считал, что не будет правильным понимать стоимость, сколько же он стоил для меня, неотчуждаемой, чтобы суметь потратить бешенных денег за непростое сладкое кондитерское изделие, но слушать, как она считала его лучше остальных в ее жизни… торт есть как торт, его нужно есть и все.

— Сам говорил, что он поднимет настроение, а сейчас говоришь, что это простой торт. Нифига он не простой!

— Ну… за свою цену можно и назвать его непростым. Признаю.

— Ты вот говоришь: «За свою цену, за свою цену»… так сколько же он стоил тебе?

…

— Слегка подороже, чем остальные. — максимум в пять или, если хорошенько подсчитать, то тогда на все в восемь раз дороже.

— Честно говоря, теперь я тоже понимаю тебя. — я бы сама тоже не позволила оставить его без возможности насладиться его безупречным вкусом. Ты вот держал у себя столько времени… а мог просто прийти ко мне и отдать его, я всегда была готова тебя торжественно встретить с ним. — Рикки положила себе кусок в рот.

— Это самое глупое, что ты могла только придумать сейчас.

— Как раф это самое рафумное из фсево! — не ожидая меня такого ответа, не успев разжевав его, она возмущенно и непонятно, что она все-таки сказала, произнесла мне это.

— Сначала прожуй, а потом возмущайся.

…

Спустя пару секунд и самое удивительное — молча, она прожевала и все же повторила.

— Дурак.

— По-моему, ты не это произнесла тогда.

— Нет, еще как это! — Рикки стала уверенно это утверждать, когда я сам понял, что тогда она пыталась мне сквозь свой заполненный рот сказать. — Хотя… даже сейчас кажется, что лучше все-таки здесь, как подходящий момент, насладиться им.

— Сама спросила, сама позже и ответила.

— Это же не вопрос.

— Ага. Это вопросительное убеждение своего принципиального и равномерного от своего личного взгляда и более устремленного понятия к этому утверждения.

— Там вовсе не было никакого от меня вопроса и его вопросительного… убеж… уб… как… к-как ты там сказал…?

— Вопросительного убеждения своего принципиального и равномерного от своего личного…

— Тем более вообще этого! — она дала мне прекратить такие с первого понимания непонятные вещи, точно не желая слушать их до конца, негодуя от них.

Рикки не теряла также со мной времени, могла что-либо произнести перед тем, как наконец научиться прожевывать, а потом говорить, даже так имея при себе исключения, чтобы доесть тот кусок, попросить еще один, чтобы я его положил, не так быстро, как прошлые два куска, начать его есть, чувствовать его вкус и не перестать восхищаться… и это оказалось ее пределом. Как бы сказать, что это было так — в нее еще бы определенно вместилась небольшая часть оставшейся порции, которое смотрело на нее, но для ее чувств она чувствовала совсем другое — она просто объелась, что никакой уже ароматный вкус не заставит ее вновь ложкой за ложкой его поедать. Предел есть для нее такое значение предел.

— Фух. Мой животик доволен. — она погладила его. — Больше не могу.

— Так быстро сдалась?

— Это еще почему? Сколько влезло, столько и съела, и ты еще должен быть благодарен, что я с самого утра ничего не ела, а то бы вообще бы ничего не съела!

— Ты все-таки сегодня ела. Не ври.

— Съесть тот бисквитный торт ничего не значит. И почему сегодня ем только их? Что за день такой тортильный? — такого слова нет, но она его красиво выдумала.

— Узнаешь ответ, когда съешь еще один последний.

— Не хочу!

— Надо.

— Ни ха-чу! Ни хачу, ни хачу, ни хачу, ни-ха-чу! — Рикки всего лишь вдоль и поперечно вертела своей головой: то сначала вправо, то потом влево, то так еще множество раз.

— Не оставить его вот так? Нужно доесть до конца.

— Вот ты и доедай.

— Твой же подарок.

— Я разрешаю. Тут ничего нет такого, что я не возражаю.

Тот торт был разрезан на восемь ровных кусков, что легко будет, как запросто, подсчитать — каждому по четыре. Какой бы она была сладкоежкой, она не заставила себя преподнести к себе свою тарелку с тем последним куском и без проблем ее съесть, и каким бы я был тем, кому повседневная еда была безразлична к пониманию, сладкоежкой был ли я или кем-то другим, я ел уже четвертый, а тот оставшиеся кусок, назвав его проще последним, остался под выбором, кто же его заберет и, в конечном счете, сказав простым языком, слопает.

И, не сказав ничего жалостного про обжорство, я казался спокойным, который не был похож на то, чтобы я остановился и готов перестать есть тот торт, — добро не нужно терять, как я тогда говорил, и даже сейчас, какой бы тот кусочек не был маленьким по сравнению со всеми кусками, — это все еще оставшееся доброе, которое не нужно оставлять без преподнесения, чтобы оказаться ненужным из всех не оставшихся больше таких же кусочков, которые уже были съедены. Потому, уже ни на что не жалуясь, я всего лишь спокойно доел то, что доедал, и взял тарелку с оставшимся, предназначающий для Рикки.

— Ты не объелся? — она не могла меня не спросить, видя, как уверенно и даже смело взял его, беспрекословно ничего не произнося про невозможность это сделать.

— Неа.

— Сам что ли все это время был голодный и молчал?

— Неа.

— Тогда как тебе все это вмещается и при этом такое шикарное тело? Мне бы так!

— Ты считаешь, что оно такое на самом деле?

— Но точно не ужасное… в отличие от моего…

…

— Знаешь, Рикки, так как у меня руки заняты, не сделаешь ради меня одну вещь?

— Ради… тебя? Какую?

— Сначала подними свою правую руку.

Рикки подняла.

— Затем преподнеси к своему лбу.

Чувствуя слабо какой-то подвох, она все же преподнесла его туда, куда я попросил.

— И дай себе щелбан.

— Еще чего! — она зря меня слушала. — И какова же причина для покушения на самого себя?!

— Недолюбливающее к себе поведение.

— Ты еще за угол, как ребенка, посади! Все равно не выйдет!

…

— С ремнем все будет иначе.

— Дурак!!! Фиг тебе, а не его!

— Ну ладно. — я положил в себе в рот первый малый кусок торта. — Все равно до дома идти за ним далеко, а его (кусок торта) не хочу оставлять без присмотра.

— Ты так и не сказал, в чем же секрет, как в тебе столько помещается?

— Он вкусный, вот так и вмещается. — ранее начав жевать второй малый кусок торта, я ей ответил, когда в мой рот был им еще забит.

— Не знаешь поговорку: когда я ем, я глух и нем?

— Вспомнила, кого за это ругать.

— Но сейчас, как видишь, только тебя!

— А ты не заставляй меня отвечать тебе. — все же, не зная тогда свои возможности, я их осознал и, держа свою или, можно сказать, бывшую тарелку Рикки в левую руку, я дал ей щелбан. — Это было и в правду легко сделать, чем просить тебя.

— Дурак!!! — она не могла по-другому, как это повторить.

Мы могли и в правду продолжать дуреть от этого, однако все-таки, съев его, как весь полностью последний кусок, прожевав его стремительнее остальных, того принесенного замечательного и самого вкусного торта больше не было. Столько времени занимаясь тем, как намеренно и без заставления или принуждения ели его, мы все знаем: если что-то и начали, то должны изволить себя, как я сам, так и сама находящиеся рядом со мной дуреха, сделать это дело до конца. Это все окончилось, от него осталось лишь нижняя часть упаковки да и еще прочего разного, что не являлось самим тортом, а я взял с собой, говоря про те самые принадлежности и не только.

— Вот и славно поели. — я выдохнул, последний раз почувствовал тот вкус, который, увы, на сегодня больше не придет, как он полностью уже пропал.

— Особенно ты.

— Я не дал добру потеряться, ты же не скажешь, что он все-таки не был вкусным?

— А ты готов?

— А ты?

— Может, ты ответишь?!

— А может, все-таки ты?

— Тебе реально сейчас нечего делать, как издеваться надо мной?!

…

— Потому мне нравится с тобой проводить время. Ты никогда не дашь нам обоим заскучать. — я еще раз посмотрел на пустую упаковку торта. — Думал, что поровну выйдет с тобой, а ты успела большущим чудом объесться от трех, даже не огромных, кусков.

— Не объелась я! Просто не хотела набивать живот. Нам еще прогуливаться — не забывай! Мы уже столько времени потеряли ради того, чтобы наесться.

— Не так много.

— А могли столько всего сделать!

— И что же именно?

— Н… ну… н… т… теперь мы этого никогда не узнаем!

…

— Не хочешь еще чуть-чуть посидеть?

— А тебе надо? Неужто твой животик не может быстро справиться с тем, что ты сумел съесть?)

— Любой организм идентичен своей достижимостью.

— Значит, так и есть?)

— Да нет. Тебя предупреждаю. Я полностью готов.

Хоть и в тех купленных упаковках, говоря конкретнее про кухонные принадлежности и про пластиковые тарелки, было в больших количествах для множества людей — как мне, так и ей самой Рикке, весь этот мусор не был нужен. В связи с этим, встав и собрав все это в одну кучу, подошел к ближайшей мусорке, которая находилась полметра от нас, все оказалось именно там, что я купил и что позже выкинул, как после этого отряхнул свои же руки между собой и продолжать уже не сидеть, а уже продолжать стоять.

— Готово. Ну что? Ты же никуда не торопилась?

…

— Как бы сказать…

Все это время молчав, в том и дело, что это было так, как я противоположно спросил.

…

— Поэтому ты была расстроена сначала? — я подошел к ней ближе. — Могла бы сказать, чтобы не заставлял, теперь сейчас просить прощение как-то несостоятельно.

— Ты и не заставлял, нечего тут снова думать о том, как бы извиниться за ни за что!

— Но все равно мы потеряли время на зря. Сама же сказала, что могли сделать что-то другое и получше.

…

— Что бы я не говорила… нет. Не зря.

…

— Все-таки не зря? — я удивился от ее слов.

— Да. Именно так. После того, как поела, я уже чувствую себя лучше и сильнее!

— Вообще-то после еды происходит наоборот.

…

— Что правда…? — пытаясь якобы показать, что все хорошо, у нее это не получилось.

Я тяжело, но не так, как всегда при тяжести, а более, можно так сказать, смирительно выдохнул.

— Ладно уж. Все же должен извиниться за это, если с самого начала все пошло не так, как должно быть. Мой косяк.

…

— Знаешь… это моя привычка извиняться за все, что может быть возможным…ты сейчас не только не прав... ты сам не должен быть мной. Мы… мы и на самом деле не потратили время на зря. Наша цель всего лишь провести спокойно время… так ведь? Мы… мы… мы так и делаем.

— Разве не говорила, что ты к чему-то торопилась.

— Смотря, что ты имеешь в виду про то, что значит торопиться к чему-то.

— А что могу еще иметь, кроме твоей спешки?

…

Если вы подумали о том, что Рикки боялась опоздать с тем, чтобы признаться мне… — ваши умения понять это действительно хороши. В каком-то случае… это было и так, она слегка тревожилась, что это потратить много времени, чтобы больше не иметь его на раздумья, что же будет для нее все-таки лучшим сделать, успев об этом внимательно подумать или попросту привыкнуть. Это действительно так… но не полностью так. Недавно начался последний час дня — скоро придет для кого долгожданный, а для кого нет, вечер — шесть часов того самого на подходе прихода вечера скоро появятся перед нашими глазами, и она, как та, кто находится сейчас передо мной, ничего не хотела другого, как потратить оставшееся время так, как всегда не только она любила… однако и я сам люблю на это взглянуть. У нее были две причины, почему такая весомая спешка была намерена оказаться в ее планах, и как не рассуждай — та самая вторая причина была слегка связана с чувством первой причины, но именно она появилась, потому что в такой мрачный день она хотела увидеть что-то прекрасное… что-то… что-то счастливое, что всегда приходило по вечерам… и что именно в это время она сделает то, что должна, говоря это раз за разом, сделать. Это был заход солнца.

— Мы всегда прогуливались допоздна… но в те дни я не особо желала чем-то особенным заняться… как сегодня дождаться чего-то важного. Скоро солнце спадет, я так сильно хочу полностью посмотреть на закат… от его начала… и от его же конца. Он обещался быть непростым в такой нелегкий, увы, денек.

…

Рикки сделала свое дело. Никак не давая мне подумать, что же она поистине запланировала, я понял лишь то, что она захотела позвать меня гулять, чтобы посмотреть на него. Она всегда любила на него смотреть, как она с первого дня знакомства запомнила, что я любил природу, где в настоящий период времени мы бы не находились и где бы сам закат приходил, она мне ответила на самый первый задавшиеся утверждение, с которого я начал нашу встречу, почему все же она захотела в такое время пойти прогуляться. Рикки хотела вновь увидеть его… не просто увидеть самой… увидеть его со мной. И я, никакой уже не отрицательный человек, сам не был этому против, чтобы рушить ее планы до всего предела, теперь понимая ее боязнь опоздать, если мы тогда в действительности задержались.

— Мы и не опоздаем. Он приходит позднее семи часов вечера, а сейчас…

Посмотрев на телефон, я увидел настоящее время.

— Сейчас без двадцати двух минут шесть. У нас есть чуть больше полтора часа, и теперь я не буду больше никак нас задерживать. Могу повторно это обещать.

— Не надо этого, Кайоши. Как мне не верить тебе?

— А ты веришь?

Она хихикнула.

— Точно не что-то другое, как без исключения)

…

— А… если говорить полегче… это сколько сейчас времени? — недолго улыбаясь мне, Рикки так и не поняла, какое сейчас было с объяснением простым языком час и минута.

— К пяти с половиной часам прибавь еще восемь минут.

— Пять с половиной это пять и тридцать… и плюс восемь…

…

Спустя три секунды долгих и упорных математических действий и сил она ответила мне.

— Поняла. Времени точно у нас много!

— Ты… ты так долго прибавляла восьмерку…?

— Еще вместе с этим вычисляла исходные данные! — она сказала полную чушь, что сам ничего не понял. — Теперь нам нечего уже терять!

— Так чего мы тогда ждем? Жду от такой напитанной идеями девушки таких же напитанных идей.

Не собираясь тратить ни минуты на то, чтобы сделать это время самым прекрасным перед тем, чтобы он стал еще прекраснее, отныне Рикки не сможет от чего-то снова убрать то, что в ту секунду окажется на ее лице. Она повторно улыбнулась и очень, к счастью, надолго.

— Твое ожидание пройдет неспроста)

Она встала, все это время продолжая сидеть, она сделала всего лишь с помощью своих ног быстрый и также небольшой отскок от пола, как прошла мимо меня, ближе, чем я, оказалась перед дорожкой, которая была близка к нам и по которой она захотела начать уже проходиться, и, скрестив свои ручки назад в замок, она не забыла мне с улыбкой повернуться назад ко мне и произнести:

— Пошли)

Такое я не мог оставить без взаимного согласия, видя, как больше в ее глазах не было натуры расстроенной души, не было печали и еще столько всего, чего желать никак не надо. От тех искренних ее улыбающихся эмоций мне самому не стало сложным все же не так искренне, но слегка в ответ ей и улыбнуться. И я не дал ей дождаться, чтобы она начала ждать меня, когда я стоял на месте и смотрел на нее. Я пошел к ней, а когда мы встали друг возле друга, мы сразу пошли по той дорожке, никого больше уже не ожидая, чтобы кто-то захотел что-либо еще сделать. Наша прогулка, через весьма необычное начало и то, как мы, неотдаленно от всех, наполнили наши животы еще не успевшим испортиться тортом, не дожидалась новой минуты… и потому она началась с ранней идущей. Теперь так, как каждый из нас двоих хотел...

спокойно,

улыбчиво,

и самое главное — повседневно. Как я хотел продолжать в ней видеть все радостное и веселое, так и она хотела продолжать находиться рядом со мной, что бы в тот момент не сможет случиться. Это и было нашим залогом дождаться того, чего же хотела дождаться позже семи часов вечера Рикки. До того, чтобы это пришло, осталось чуть меньше часа и двадцати минут. И все это не ради того, чтобы его поистине дождаться…

А ради большего, чтобы этого самому в пух и прах не знать.

…

— Правильно говорить «пойдём», а не «пошли», неграмотная. — она не осталась без моего урочного щелбана, припадав ей урок никогда не лишней грамотности.

…

…

Мы делали это всегда, мы всегда смотрели друг на друга и понимали, что все же мы снова друг с другом, понимали, что каждый есть тот, кем был, без преувеличений говоря, что нам никогда не было вдвоем скучно, как мы снова находились вдвоем на улице, в открытом небе, и снова без грусти и без особого мрака или пустоты, будто это не было много времени — не было такой откровенной улыбки Рикки, которая могла прийти и уже никак не уйти. Сегодня днем было не так печально, но нельзя сказать, что и хорошо тоже считается как отрицание небольшого, что это было. В те начатые минуты… они начали идти так же, как мы и предназначали их ранее: мы общались, смеялись и хихикали, когда она смущалась и вместе с этим возмущалась, те минуты, уже прошедшие, однако никогда не пропавшие в настоящее время… они продолжали быть такими, какими были всегда: погода уже никак не изменится, дождь никак уже не придет и не даст нам вновь промокнуть, находясь перед тысячами новыми каплями, проливающимися на нас, как и на сам пол, создавая там в разных размерах и количествах луж, и все повседневное, что сейчас продолжало идти, не остановит солнце дальше сверкать, чтобы в одно непонятное мгновение оно смогло каким-то образом измениться, каким-то образом перевоплотиться в нечто непредсказанное — такого уже не будет, но ничто не сможет остановить его, когда же придет время ему уходить за горизонт наших глаз и всего видящего. Того мы времени ждали, ждали, когда же мы увидим переход от чего-то сияющего к темному, как оно, сама большая солнечная звезда, покажет последний раз красивый заход и уйдет, все меньше и меньше превращая красоту в мглу. А пока ждали, когда до него еще время и время, мы не остались в стороне, особенно не остались без нужного внимания друг перед другом.

Я мог рассказывать каждый наш диалог — по сравнению с тем, сколько мы уделили друг другу в спорах, в возмущениях и простых разговорных темах, о чем-либо вспоминая или дополняя фантазиями, это действительно показывало, что никто из нас уже не будет тем, чтобы не иметь в себе никакой идеи поболтать… только вот в чем заключается вопрос… — стоит ли это повествовать? Я думаю, что да, но порой и нет. С одной стороны, рассказывать эти полтора часа будет ошибочным, все и так было ясно и отчетливо понятно, что все было прелестнее всех хороших дней хорошо, чем могло быть ужасно, — такое больше не сможет повториться, да даже просто прийти. Но вот с другой стороны… было много чего, что должно произойти в нашем общении как главный либо интерес, либо для кого-то вновь вопрос. В нашей жизни многое произошло — если не углубляться полностью в прошлое, то есть что-то на вид обычное, что не имеет в себе и исторического, и сверхъестественного, есть то, что позволит нам это рассказать, рассказать также и немалое, что по возможности не окажется лишним в повествовании в такой денек и в такую нелишнюю минутку наших разговоров.

Не могу упомянуть, как с его начала, с начала в действительности говорящей и начатой прогулки, в самом начале дня и, вероятно, слегка позже, тогда и я, и ее бабушка Накано-сан, говорили об этом… мы оба говорили об одной вещью, которая была отчетлива видна… и которая изменилась в ней. В самой Рикки. Того не было в особом значении вчера, тот вчерашний день для нее оказался сложнее лишь потому, что начало дало о себе знать, когда же она не могла упустить два дня назад шанс понять что-то больше, чем тогда в своей жизни. Простуда может быть любой, но на удивление… какой бы она не была страшной или серьезной… передо мной находилась здоровая, активная и уверенная с первого взгляда девушка, улыбчивая и жизнерадостная, которая знала, что мне говорить, знала, как не начать молчать или дать мне самому повод о чем-либо ее спросить или утвердить. Рикки была той Рикки, имеющая в себе все силы показывать свою глупость… и тем не менее собственную радость, вчера видя совсем другую картину. Все же я сам имею цели, чтобы не закрыть свой рот и идти молча, — раз я вспомнил то, что и невольно тогда вспоминал, ей так и не смогло стать хуже, как тогда случилось. С ней больше ничего не происходило плохого, если иметь в виду про болезнь, а не что-то серьезное, ранее приходящее к ней раз в год.

И не хочу морочиться из-за этого каждый раз… но я вновь хочу радоваться и быть спокоен, когда собираюсь, и по сей час не хочу переставать это понимать… и просто видеть. Спокойно видеть, как с ней все в порядке.

— Сколько не гляжу, с тобой на самом деле все хорошо.

— В плане? — она пока что не поняла, о чем я.

— Я снова про твою простуду. Может, слишком часто о ней вспоминаю, но про твое состояние нельзя вот так просто забыть, чтобы видеть, как сейчас тебе легко все делать.

— Ты слишком много думаешь, что это со мной повторится.

— Не дай Бог.

— Не нужно этого, Кайоши. Один разок поболела, теперь не получится дважды!

— Что-то быстро ты поболела, не вериться, что твои слова окажутся правдивыми.

— Чего сразу не правдивыми? У меня организм такой — сразу избавляется от этого!

— Не хочу портить твои слова, но не ты ли тогда говорила обратное?

…

— Все-таки, значит, это было простым везением, что не так ужасно произошло, а не то, что я могу быть какой-то особенной. Эх. Не привыкать.

— Не привыкать снова разочароваться в себе?

— Что ни скажу, ты всегда не останешься в согласии.

— Потому что все это не так.

— Не так, что я простая неудачница, а ты ее противоположность?

— Удивительно, что ты можешь спокойно произносить это про себя.

…

— Так всегда. Это уже с самого начала моей жизни так. Тут никак не сумеешь поспорить со мной.

— Уверена?

— В… в смысле уверена? Тебе всегда нечем заняться, поэтому ты готов спорить со мной хоть вечность!

— Даже она быстрее пройдет, чем мы узнаем, кто из нас двоих прав.

— В таких спорах никогда не будет правильного ответа.

— Тяжело понимать, что это и в правду так.

…

— Ты… ты все же не будешь стараться сказать мне что-то против?

— А ты хочешь?

— Ну… не чтобы хотела… твой голос всегда имеет значение… и… может быть… у тебя получится что-то мне и доказать… — она отступила в своих намерениях быть правой.

…

— Ты простая дуреха, вот и все.

…

— А ты простой дурак, мне не привыкать.

— Даже не возмутилась?

— Да нет. После первых твоих слов и мне стало радостнее на душе, что на самом деле, уже не знаю, как, но все же мне стало хорошо.

— Наверное, те лекарства действительно помогли тебе, все-таки твоя бабушка не зря шла за ними, что и оставила тебя одной дома. Точно не зря, да и, возможно, рисково, если бы я так и не смог прийти. И в правду становится радостнее на душе, когда каждый готов друг другу помочь в трудную минуту или даже в час.

Рикки смогла улыбнуться, что я вновь за новыми повторениями вспоминал это, и сам в душе был рад, что все наладилось внутри нее. Ее неуверенность в себе, неуверенность к своему телу… был для нее обоснованным, только, как бы она не доказывала, я всегда видел с ней самое лучшее и не самое неудачливое, как она может говорить про себя. Она радовалась… пока перестала. Перестала, пока я не дал ей вспомнить о собственной бабушке. Нет, она не подумала о другом: о плохом или ужасном, — Рикки дала себе вспомнить нужный момент, как я оказался тем, кто, не говоря ей этого, говорил все, что я делал, и то, что о моем нахождении знал тот, кто никак бы не смог узнать. Все же у меня нет секретов, чтобы это как-то скрывать, в какой-то степени я не хотел, чтобы Накано-сан продолжала волноваться за свою внучку, которую в последний раз видела в ужасном состоянии, прося помощи и прося, чтобы ей стало спокойнее. У меня доброе сердце — только это никаким разом ничего про его оживленность не говорит.

Неожиданно… убрав взгляд от меня… она начала говорить совсем другое. Уже… уже не так уверенно или радостно. Она остановилась возле дороги.

— Кстати… ты мне напомнил об одном.

Пройдя еще пару шагов, я только сейчас услышал, как ее голос отдалялся от меня и не возвращался ко мне. Перестав сам идти дальше, я посмотрел на нее, которая стояла и не могла так же, как и я, посмотреть на меня.

— Я… я хотела вчера тебе сделать одно… но тогда у меня, увы, не вышло.

— И что же это?

…

Она начала делать маленькие шажочки, приближаясь ко мне.

— Ты… т-ты можешь не сопротивляться…?

…

— Не соп… чего?

— Н… н-ничего говори лишнего…

…

— Х… хорошо.

Я сам был в недоумении, о чем она говорила, а когда из улыбчивой она превратилась в такую… это могло лишь одно означать и, может, все-таки что-то еще… но сейчас это все-таки не показалось при нас, как возможное. Ее слова дали и мне почуять что-то непростое, как мы оба встали возле дороги, где не было никого, а она приблизилась ко мне и еще сильнее сделала это, начав стоять передо мной впритык. Такого смущения дало мне подумать не о том… вдруг ли она захотела сделать это прямо сейчас… вдруг она… она…

…

Знаете, я всегда намеревался делать только хорошее для нее, а никак не плохое, Рикки должна понять меня, что я хотел все только лучшее… но нет — та дуреха понимала все совсем по-другому. И… сам ожидая большего… все оказалось совсем и черт побери иначе, как чертовский в ней заиграно, чтобы я, как она меня просила, не сопротивлялся. Уж совсем. Она не могла забыть промолчать о том, что стало для нее громкой известностью. Ничего так и не произошло, кроме того, что Рикки дала мне сильный щелбан — не такой, какой я всегда давал, не зря произнося именно силу. Я его почувствовал особенно, когда я его никак не ждал, да и вообще не мог понять, за что.

— Перед тем, чтобы сказать «ай», можно спросить, за что он и по какой причине ты его сделала?

— Меньше шпионом надо быть! — ей «неожиданно» вернулось прежнее возмущение. — Тебе уже никуда не убежать, потому говори все, что является правдой, — от судьбы теперь никаким образом не уйдешь!

…

— Ай.

— Да не это! То, что ты должен уже сознаться!

— Не помню, чтобы я особо сильно грешил.

— Не придуривайся! А то сейчас вернусь домой и…

— Не уходи, пожалуйста. — я подумал о ее уходе.

— Возьму вчерашнюю сковороду и точно познакомлю ее с твоей головой! — вот теперь я точно не ожидал такого ответа да и попросту того, что она продолжит спокойное время с чего-то все равно не понятного.

— Л… лучше сдаться в плен, чем представить, что ты сможешь это сделать.

— Уверяю, все же лучше второе!

— Только если по тебе.

— Теперь дважды сделаю так!

…

Шпионил? Все же, пытаясь догадаться, в чем же проявилась нежданная от меня вина, это заставило ее начать запугивать меня еще, не отходя от своей возмущенности. Это слово дало мне по-другому взглянуть на то, что она хотела иметь в виду, так и ничего не поняв.

— Можно ли поподробнее узнать… что в твоем случае значит меньше надо быть шпионом?

— Сказала же ведь — не придуривайся! Ты сам все знаешь!

— Честно, не могу все еще понять, что это значит.

— Даже не знаешь, откуда моя бабушка знает о тебе больше, чем я вчера?!

…

— А. Ты про все это время про это.

— Вот когда ты все понял… отвечай!

Теперь, хоть как-то объяснив мне, ради чего она все это делала, ответ наконец пришел от ее слов.

…

— Вероятно, твоя бабушка просто всевидящая, а ты просто все это время этого не знала.

— Хватит уходить от признания! Дурак! Признавайся!

…

Видеть ее такой сплошное удовольствие… только вот ее намерение вспомнить о том, чем грозилась меня покалечить вчера, серьезно дало мне опасения, что она не напрасно действительно вспомнила об этом. Все же мне пришлось недолго не молчать, ибо, по ее эмоциям, она на самом деле готова вернуться к себе домой и… заставит меня стыдиться, что она по всей дороге и перед всеми готова идти обратно ко мне уже не с пустыми руками, идя конкретно никому другому, как именно ко мне, и представить незнакомцем перед ней не получится. Мне нечего от нее скрывать, потому мне легко было сказать все так, как и есть.

— Мне пришлось это сделать, чтобы не входить в чужой дом без приглашения…

— Приглашение было! Нечего тут глупо оправдываться!

— Напомнить, в каком ты была состоянии, когда присылала мне его и как именно?

…

— Я… эт… это…!

Я был прав, и она, так ничего в себе не придумав, застыла безответно, пытаясь придумать тебе в собственную сторону оправдания, но я все же продолжил свои слова.

— Для меня, пойми, Рикки, это не имеющаяся ситуация, чтобы не пытаться лгать, особенно тому, с кем ты хочешь меня познакомить и кто оставил тебя одной, вместе, как уже понимаю, с огромными своими волнениями.

— Как будто ты не хочешь этого.

— Не хочу, чтобы она волновалась за тебя?

— Я про первое! — она не так понятно приближалась к разговору про знакомство.

— Я такого и слова не сказал. Определенно хочу, потому что ты хочешь этого.

— Если не говорить про меня… ты сам хочешь этого?

…

— Твоя бабушка добрая женщина, мы оба ждем этого дня.

— А этот день придет, когда нам скажет судьба. — Рикки произнесла так, как я тогда произнес. — Знаешь, я как-то не особо верю в это и считаю, что ты просто боишься этого!

В ту секунду, все еще продолжая стоять и продолжая зачем-то продолжать тот невнятный разговор, пока что не стараясь ее утихомирить, по нам прошелся слабый ветерок. Мы оба почувствовали его, он не был необычным, но все равно, когда он шел, заставил нас пару секунд промолчать.

…

— Ты почувствовала его?

— Ты про ветер или про то, зачем ты вообще это спросил?

— Явно не второе. Может, это нам судьба, о которой ты сейчас говорила, дала знак, что это все и так?

— И какой же по твоим интересным причинам считается за знак?!

— Может, это знак, что нам нужно пойти дальше, а не стоять на одном месте и перестать друг друга позорить перед всеми?

— Давай я тоже что-нибудь сделаю, и это тоже окажется судьбой?

— Ты уже многое сделала.

— Это не будет лишним!

…

— Да и без него с тобой все равно что-нибудь случится.

— Эй!!!

Я снова посмеялся, от такого всегда сложно скрыть в себе что-либо, когда та дуреха то и делает, как своим сильным возмущением дать мне сделать это слегка сильнее и побольше. По тому, что мы как-то поменяли тему, что тот ветерок справился со своей задачей, и потому я благодарен ему, ее возмущения будет гораздо больше, но хоть будет таким, чтобы перед всеми, если начнут быть возле нас, позориться, как самому краснеть от того, насколько же Рикки стала бесстрашной передо мной и перед собственными словами, имеющий смысл произнести для меня. Возобновив первые шаги, пока что ничего не придумав в своей голове, Рикки также сделала, как возобновила в себе силы пойти вместе за мной, ибо стоять и смотреть на меня она не собиралась. И так продолжалось весьма долго, не только все рассказанное, как он, тот самый смех, так и наша прогулка, которую можно легко с продолжением назвать — «ничего не делая».

…

Но перед тем, раз она что-то вспомнила и заставила нас долгое время простоять в остановленном положении, начав утверждать все, что могла по поводу этого говорить, то я не забыл в то же время, когда оно никуда не уходило, я мог себе позволить самому кое-что, и это кое-что важное, как главное, вспомнить, также не оставив это без грандиозного возмездия.

— Кстати, Рикки…

— Что такое?

— Ты… ты же открыто сказала мне об этом… не позволишь ли мне тогда сделать то же…?

…

— О… о чем т-ты…?

Первые секунды, увидев у меня самого стеснительность, которая была больше, чем перед показом торта, ее смущение оказалось на лице от этого весьма смущеннее, чем у меня тогда при таких же действиях: если я еще принимал не так озадаченно — Рикки была королевой всех простых пустышек смущения. Нарочно вновь остановив себя и ее, пройдя каких-то жалких пару шагов вперед, как мы считали, что больше не остановимся, теперь моя очередь приблизиться к ней вплотную, проще назвать, как в прошлый раз, впритык, чтобы она еще сильнее ничего не поняла, что я хочу сделать и насколько откровенно ей признаться… что я… что… что…

…

Признаться, что она прямо сейчас сделала свое дело и заслужила тогда еще в телефонном разговоре обещанного моего фирменного наказания, как простого, не такого уж и сильного, как она мне, щелбана. Рикки так и не сделала того, что я просил от нее, но это не значило, что она так и не получит по заслугам. Как она тогда сказала — от судьбы никак не уйдешь.

— Ты так и не напомнила мне о нем. У тебя все равно бы не вышло от него спрятаться, сказал же ведь, — как ни старайся или не придумывай. Какая наивная)

Рикки сама не была к этому готова, уже успев кучу раз подумать, что тот момент, чтобы признаться мне… уже… уж… уже настал, даже не подумав своими огромными для этого мыслями, что я повторял все точь-в-точь, что она делала мне ранее, — как можно вообще быть такой глупой? Сначала ничего не понимая… это глупость переработалась в химическую реакцию, как в ней началось образование кипения. И он очень быстро вышел из нее. Мгновенно.

— Д… д… д-д… д-д-Д-ДУРААААК!!!

…

…

Могли мы позже это продолжить обсудить? Спросите ее, кто так и не смог в это время сделать свое прекрасное личико в простое очертание, нежели не оставаться смущенным и покрасневшим, готовая на все, лишь бы безостановочно называть тем дураком, очень… очень долго. Начали мы что-либо еще делать еще? А что может быть еще, как просто значение частично? Тем, что было в каких-то примерах идей, что всегда не оставляло нас без личного внимания, не оказалось столь серьезным и не повседневным. К удивлению, мне сложно уже придумать что-либо подробного, как уже все стало расписанным и рассказанным, кроме разговоров — наше время не шло наискосок, как ни говори про конец, как ни представляй, как же все это закончится… сейчас это было тем самым сказанным тогда повторно сейчас. Было сложно в настоящее время представить, как же та дорожка вдруг сможет прекратиться или вовсе спросить себя, идя за Рикки, куда же она меня ведет и куда же она сама вместе со мной идет: есть ли какая-то загадка или все-таки простой случай без проста спросить?

Многие темы, с которых начинала Рикки, были взяты уже рассказанными ею историями, они, по большей части, были теми самыми воспоминаниями, о которых мы редко вспоминали и говорили про них, — не раз я говорил, что в нашей жизни, не углубляясь так сильно в то загаданное прошлое, произошло с нами, и хоть те школьные пустяки не были такими вспоминающимся… это не давало нам их не забыть. Точнее сказать, дать ей забыть. Было одно, что прошло не так много времени, но все же заставило ее подзабыть, какой же дар был бессменно со мной, как попросту во мне, как я скрывал от нее одно огромное умение, из-за которого она с ног на голову не могла в это поверить — однако поверила, раз все слышала и понимала, что это так. Она уже не будет вспоминать и даже хотеть играть со мной в города… но она безусловно знает, что вместе с тем, каким я был запоминающимся для такой игры, я знал гораздо больше, чем мог бы знать другой или иной человек. Языки. И его понимание.

— Пользуясь случаем, не будет лишним похвалить тебя, что я вот недавно вспоминала, как тогда ты меня еще как удивил.

— Удивил? Кажется, что каждый мой шаг тебя всегда удивлял.

— Странно, что сейчас такого нет) — она это опровергла. — Я говорю именно про то, что реально оказалось удивительным.

— Ну хорошо. Не напомнишь, что же я такое тогда сделал?

— А ты не можешь представить, что это может быть? Твои варианты?

— Это от тебя квест: угадай или будь дураком?

— Как же мне нравится, что ты сам придумываешь себе наказание. — Рикки хихикнула. — Нам все равно нечего делать, почему бы и нет) — вместе с этим она захотела, чтобы я каким-то образом узнал то, о чем она все же подумала. — Подсказка: это было давно.

— Насколько давно?

— Ну… пару месяцев назад.

…

— Удивил, говоришь… — я стал серьезнее все вспоминать.

— Ну хорошо. Дам еще одну, чтобы было легче: это было в школе.

— Спасибо за такую огромную помощь. А то бы сам не догадался этого.

— Ты бы сам этого не догадался! Я в этом уверена!

— Действительно. Не догадался, что все происходило именно там. Как же сложно.

Все то, что произошло, по большей части, произошло не где-то еще, как во всех непостижимых днях учебных процессов обучения.

— Ну ладно… ты прав! Поэтому, раз такой смышленый, без других подсказок догадывайся!

— Какая жалость. — я посочувствовал себе.

…

Подумав хорошенько, из всего, как я мог ее удивить… я не особо что-то из нормального освежил свою память.

— Не уверен, что ты подумала о том, что тебе нравилось играть со мной в города. — вместе с ее памятью я вспомнил и про это.

— Ну и дурак ты, Кайоши, если и в правду не можешь вспомнить, как имеешь хрен пойми откуда большие возможности.

— И какие же?

…

— l'homme qui sait… э… как там дальше…

(Человек, который знает…)

— Tous (Все). Ma princesse est toujours stupide devant moi (моя принцесса все еще глупа передо мной).

— Ну и акцент все же у тебя… я даже забыла, какой он идеальный, а мне до него еще далеко и далеко…

— Старания — вот чего ты должна добиваться. Как понимаю, ты это имела в виду?

— Уи-уи! Я сама не могу понять, почему ты так мало времени уделяешь этому? Это как иметь миллиард иен и редко их использовать!

— Мне кажется, что от этого нет особого смысла как в частом использовании, так и тому, чтобы иметь столько всего денег.

— Ты мог столько всего с этим сделать, у тебя такой редкий из всех редких шансов случай, а ты им ни фига не пользуешься!

— Например?

— Ну… не знаю… удивлять меня.

— Удивлять, произнося что-то для тебя непонимающим языком?

— Мне кажется, это прикольно! Особенно, зная тебя (нет, не зная), говорить какие-нибудь особые глупости, и я должна их понять.

— То есть обзывать тебя дурой, только не так, как обычно?

— Почему сразу обязывать? Хотя… назвать тебя дураком по-французски… это еще как будет по-французски!

…

— Stupide (Дура).

— Я не такая тупица, чтобы не знать простецкий перевод! Дурак.

— Хорошо. Все же простая дуреха лучше звучит, потому что ты хоть это понимаешь лучше всего.

— И то и то ты не должен ни при каких обстоятельствах употреблять в мою сторону!

— А ты можешь, как понимаю, без проблем делать это.

— Мне дозволено!

…

— Эх… — я сделал грустный вздох и такой же выдох.

…

— Ну ладно… — Рикки пожалела меня, купившись на это. — Чтобы не грустил. Ты… ты можешь еще разок сказать это.

…

— 愚蠢的 (Дура).

— Й… я же имела в виду не про это…! Э… э-это что за китайское проклятие…?! — от такого произношения она сама еще как удивилась. — Не нужно на меня порчу вести!

— А может все-таки стоит?

— Не-не-не-не-не…!!! — она помахала передо мной двумя руками, не допуская якобы ту проклятую ауру к себе, когда ее жалостная просьба дала мне от этого безоговорочно посмеяться.

— Ладно. Хватит с этого. Пусть оно уйдет из тебя. Абракадабра.

Помахав пальчиком возле нее, это дало ей успокоиться.

— Фух! Огромное тебе спасибо, Кайоши.

— Да пожалуйста…) — она серьезно в это поверила, что это было на самом деле…? — Раз ты заговорила о нем, то… как твой французский? Как понимаю, еще учишь?

— Потихоньку. Особо получается, особо и нет.

— Наверное, из-за того, что мы проводим большое время на улице, я тебе не даю сделать это.

— Только не вини себя за это. Я… я сама будто забрасываю его, но все равно пытаюсь все выучить.

— И что же смогла выучить?

…

— Э… эх… хех… да можно и сказать ничего… хе-хе… да уж…

…

Рикки загрустила — вот так быстро сменила из простого, недавно вернувшиеся после количественного смущения и многого еще чего. Она приуныла только потому, что, пытаясь некоторое время с помощью частых учений подучить что-то новое и что-то продолжительное, у нее не получалось, а из-за того, что мы все время тратили на прогулки, как она в жизни и мечтала, те планы оказаться знатоком французского… исправлялись, никак не виня меня, что никак не виноват, и саму себя, что постепенно те мечты оказываются для нее не особо интересными, когда-либо даже забывая о том, что они вообще. И как бы она что-либо не говорила, что особа да, а что-нибудь и особо нет, так было и по правде всей говоря. Мысли о том, чтобы его полноценно знать и легко рассказывать о нем… становилось как-то меньше, будто она выгорела от него… и та первая мысль, которая пришла к ней начать его учить, вовсе была шуточной, чем реальной, как насмотрелась всех фильмов или сериалов про это... и вот — сама потом беспризорно захотела.

— Почему-то я уже считаю, что у меня так и не получится его полностью выучить, а мои фантазии… на то и фантазии, чтобы мечтать об этом. Я люблю ставить себе цели чего-то добиться, и что-то не особо слежу, чтобы их было ничего себе как много. Да и какой мне Париж? Как будто ерундой занимаюсь. Наверное, нужно просто перестать себе фантазировать… и все, — лучше чем-то другим займусь, как сейчас проводить время так, как… как всегда будет приятным понимать.

…

— Если действительно этого не хочешь, тебе все-таки не стоит делать это, лучше и в правду потратить свое время на что-то важное… как сейчас.

— Ты думаешь, что оно считается важным?

— Сама же произнесла, что так и есть.

— Оно спокойное… и ты считаешь его более значимым?

— А смогла бы ты назвать это время также, где ты занимаешься чем-то другим и не интересным?

…

— И то верно.

…

— Впрочем, я не хочу, чтобы ты его так легко забрасывала.

— П… почему же?

— Ты уже знаешь некоторые основы, как я сумел услышать из твоих слов, французский не такой уж и несложный, если уже что-то знаешь из него. У нас все лето еще впереди… ну… уже, можно сказать, где-то месяц, но все же времени еще много у нас. Так что не беспокойся, что ты можешь остаться без того, что я могу стать для тебя учителем.

Рикки приняла слова моей поддержки правильно… но вместе с этим вспомнила и про нашу совместную тогда еще недавно, как пару недель назад, подготовку, потому как я уже успел ей показать, каким я могу быть тем самым в значении учитель, вспомнила, как я муторно заставлял ее не отвлекаться, и вспоминала еще вчерашнюю готовку, где за небольшие косяки готов был ее ругать, — это тяжело сказано, я так и не делал этого, как просто подправлял и давал ей исправить ошибки, — вот теперь это было мягко и не по правде сказано.

— Чтобы ты за каждую ошибку наказывал?!

— Почему сразу наказывать?

— У тебя все состоит из того, чтобы поиздеваться надо мной!

— Вообще-то помочь — ты забыла добавить.

— Я, пожалуй, откажусь.

…

— Раз не хочешь… есть другое решение, как заставить тебя продолжать его учить. Буду, значит, ругаться на тебя на твоем же любимом языке... et tu ne sauras pas que je te taquine) (…и ты не поймешь, что я тебя дразню).

— А что изменится? Мой дурак будет лучше всего, что бы ты не сказал!

— Уверена?

— Абсолютно!

— Что ж…

…

— Ce sera la chose la plus merveilleuse que j'ai jamais faite (Это будет самое замечательное, что я когда-либо делал)

Игнорируя это, Рикки терпела.

— Tu abandonnes vraiment si facilement, faible? (Ты действительно так легко сдаешься, слабачка?)

Она продолжала сдерживать себя, изо всех сил терпя это.

— Я могу продолжать это всегда, Рикки. Я только и делать, как буду этим наслаждаться) Toute ma vie) (Всю жизнь).

Она терпела.

— Toute ma vie)

Терпела.

— Toute ma vie)

Терпела…

— Toute ma vie)

И повторяя это каждый раз, не представляя, какие же гадости я мог произнести, никаким образом этого не понимая, Рикки так и не стерпела.

— Ну нет уж! Таких откровенных издевательств к себе больше не допущу!

— Allez, allez, bêtasse) (Давай, давай, глупышка). Ах… если бы знала, что я говорю…)

— Прекрати! Если продолжиться, я выучу каждое такое значение, и у тебя больше ничего не получится!

— Ты в жизни не запомнишь все) Ne sois pas jaloux (Просто не завидуй).

— А вот и запомню!

— Если к тебе пришло такое большое желание, может, тебе помочь с этим? Будет еще лучше, когда такая дурышка докажет, что она не такая) Научу также и другими словами и синтаксисами, не будешь тратить при этом время в пустую.

— Ох… это даже будет прекраснее!… П... постой... Ты… т-ты как меня назвал…? — Рикки это все-таки заметила. — Когда ты успел снова такое выдумать?!

Не прекращая слушать от нее все привычное, мне стоит ждать, когда она все-таки захочет все свои желания назвать дураком и совсем по-другому в том языке, в котором будет красиво произносить. Я сам забыл о том, что имел такую возможность каждый день говорить такие «великолепные» комплименты совсем в другом языке, видя, как она от этого будет негодовать, поднимая мое настроение выше остального. Теперь она сама не против со мной результативно его подучить, и если те намерения сделать это утихли, то я их вернул. У меня будет много возможностей сделать это ради нее и ее той невымышленной фантазии, чтобы она оказалась реальностью… а вот когда она станет такой… время подскажет. И сейчас оно говорит, что точно не в ту минуту, как в такой уже непраздничный день.

…

…

Такой разговор дал нашим планам заняться в определенном месте, хоть у меня или у нее, тем, чтобы найти из тридцатидневного календаря хоть больше одного дня для наших преодолений многих желаний и желаний достичь этого. Я все еще говорю про то, что говорилось тогда, когда Рикки на самом деле согласилась и не была против тому, чтобы мы снова, как тогда, при подготовке к итоговому триместровому экзамену, тратить часы и тратить, теперь уже точно без прогресса, чтобы научить ее тем, что она в какой-то момент очень сильно хочет выучить, и кто знает, сможет ли она оказаться в том месте, где тот французский окажется главным языком, чтобы о нем спокойно и с легкостью говорить — пусть та фантазия станет реальной вместе со мной. И что ни говори, оказаться там, возможно, и окажется заинтересованным, но будет в лучшем случае оказаться заинтересованным, чтобы захотеть на всю голову этого добиться. Рикки многое хотела: то хотела научиться готовить, то хотела стать лучше, а сейчас, говоря конкретно про это, хотела знать больше, чем просто свой родной язык и вместе со мной знать на одну каплю больше своих возможностей, — тот человек, кто никогда и ничего не умел, но все время пытался, должен понимать, что таких, как он, не бывает, чтобы сказать, что это простая ошибка и он есть тот, кого должны считать теми, как все остальные простые люди. Непонятные с первого раза слова, но не так четко я хотел или однажды сказать их ей, что так и будет, однако не сразу. Она всегда старалась быть как все, как все простые смертные, которые умели все одно и то же, не говоря, что когда-то Рикки попросту мечтала быть похожей на меня, кто якобы имел в себе все, что каждый бы хотел иметь. И если тогда она была одна… то сейчас, находясь передо мной, все невозможное окажется для нее и для ее понимания не таким уж и не возможным.

Мы долго говорили об этом, это время, говоря сейчас про то, что мы не так уже подробно рассказывали друг другу, казалось спокойным, будто действительно другим. Спокойствие равномерно шло между нами, оно протекало как в нас, так и около, захотев его обсудить, ведь оно никак и является обсуждаемой. Те разговоры и те мечты, идущие дальше за ними… все это казалось уже простым, казалось чем-то неважным… но все еще ключевым, потому что без этого и мир не будет процветать в ярких для нас красках, как один особенный из всех перестанет радоваться и застрянет в своем безличии до конца веков, когда не наступит конец света. Он просто так не придет — его намеренно заставят прийти. Все ощущалось словно по-другому, будто из-за погоды, которая была идентична несколькими днями тогда, будто небо также ярко светило, как сейчас, так и пару дней назад, однако, понимая время и то, насколько же небо может поменяться, оно становилось если не в наших, то только в моих глазах темнее и прощальнее, словно принципиально всему непониманию. Все ощущалось так атмосферно, как ни сравнивай настоящее с прошлым — от тех факторов ничего не сумеет поменяться, как все было без других лживых слов прекрасно и спокойно, когда, не зря это понимая, оттенок неба стал потихоньку становиться не просто голубым, но тем временем до заката было еще долго, где-то еще час, когда успели потратить не так много и не так мало времени, только, однако, даже так, будто сейчас, в такое прекрасное мгновение и пору, перед нами и не только, шла плавная и спокойная музыка, которую мы не слышали, но чувствовали. Чувствовали, как она заставляла нас чувствовать, как перед нами ни на одну остановку не приходила тишина, а если все-таки приходила — поэтому та мелодия природы была для всех слышна, чтобы на нее откликнуться и сообразить в ту секунду не так, как раньше, а так, чтобы твой собственный разум открыто говорил все, как хочет производить либо ты сам, либо сама душа, либо само сердце. Я не могу сказать ничего, почему так все происходило, когда мы этому никак не мешались или никак не позволяли предрасполагающим нравам и нравственно досказать.

Мы веселились — мы просто улыбались, какое тут сказанное миллион раз веселье, если его было вплоть достаточным? Рикки снова возмущалась и одновременно смущалась, я действительно, как бы не повторял, не могу поверить, что из всех ее слов… из всего, что я видел тогда и произошло в раннем дне… она легко может быть такой… но почему? Не она ли говорила, что тот день, как ни старайся, останется таким мрачный раз и навсегда… как тот день, который дает ей испортить всю жизнь… всегда был именно для нее пустым? Глядя на нее… зачем мне вовсе об этом себя спрашивать или отвечать? Зачем мне уже ее об этом спрашивать? Не знаю, насколько долго тот мрак оставался в ее дне, не знал, как она могла не так слабо сказать, как грандиозно, но знал… нет… сам видел, насколько та пустота жестока с ней, какой бы она не была. Я видел, как она воистину всех моих попыток помочь ей могла быть так целый день… только что конкретно дает ей новый шанс не чувствовать ничего ужасного в себе… и просто делать все то, что постоянно делала… теперь уже вот так несопротивляюще? Поэтому, пообещав не говорить ничего печального и мрачного, — сейчас все было изящно. Все так было, все так шло и все так продолжалось… до того момента… когда все же Рикки не даст себе забыть, что же она хочет сделать и что же даст на одну миллисекунду узнать ответ, что же ее заставило искренне улыбаться передо мной. С тем, как она старалась оказаться передо мной… она не даст себе когда-то раз и навсегда забыть, что я перед ней успел тогда сделать, как и сейчас те намерения сделать ее счастливой находились в ней. Проще сказать — на ней. Имея в виду тогда… два дня назад, а если иметь совсем другой смысл… то примерно час назад.

Тогда она мельком говорила своей бабушке про то, что я смог ей тогда на день рождения подарить… и раз начала после разговора про французский подумать еще глубже обо мне, как те трогательные дни, а трогательные, потому что были ностальгирующими, эта мысль пришла к ней и не могла не покинуть ее. Тот подарок, который все это время был с ней, как я сказал, на ней, как спрятанный за собственными волосами, не был заметен… и есть всего лишь одно объяснение, почему то, что я должен с первого раза увидеть, так и не стало тем, чего же она не ожидала. Рикки всегда была красивой, надев на себя еще красивый сарафан, та сияющая аура перед… казалось, что она шла от него… но как же я глубоко и очень сильно ошибался. Я в жизни бы не смог догадаться, что та красота может стать неограниченной, что я будто видел в ней больше, чем может быть… — и это не оказалось сомнением. И раз то случилось с истиной… она не могла не оставить все без ее слова, этот подарок предназначил делать красоту еще прекраснее… — и она, несомненно, хотела мне показать то, что было предназначено для того, чтобы исполнить мое тогда пожелание сотворить желание таким прекрасным, как будет, и чтобы надеть на себя те сверкающие не синевой, а как прелестным голубым сережки и самому любоваться, что не просто так это оказалось именно в ее руках, передавая это ей тогда сквозь дождь и темный ливень.

Именно то, с чего ее мысли преобразились, дало ей повод начать новую и уже не простую тему с чего-то для меня необычного.

…

— Кайоши…

— Что опять?

…

Мой ответ не понравился ей. Она смотрела на меня, уже не представляя волшебные слова, а взгляда на то, что вступила в диалог с дураком, и молчала.

— И в правду как-то сердито звучало. Прости. Тогда не опять, а снова.

…

Это тоже. Все осталось таким, каким было несколько секунд.

— Ну ладно. Тогда без него. Что хотела сказать?

— Ты как будто своими словами все представление испортил.

— А ты хотела вместо рассказа его показать?

— Ну не начинай! Дурак. — все-таки она не обошлась без этого.

…

— Если что-то хотела… тогда, значит, что-то и важное. Еще раз прости. Я готов.

…

— Про твой подарок… ты… ты еще его помнишь?

…

— Подарок?…

…

Такие слова дали свои намерения подумать мне об этом. В нашей истории взаимоотношений это слово значило лишь одну вещь, произошедшая тогда, уже не говоря, сколько дней ранее. И так понятно, что цифра два в настоящий день будет много будет сказана. То, что значило больше всего два дня назад значением… я не мог вот так просто ее не понять или не понять, о каком конкретном подарке идет речь. Это кажется глупым, что будет казаться, что старания сделать это извлекут из себя все воспоминания, чтобы понять, каких же действительных усилий я потратил ради этого и решился потратить их не зря.

— Не знаю, как ты готова считать, но мне сложно забыть, что я тогда сделал от всего своего чистого сердца. Ну и души тоже, чтобы ее также не обижать. Хочешь о нем поговорить, если на это намекаешь?

…

— От этого не будет никакого смысла. Не думаю, что наши слова нужны… нужно лишь на это взглянуть.

…

Я удивился. Удивился сильнее, как не удивлялся долго, когда те слова… то значение… оно никак не было намерено иметь при себе мой же ответ. Я этого понимал… но еще не представлял, что именно то значение означало для меня. И будет легче всего признаться, что тот смысл, что будет лучше это увидеть, а не произнести… мне недолго пришлось сказать себе, что если что-то и осознавать… то именно моим глазам, которые направились на Рикки. А все стало таким упрощенным… все стало проще, когда, продолжая идти, слегка смущаясь, она повернула свою голову слегка вправо и раздвинула свои волосы, тем самым дав сияющему свету показаться сильнее и могущественнее. У меня было с самого начала встречи понимание, что она была прелестнее всего из-за одежды… но… сделав это… Рикки стала ярче. Это уже никак не было связано с тем, о чем я думал столько времени, продолжая утверждать, что она была прекраснее всего, ее уши показались мне… и я сразу увидел то, что также блестяще, что также ярче всех, как могло являться сияющим передо мной от всего прекрасного и очаровательного, как и ее глаза, смущенные вместе с этим личиком… пытающие наряду со всем сказанным взглянуть на меня… сверкала одна из двух нераскрытых мне ее же нацепленная сережка. Такая маленькая… а такая светозарная. Та самая, которую я выбирал из всей своей усердности подарить ей самое лучшее… и сейчас повторно осознал, как просто понял, что все-таки в своем долгом и муторном выборе не ошибся.

— Что… что можешь сказать…? К… как тебе? Нравится?

…

Я остановился. Снова. Раскрыв ее находу, в один миг мои стремления продолжать идти отказали самой себе в продолжении. Спросите меня… почему?… Я вам не отвечу. Взяв весь контроль над осмотром, мои глаза не давали другим задачам выполниться, как не пытаться вовсе остановиться и даже произнести вслух что-либо. Потому никаких слов или ответом… не будет. Не отводя и взгляда от нее, вы так и не сможете услышать от меня самовольный ответ, не сможете даже те вопросы донести мне прямо в мозг, чтобы я мгновенно сумел подумать о них. И Рикки также вместе со мной остановилась. Снова. Увидев, как я перестал идти, она сама не могла остановить, чтобы убрать свой взгляд от меня, кто был явно в небольшом изумлении… — так ли было на самом деле?

…

Ответа не будет. И из-за того, что я вообще перестал как-то реагировать на все, она засмущалась, что я только делал, как без остановки и без явного приостановления своих глаз продолжал смотреть на нее… на ее сережку, которую она все еще не закрыла, раздвигай еще недолго свои волосы.

— Л… лучше ответил бы, а не пялился на меня! Если что, ты видишь меня, а нечто невероятное! — Рикки снова начала махать руками, чтобы разбудить меня.

…

Благодаря ее возмущению… я очнулся. Я хоть и был все это время перед ней застывшим, я все слышал, я все видел и все понимал. Я улыбнулся ей, не заставил ее удивиться, зачем я это сделал, и прислушался к ее просьбе, и больше не смотрел на нее. Я повернул свой взгляд выше… очень сильно выше, куда бы я смог его повернуть.

— Ты посмотри наверх.

Рикки сама послушалась меня, сама посмотрела выше, куда и я первоначально… — это не могло быть ничего, как мы оба посмотрели на небо, которое еще было светлым и голубым, где виднелись облака, где виднелись незаметные оттенки других цветов… — они не главное, зачем я попросил ее это сделать.

— И что я должна увидеть?

…

— Ничего.

…

— И как это понимать… понимать твое ничего?

— Никак. Сейчас ты ничего не увидишь. Увы. За ним, за остальными облаками и небом, скрываются миллион, и, может, вовсе миллиард звезд, окруженные нами, как по всей Земле, которые вдалеке от нас, в неописуемых ядрах километрах… где лишь несколько будут сверкать светлее всех и выделяться, чтобы их видеть лучше, чем остальных. Но все же одна будет сиять ярче всех, даже тех сверкающих звездочек, которые ничто по сравнению с той. Ей точно подходит мой подарок.

Красивые слова с более красивым формулировкой… с более понятным значением. Думая, что я говорил про сережки, на самом деле все было еще как по-иному, как настолько не так, как они начинались, и уже для нее стало молниеносным и ясным, о чем я говорил… вернее… о ком. Та скрывающаяся от нас яркая звезда была не теми, что было на Рикки… она еще помнит, как та звезда оказалась она самой, еще успев вчера перед тем, как я вышел из ее дома, произнести, кто же она для меня. И сейчас я не ошибся и тогда, и в ту сказанную секунду, и вот так откровенно я сказал это, понимая, что я прямо сейчас перед собой увижу, — не будем трудным признать, что это того в каком-то смысле и стоило, раз она хотела услышать от меня настоящий ответ, подходит ли мой подарок к ней или же таких стараний было недостаточным. Недостаточной бывает лишь ложь, и ее не было.

— Ч… ч-что за слова т… т-такие…?! Снова ты за свое...!!! Дурак…!!!

Не говоря это ей в переносном смысле, мне оставалось сказать себе только одно и больше ничего. Она была великолепна. И вместе с этим добавить еще одно небольшое исключение. Она была прекраснее многого, что могло бы существовать в ярких оттенках. Теперь я не скажу ничего, как снова посмеюсь, однако уже не так сильно, не представляя, как мне вести, чтобы признать эти слова настоящими и искренними.

…

К таким глупостям она должна быть уже готова, должна как будто привыкнуть, что явно давало ей смущаться от этого, что играло мне на руку и своими эмоциями, которые всегда от этого делают смех. Это было так, как, как бы ни произноси открыто, это всегда будет для нее казаться красивым… но всегда тем, чтобы ту реакцию не сдержать в себе. Все это, как моя искренность… вдруг… не оказалось простой глупостью. Все это, как моя шуточность… якобы моя шуточность… сделало ей второй стук. Стук, который прошелся по ее сердцу, дав ему вздрогнуть… дав самой себе посмотреть не на меня… а посмотреть, что же я говорю под этими словами. Постойте… малая мелочь… я ее говорил тысячу раз… что же случилось? А вот что случилось. Те слова… те открытые комплименты… если сейчас и тогда она легко засмущалась, и все было как ни в чем себе не бывало… но посмотрев на меня… это уже не просто шутки. Это уже не были простыми и проговаривающими от моего лица словами, сказанные, чтобы ее засмущать… — она увидела снова все то, что я всегда буду видеть… неужто… еще не дотянув секунду ожидания повествования… в тот момент, когда все в будущем решалось от меня… Рикки посчитала их как тем… о чем говорила ее собственная бабушка. Неужто… неужто и правду именно то… что тогда она рассказывала как свою давнюю историю… неужто я все повторял за ней…?

«… Это не могло долго продолжаться без того, чтобы кто-то из нас все-таки сумел признаться об этом, он все больше и больше откровенничал, давая на это намеки… — разве… разве не этого ли он от тебя прямо сейчас ждет? Ты действительно считаешь, что Кайоши… готов всегда считать тебя непростой подругой?»

Она посмотрела на мои глаза без принципа чего-то несерьезного… в них больше не было ничего общего с смехом… как тем, что я от нее и не скрывал. Она посмотрела на меня уже не как простого дурака… я… я все это время откровенничал… говорил то, что заставляло ей больше понимать, что я есть тот, кто являться для нее не просто другом… только все это чертово время она не думала, что те слова говорили обратную связь с тем, что она больше, чем просто моя подруга. Неужели, когда одно изменило ее… дало ей легко… и очень заметно увидеть… это и есть тот намек, о каком будто судьба слов, произнесенные той старушкой, дали ей шанс их не просто так услышать и запомнить...? Неужели это стало той самой причиной, что она сиюминутно готова ответить на ту откровенность…? Если не сейчас… то точно позже. И сам не забывайте. Если не сегодня, то больше уже никогда. И плевать уже, что то сказанное сейчас прошло — оно может настать вновь и неизвестно когда. Возможно, что известно, если для нее время играет ключевую роль в своем же будущем.

…

— М… можешь это повторить…?

…

Я удивился. Не от того, что она резко после своего произношения и после всего покрасневшего лица продолжила… — а то, что только что произнесла для меня вопросом Рикки. Посмотрев на нее, она отвела свой взгляд подальше от моего на пол, почесывая свою левую руку, сама четко предоставив себе понять, что она не была уверена, что вообще хотела это произнести.

— Ты… этого хочешь?

…

— Я... й... я хочу знать… Хочу…

В том заикании, в том, чтобы попытаться согласиться с тем, что мой вопрос еще ближе приближался к тому, чтобы это еще раз услышать… но Рикки так и не смогла суметь до конца сделать это. Побоявшись, как испугавшись внутри себя… очень… очень сильно… она еле-еле начала наводить свои глаза ко мне, чтобы посмотреть на меня и задать уже не то, чего она из последних сил старалась свершить.

…

— Сколь… сколько они стоили…?

…

— Ты… ты про это говорила? — я уже не особо понимал, чего же она хотела.

— Не то, чтобы про это… но знаешь… я… я очень сильно хотела и… и сейчас хочу знать, насколько этот подарок был важен для тебя, что… что готов не жалеть ни иена ради меня…

…

— Если что-то сияющее стало еще светлее, то и, наверное, повторять мне будет незачем, как мне важно видеть в тебе все радостное… и счастливое, чем снова быть готовым видеть тебя совсем другой и ужасной. Что ж, того точно не будет малым, чтобы видеть ту звезду прекраснее и чтобы она наконец могла хоть бы попытаться сдержать свое смущение. Это уже слепому скоро станет видным.

— М… м-может ты перестанешь вот так откровенно откровенничать…?! И тогда слепой… как он вообще сумеет это увидеть?! Зрение ему что ли вернешь?!

Уже приняв те слова так, как дают ей покраснеть, Рикки вернула свой прежний облик.

— Слепому судьба поможет, а насчет меня… мне начать тогда говорить, что ты вместе с ними стала ужаснее или что ты этим намекаешь?

— Но точно не так, что ты сам понимаешь, как я на это отреагирую!

— Я как будто против? Все настоящее в тебе… это и есть то, чего я все это время добиваюсь. Открытое смущение… оно и раскрывает твое понимание, как ты готова понимать мои слова.

…

Открыто… значит? Каждый раз я все это время давал ей смущать, потому что это… было истиной, чем ее слова? Может, это будет казаться глупостью, Рикки, глубоко внедрив в продолжаемые говориться открытую весомость, что я не вынуждал себя говорить по-другому, когда не умел, все еще не привыкнув к этому, не могла остановить свое смущение… только оно было намного тише. Это получилось не благодаря чему-то… а кому-то, она всегда делала одно и то же, потому что принимала мои слова без особенности… но теперь… она уже оказалась разгаданной… и знаете что? Рикки поняла их так, как я всегда рассчитывал на ее реакцию, не особо этого добиваясь… и теперь, уже не стараясь в себе принудить глупость… ей стало приятно. Приятно, потому что она наконец увидела в них хорошие пожелания, то, как бы я по-настоящему ответил ей, как тот подарок, сколько бы он ни стоил или был сложен для меня в покупке, будет самым счастливым для нее, чтобы когда-то суметь это признать. И сейчас, вместо чего-то или либо… она не произнесла того, что я ждал… как привык, так и ожидал…

Она… она… поблагодарила меня.

— Спасибо…

И не сразу успев погрузиться, что она неотлагательно и сейчас произнесла… заставило меня вновь посмотреть на нее. И будто читая мои мысли, будто слыша, что хотел услышать то, что она сказала… Рикки мне улыбнулась и повторила:

— Спасибо)

Без видимой причины, чтобы не иметь ее, она начала идти дальше, специально делая шаги короткими, заставив меня самого идти за ней. И, так и не спросив ее или узнав о чем-то, как попросту ничего, когда еще стоял, мы снова пошли. Пошли по той дорожке, на которой и остановились.

— Не хочу портить тебе настроение… а можно узнать, за что?

— Да так. Дал мне многое понять)

— И что же? Мне самому стало интересно, что ж я такое успел наговорить. Не может быть, что ты что-то поняла, чтобы тем самым я ничего не понял?

— Не так много чего)

— Не так много сумела понять?

— Не так много ты успел наговорить, но чем больше интерес, тем больше ты этого не дождешься.

— Чем больше ты такое говоришь, тем больше я понимаю, какая же ты простофильная дуреха.

— Это вообще к чему?!

— Хочешь знать? А вот и не узнаешь. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Ах так значит?!

— Ты сама это начала и помни это перед тем, чтобы что-то сейчас сделать.

— А ты продолжаешь! Как ты там говорил…

— М-м?

— Собрать все свои силы в единое, сделать глубокий вдох… — Рикки его делает. — И сказать…

— Ничего и не сказать. — я определенно знал, что пойдет после этими действиями.

— И сказать… — ты самый настоящий дурак из всех, какие могут быть в нашем человечестве! Даже ни идиотом, ни как уже иначе назвать тебя не могу, как простым дураком! Это слово теперь с тобой на всю жизнь — помни это всегда! Ду-рак!

К сожалению, того, что она захотела тогда по-настоящему повторить… она вскрыла в себе: Рикки вернулась к прежнему и глупому разговору, называя меня снова и безостановочно дураком. Дурак, дурак и дурак. Она попросту не дала мне подумать о том, чтобы я что-то смог разузнать, не дала мне особый повод влезть в ее собственную голову и дать себе из того увиденного внутри барахла обширнее чего-либо постигнуть и уловить. Такое чувство она впервые почувствовала рядом со мной, когда все мои откровенности… уже не являлись моей любимой вещью дать ей снова вести себя, как превращаться в простую дуреху… — этот намек оказал большее влияние в ее страх… в страх… который вот-вот скоро как будто усилиться… вот-вот без предупреждения и с пониманием еще как скоро. Страх, который переполненным собственным переживанием, всегда дававший и словно еще будет продолжать давать ей сомнения… а правда ли что-то в нашем взаимности… есть сходственное… превратиться в вещь, которая и даст ей прекратить бояться этого в ту будущую минуту, которая еще наступит и наступит еще того, что в ней все же окажется от меня ответом. И похоже, что и мне не пришлось долго показывать это ей. Те слова показали всю настоящую картину, но не полностью. А на ней, на самой картине, ничего не рассказывая про нее, ничего не повествуя, какой она может быть… виден ответ.

Все может и получится.

И вот так мы продолжили ждать, когда же придет нужный час и придет не для того, чтобы что-либо понять, а для того, чтобы увидеть, как на небе поменяются краски захода, как все окажется не голубым, а желтым, вместе с ним слегка розовым, а вместе с ним еще и остальные краски настоящего и виднеющегося скоро заката. И теперь мы потратили это время настолько неожиданно, что даже не заметили, как все окажется не таким и долгим… мы попросту не заметили его быстрого и, самое главное, — будущего прибытия.

Время пошло очень проворно, не говоря уж, что мы оба не ожидали такой незамеченной незамедлительности, какой могла вовсе в такое время быть.

…

…

…

Все это кажется разбросанным, сам признаюсь; наша чудесная повседневность не шла равномерно — ничто не может быть не идеальным… но этого мы ли добивались? Никакая в жизни история не может быть такой, какой все от нее ждали — мы просто старались быть радостными и стать счастливыми, а не идеальными, коль мы должны быть такими всю жизнь. Время шло — вот что происходило, и именно это время мы провели вдвоем точно не напрасно. Простые разговоры… я их повторяю каждый раз, каждый раз повторяю одинаковые слова, одинаковый их смысл и их одинаковое значение — даже те слова повторялись тысячу раз здесь… но все безуспешно. Они повторяются, ведь искренности никогда не может быть много, чистосердечного и признательного потенциала не рассказать в кратких словах, наплевав во все переживания главных героев, кем мы были. Однако, возвращаясь к первым словам прошлого предложение… почему-то для меня есть вопросы, что это такое именно тут? Что такое на самом деле то, как сказанные простотой идущие не так со смыслом диалоги?… Это должно быть ничейным способом понять, что я все ближе и ближе к пониманию, что так долго не может продолжаться, чтобы каждый раз при виде Рикки говорить в ее примере, как подругу, что она такой может быть всегда… и словно тех отличительных знаков может долго оставаться… — только знаете… я слишком многого прошу в такой день. Тот начальный день начался не так быстро, да и сейчас не придется говорить, что он стал для кого-то быстрым. Тогда еще шел дождь… а уже солнце. Яркое и скоро ушедшее от нас. Как и сам полностью незабытый день.

Прошло больше часа, оставалось еще немного времени, и этого времени хватило нам, чтобы его наконец скоро увидеть. Скоро придет закат — это была наша общая поставленная цель, чтобы увидеть, как он придет… конкретно тот, который так сильно ждала Рикки… очень желанно… который так сильно начал ждать и я безоговорочно сам. Ведь именно в этот день, печальный, тоскливый, не будет ничего лучшего, как он, как уходящая от нас яркая и большая звезда уйдет, оставит такое прекрасное на вид сочетания градиента на небе, а за его место придет однотипный земной спутник. Луна. Может, полностью, а может, и нет — это уже не самое главное для понимания. Нужно понимать или хоть просто представить, что вместе с ним придут также те самые миллионы… на то и вовсе миллиарды звезд, где если она, сама моя любовь, захочет остаться и на них посмотреть… то я буду за, где мы бы не были их увидеть. И как вы бы этого не хотели, мои же это все-таки слова — потому сам и захочу их повторить.Вместе с тем, что придет, а что уйдет… в этом мире, как во всей вселенной, никогда не перестанет сверкать одно малое, но очень сверкающее небесное сияние — я не зову ее конкретно той звездой, потому что нужно называть неживое живым. Я люблю Рикки такой, какой она сейчас есть, несмотря ни на что, что я видел перед собой, нужно отнестись к этому так, как превратить все ужасное… в действительно счастливое. Не повседневное — забудьте это слово, когда хотите сказать, кто она для меня и для моей жизни… как для моего смысла жизни. Она давно стала счастливой, когда я впервые сумел встретить ее. Кого искал девять лет.

Все же тех откровенностей будет еще полным полно к обсуждению, а сейчас… — настоящее. Вернемся лучше именно туда. Проходя по дорожке, понимая, где мы, я сам стал настораживаться, когда до него, до самого прекрасного захода, осталось считанные полчаса, а до того, чтобы оказался в лучшем моменте, — вовсе считанные минуты, чтобы не так серьезно торопиться. Слишком сильно сам стал тревожиться за это, — времени было полно, и хочу себе сказать — что мы бы не совершили, мы, несомненно, успеем, если не забудем этого. Все казалось таким, но оказалось все не так, как нерешенный вовсе этот вопрос, стоит ли нам уже думать об этом? И поэтому я дал ей напомнить, как через время придет красивый конец дня, чего мы целый вечер начали ждать, не то как слегка больше из-за конца дневного времени.

— Вот-вот скоро наступит закат. Ты случаем не забыла про него?

— Ты его тоже ждешь? — Рикки спросила меня, слыша, как ее тон был заинтересован в моем небольшом напоминании о нем.

— Если ты ждешь не дождешься его, то не буду против сказать, что я сам жду не дождусь, когда же увижу его вместе с кем-то. И лучше сказать, что вместе с тобой, если готова от этого не засмущаться.

От таких слов ей стало приятнее, и она никак не засмущалась.

— Ну и дурак ты, Кайоши. Просто нравится, как он красиво приходит… еще так долго перед нами находится… и как тебе, но мне точно не жалко сделать этот день по-настоящему завершающимся, остаться подольше… и увидеть, как все в считанные минуты изменится перед нашими глазами.

— Ты редко когда-то так искренне описывала что-нибудь. И в правду… только ты больше всего готова его встретить и им любоваться.

— Тут дело не конкретно смотреть на него… а понимать, что можно сделать много в такой неизменный момент. Это просто самое прекрасное, чтобы он просто был… и чтобы не думать ни о чем плохом… и, даже так можно сказать, простить все наши обиды и помириться.

— Хочешь сказать, что мы когда-то обижались друг на друга?

— Я же прямым текстом сказала — даже так можно сказать!

— Ну а вдруг ты реально была на что-то все это время обижена и просто прячешь это внутри себя?

— С такими намерениями такое может и случиться.

— Не говори такого. С таким «изысканным» юмором и тем, как мы общаемся друг с другом, мы никогда не поссоримся. — из всего значения «юмор», только Рикки шутила или выделялась при всех.

— Эй! Я еще как понимаю, о ком мы говоришь!

— Тише-тише. Не начинай. Он не такой. Правда. Даже наоборот. Если он такой на самом деле, то… видишь — ни одной ссоры.

— Потому что я не такая, чтобы делать это.

— А я не такой, потому что… потому что я просто Кайоши.

Она хихикнула, даже приближенно, как сделала смех.

— Спору нет. Вот тут ты прав) Даже не могу представить, что однажды с такими эмоциями и взаимодействиями, как «ничего», у тебя когда-нибудь получится выдавить ссору)

— Потому что мне приходится каждый раз лишь тяжело выдыхать, какая же ты вовсе дуреха.

…

— Даже… даже не хочу насчет этого возмущаться.

— Правда? Почему?

— А ты старался?

— Н… нет. — такого открытого вопроса я не ожидал. — Просто считал, что правда слишком сложно дастся тебе понять.

…

— Что мы бы не говорили друг другу по поводу этого, из-за наших стараний сделать что-то иное, чем долгую или короткую обиду… это по-настоящему приятно понимать, что мы стараемся быть друг для друга настоящими людьми. Спасибо тебе, что принял меня таким, какой я есть.

— Ну… если ты этого хочешь… то и тебе спасибо, Рикки, что готова делать меня более живым, — это гораздо лучше чувствовать, вместе с твоими самыми глупыми намерениями что-либо сделать.

— Ну не начинай все портить! — она не могла без этого. — Все так спокойно шло… все-таки ты не можешь без этого.

— Привычка есть привычка. Это как у тебя ни с того ни с сего по десять раз называть меня дураком.

— Как видишь, приходится, раз тот дурак и есть тот настоящий дурак! Но все же… видишь как мы заговорили, — потому что все началось с простого разговора про закат.

— И поэтому нам стоит получше к нему подготовиться, чем продолжать общаться или разговаривать про него.

— И что ты предлагаешь?

— Как обычно — вновь в веселое и совместное путешествие к обрыву. И раз тот случай особенным, я сделаю все, чтобы ты его не боялась. Там не так уж и страшно…

— Это не тебе страшно сидеть на краю пропасти! Боже… я еще не могу забыть, как ты тогда…

— Сидел прямиком около пропасти, с размером как одна Эйфелева башня с половиной. Помню-помню.

Разговаривая сегодня насчет этого со своей бабушкой, сейчас это показалось ей как знакомое ощущение собственного дежавю. Это дало ей более тише согласиться со мной, чем вновь возмутиться насчет этого.

— Д… да. Так высоко… а я так волнуюсь за тебя, что однажды…

Не успев договорить итак ясные намерения поделиться своими огромными переживанием, что однажды все может обернуться не в мою сторону, я положил свою руку на ее голову, как, сделав такое действие, я дал ей остановить что-либо произносить… и перед тем, чтобы сказать что-то ей в ответ… то головушка, как ее прекрасные темные, но синие, слегка фиолетовые в некоторых местах переливающего цвета волос, точно были еще пушистее, чем тогда, как в раннем дне, — я точно могу в этом убедиться на ощупь, чувствуя, каким же они стали мягкими.

— Однажды что-то может со мной случиться. Понимаю. Хоть я и остался внутри прошлого самого себя, что потерял чувство когда-нибудь все-таки упасть там или попросту умереть… мне стоит и в правду перестать делать такие вещи, когда в моей жизни появились люди, которые могут по-настоящему за меня переживать. К счастью, в том примере есть всего лишь один такой человек, чью руку я готов вот так положить на его собственную голову и говорить, что ради него я никогда не посмею дать ему вновь начать волноваться за меня.

От таких последних слов Рикки все же и чутка засмущалась.

— Не говори так, что это будто какое-то достижение…

— И слова про это не имел в виду, чтобы тебе могло показаться. Так что не бойся, а если что-то, то тогда ради тебя, чтобы тебе было спокойнее, можно и сесть там подальше. Все равно не изменится от этого вид на этот прекрасный заход, и ты не будешь больше волноваться за то, что с тобой может произойти, и не будешь больше волноваться за то, что я не сдержу свое сделанное через мой труп обещание. Ну так что?

…

Мы не так много говорили о нем, хоть половина слов, хоть и сейчас не намереваясь дать ей снова отчем-то засмущаться, как напросто снова возмутиться, считал, что она все-таки согласиться и я, как готов это обещать и обещать, что те пугающие действия — уже никогда, как первое, что не дам ей тех чувств, чтобы каждый раз бояться, что что-то сможет с ней случиться там… только вот Рикки никак не говорила, что имела совсем другие на это свои планы. Мы не так много обсуждали, куда же мы хотели пойти, когда казалось, что было лишь одним уголком, который мы знали и который стал как будто нашим привычным… но нет. Всегда будет и другой вариант, чтобы про него не молчать.

— Я… я хотела предложить тебе совсем другое местечко.

— Другое? — меня это удивило.

— Да… другое. Оно… он… оно значительно ближе, чем к тому, где мы многое пережили. Действительно, твое место было классным, прям не так много произошло там… что даже воспоминания нахлынули… — ее воспоминания нахлынули уже как давно, а сейчас это было повторным случаем повториться, только не перед своей бабушкой, а передо мной. — Но… есть другое, в нем будет видно все, что мы захотим через время, и там, кроме этого, есть другая возможность не только сделать это. Наверное… наверное, не будет правильным спустя столько времени признаться тебе… я хранила его непосредственно для такого лучшего момента.

— Чтобы посмотреть на него?

…

— Именно сегодня. В этот день. Ты же знаешь, какой он сегодня…

…

— Потому я не дам ему испортить что-либо вновь. По твоим словам… ты уже сделала невозможное… теперь нужно сделать это до конца.

— Что значит… невозможное?

…

— Ты уже не та, какой могла быть весь день. Ты сама говорила, и я сам увидел, что ты могла быть такой от самого утра до самой ночи, еще не говоря про следующий день. Сегодня определенно твой день, Рикки, и мы должны уложиться в полчаса, чтобы ты успела меня туда отвезти.

— Хватит и меньше)

— Правда?

— Угусь. Я слегка старалась быть возле него, не уходя так далеко от него, и потому мы ничего не упустим!

— Я уже догадался.

— В… в смысле? — она быстро сменила свои эмоции.

— Мы уже какой этот круг проходим?

…

Она этого не замечала, но та дорожка, на которой мы сейчас были, давно перейдя с основной на эту, не была особой длинной, как идущая на самом деле по кругу.

— И в правду.

— Не хочу тратить уже лишней минуты, но будет верным еще спросить тебя… а что это за место такое? — я все-таки у нее поинтересовался. — Мне тоже нужно знать, чего мне стоит ожидать.

…

— Мои слова для тебя, Кайоши, всегда многое значить… но не сейчас. Ты можешь довериться мне, лучше тебе самому стоит его увидеть)

— Что ж… раз так… тогда… тогда точно без других лишних слов — вперед к новым чудесам света.

— Не называй его так.

— Почему? Согласно твоим утверждениям, — это и есть первый для меня чудо света.

— А не обрыв же первое?

— Сейчас я сам и узнаю это. — я остановился и приложил свою руку к голове. — Рядовой путешественник ко всему невероятному и к вашему маршруту полностью готов)

Рикки не могла посмотреть на меня никак не по-другому, как не сдержать свое хихиканье, увидеть, как я не оставил никак другие намерения приготовиться к ее указанию, и также шутливо мне ответить, как встать передо мной, отдать взаимную честь, приложив теперь свою правую руку к голове, и дать команду:

— Выполняю!

Куда бы она меня не повела, я ждал лишь одного — чуда. Того, которое окажется любым из семи чудес света… и я точно понимаю, что оно окажется самым главным, как первым. И что бы это ни было — то оно окажется таким при любых обстоятельствах. Это поистине было совсем другое место: я его точно не знал и не мог при любых раскладах представить, какое же оно поистине будет, когда в моих мыслях выходило лишь что-то связанное с тем, что могло удивить меня по примеру собственного обрыва. Потому я не зря произнес это — что бы это не было, я всегда знаю, знал и буду всегда знать, что Рикки никогда не ошибалась в этом и никогда не сможет как-то и когда-то ошибиться или суметь сделать это. Она сделает совсем другое и определенно отрицательное к этому отношению. И я не ставил больших ожиданий. Я ставил собственную большую уверенность, что все прекрасное вместе с ней даст мне вновь признаться себе, что именно ее я и встретил в жизни… и что именно я ее и люблю. Как человека. Настоящего в моей жизни человека. Как того, кто считается самым любимым, кого мог бы любить сейчас, когда в моей жизни больше нет никого.

Я ждал, когда она сможет быть счастлива именно там… а пока я делал это, она уже повела меня туда, начав направляться по другой тропинке, а затем по другой для нас дорожке. Она знала, куда именно нам лучше всего будет направиться… и направиться именно туда, где я не скажу ничего лишнего по пути, как героически буду молчать, желая, чтобы она, как еще тогда, впервые при встрече, взяла бы мою руку и со спешкой пошла… пошла, как начала бежать вместе со мной, таща меня с собой. И я, безусловно, определенно бы не сопротивлялся. Я был готов к этому, готов и прямо сейчас увидеть, как такое произойдет… только когда-то это все же сумеет воплотиться в реальность, чем простая мечта. Самая счастливая мечта. Увы, не сегодня. Однако это ничего не меняло. И это станет для нас двоих не такой уж и длинный путь, для нас обоих ничего уже не значит длинное, как путь, к которому мы стремились.

Все еще впереди. Впереди было все, о чем мы можем только подумать… впереди было все, о чем мы можем только об этом представить. Только не наше будущее. Мы этого не ждали, но вместе с тем закатом придет и оно само. И оно разделит всю нашу жизнь от настоящего к истине. И оно даст Рикке возможность ее разделить, а мне выбрать, какую же из всего истинного выбрать.

Либо то настоящее.

Либо все-таки то истинное.

Либо еще третье, ставшее для нас последней загадкой перед ее завершающим раскрытием.

И я выберу то, что и окажется правильным собственным решением. Именно тот, который завершит все это пришедшей скоро минутой, которая изменит все и вся в наших жизнях не навечно. Та минута изменит наши жизни навсегда.

…

…

< … >

Вследствие чего-то нового или, может быть, первоначального, через посредство всех наших ожиданий, сквозь все наше долгое и терпеливое для кого-то, а для кого-то и нет, время, мы больше не увидим, как все прошлое сможет перед нашими лицами вновь показаться. Я все это время старался о чем-то признаться, никак это не скрывая, рассказать большую частичку себя… чтобы сделать это предисловие таким, каким исторически оно должно быть. Только знаете что… кроме безличия… ничего так и не было. Я все это время добивался чего-то поразительного, чего-то… чего-то лучшего… чего-то того, что даст мне не сдерживать себя и выплеснуть все то, что в действительности должно выйти из меня, то, что должно дать мне улыбнуться без всякой причины себе врать… — этого я желал, когда настал этот день. И не сказать, что первый раз у меня получилось… — у меня так и не получилось это сделать, если не иметь больше в себе секретов. Сквозь все старания сделать что-то простое уже не таким, сквозь все остальное, чем это может являться, ничего не менялось, — временную петлю невозможно разрушить, невозможно разрушить то, что и нам, как и простолюдинам, как тем смертным, для кого жизнь это просто уровень, а после него либо следующий, либо все — конец, так и для того, кто имеет сверхъестественные способности, но все равно жалок перед тем, чтобы не иметь достаточных сил что-либо изменить. Все это не про сейчас… не про наше движение, как мы оба не переставали идти, идти, идти, идти… и не так долго, как Рикки говорила мне, никак не пообещав это, но она никак не обманула меня… — я просто хочу сказать себе, что моя жизнь без всего этого никчемна. Я готов быть безличным и выпускать его, когда мне уже ничего счастливого не нужно, я готов не сдерживать его ни при каких стараниях что-нибудь сберечь, если тому счастью придет опасность — я всегда буду казаться для всех тем, кто навсегда потерял краски жизни, как потерял смысл жизни, и лишь всегда становится лучше… радостнее… улыбчивее… когда передо мной будет то, что и окажется единственным, чтобы это хранить, беречь, ухаживать… и любить.

Ветер только усиливался, ветер становился все больше и больше отдаленным от собственного начала прибытия, а вместе с ним шло и небо, точнее сказать, облака передвигались быстрее нас, а само небо… оно просто было, оно просто отдаляло от нас, отдаляло от самого света и, вновь говоря это, отдаляло… и тогда оно уже не казалось голубым… и сейчас оно быстро менялось. Менялось всевозможное: тогда он подсказывал нам, каждый раз не давая нам отчего перестать смотреть, как только делать, как не убирать свои прелестные взгляды на то, что все это время находилось наверху, через все те же самые сказанные ранее облака, вплоть до самых больших и до самых малых, через все, что еще может быть за ними или под ними… мы никогда не упустим увидеть, как оно ежесекундно становилось особеннее, чем прошлые дни, чем прошлые часы, которые прошли и больше не смогут вернуться к нам или кому-то еще. Это лишь одно нам говорило… говорило, что небо уже не превратится к кусок однотипного холста… он превратится в самое загадочное, что может не каждый день, но в своей жизни видеть, как солнце все уходило и уходило... и оно делало так, чтобы сделать две вещи. Первое — это закончить день, а позже, когда пройдет вечер, сделать ночь и самому набрать сил, чтобы снова, как ни в чем не бывало, прийти снова и так каждый день. И второе — сделать это красиво.

Появлялось все больше теней, все то, что было раньше осветлено, больше не было таким — все прекрасное… лишь оно оставит невидимые лучи, которые не даст ему раз за разом и раз за черт возьми разом светить, пока не наступит полностью темнота. Мы ждали одного, не того первого выбора, который итак придет… сейчас, не понимая, в каком месте окажется наше будущее, которое будет стоять перед нами… передо мной… и перед Рикки… мы оба ждали того второго выбора, который вместе с первым, но тот придет с опозданием, покажется перед нами. Никак по-другому, как именно покажется перед нашими лицами… и перед нашими глазами, когда мы успевали к тому месту, куда же она меня ввела… только вместе с этим успел прийти и то начало, которое являлось тем самым вторым значением. Мы этого не особо не замечали, направляясь только вперед и свои очи туда же. На небе уже не было ничего особо светлого… — на небе теперь другие оттенки цветов. Хоть солнце светило, половина всего, что было всегда осветлено… мир уже будто потемнел… а небо все еще оставалось таким светлым… как прощальные краски и расцветки. На небе уже виднелся заход. На небе уже пришел закат.

Да. Именно он. Именно тот закат. Именно то, что мы ждали и что мы проговаривали недавно, но я не хочу это не повторять. Он был еще светлым, летним и ярче всех предыдущих закатов, был еще в раннем начале, никого не ждал, как уже заставлять солнце по назначенному времени склоняться перед нами в последний раз, покидая нас, чтобы вернуться обратно уже в новом рассвете… когда наступит новое утро… когда наступит новый день, поистине тайн и неизвестности. Тот день настал сегодня… тот, когда наша жизнь уже не останется прошлой… как тогда… те годы назад, когда Рикки потеряла своих родителей… потеряла своего папу и маму… так и я потерял их, но потерял при этом все. Но кто скажет что-то, что то значение не придет завтра? Завтра… когда уже не будет чем-то особенным? Мы этого не узнаем. Потому что ничего значимого уже не будет существовать. Мы всего лишь знали не так много, как просто знали… знали, что мы ничего не хотели знать… мы целый день старались что-либо понять… я хотел что-либо узнать… Рикки хотела весь день, с самого начала и с самого конца, что-либо узнать… и она узнала больше, чем это что-либо, чем это что-то… чем еще что-нибудь в таком случае… — это уже никак не повлияет, что закат стал забрасывать начатые розовые краски теней, как, проходя между домами, проходя между строящимися деревьями… на каждое мгновение таких мелочных миллисекунд я краем глаза видел, как солнце было отдалено от всех облаков, которые уже ни в коем разе или образом не превратятся в тучи, как само небо… превратиться в ночной дождь. И даже в ночной ливень. Мы понимали, как те лучи успевали попадать по нашим глазам, понимая еще то, что солнце все еще светило так ярко, как не может остановиться. Проходя через все, что оказывалось с разных сторон… я видел… видел… видел все то, что и раньше видел… и сейчас я видел… как Рикки старалась все быстрее и быстрее добраться до своего пункта назначения, чтобы мы наконец сможем дойти… и казалось, что оставалось еще чуть-чуть. Еще так мало.

Скоро придет темнота. Очень и еще как скоро. Ведь благодаря нему мы и сможем увидеть самый яркий… самый затемненный при этом и самый прекрасный вид, окруженный всем открытым небом. Мы все шли и шли, шли и не пытались остановиться, мы просто шли… шли и шли… и я чувствовал, как мы уже были близки, как уже через некоторые сотни шагов мы окажемся наконец там, в том месте, не представляя, что же может оказаться, где Рикки была убеждена всему и знала… что не просто так она выбрала его, но одновременно чувствовал, как почему-то мы еще были так далеки от правды, которая ждала нас… ждала, чтобы мы пришли… И каково его впечатление, когда ему не пришлось долго не только нас ждать… как его попросту уже не быть там, как дождаться нас… а все остальное, что не будет ею предсказано… мы сделаем это сами. Сами создадим себе будущее и будущее время, чтобы там на что-то решиться, как просто посмотреть. И спустя время… когда нам пришлось обойти некоторые кусты, протяжные в недолгий следующий путь деревья, в следующее значение еще того, что было и многим… нам оставалось лишь спуститься в небольшой отступ, всего только напросто сделать малый прыжок и приземлиться на пол… и попасть в совсем новое для меня место, не знающее всю жизнь, сколько бы я тут не ходил. Но даже не делая этого… не делая тот отступ… от него не было никакого смысла. Он был не нужен, когда касался вопроса, чтобы понять, что же это было за место… и я все-таки осознал, что это было. По-настоящему осознал. Все мои догадки, все мои приближенные предположения… — что это было на самом деле? Я думал о многом, мои мысли не могли быть пустыми, но не никогда не находясь в разных чудесных местах… мои мысли разбросали лишь малые и незначимые вещи, чтобы это как-то представить. Это просто были настоящими лживыми представлениями… то место не было чем-то обычным… я всегда любил прогуливаться, его я впервые видел, сколько бы я не старательно не прогуливался… — все это время я был далек от него, чтобы однажды посчитать, что это будет самым безупречным местом, чтобы в нем быть и чувствовать каждое от него самое прекрасное… и видеть, как все будет распускаться. Это не было никаким примером тогда из моих знающих мест обрывом, даже близко не так… это не было просто открытое место, чтобы иметь в себе простую траву… и больше ничего… — это было уже не такое простое поле нераспущенных одуванчиков. Это было необычное для представления поле нераспущенных одуванчиков. Белых и прекрасных.

Распределяя каждый цветок своими лучами уходящих лучей… все освещалось ими. Теми лучами и всем солнцем, смотрящий именно на все распределенное поле… не оставляя никакое место или территорию с тенью. Все светило исключительно туда… все-все, что там было, не осталось без яркого, самого осветленного и самого освещенного солнцем внимания, где в нем, в самом безупречном поле цветков, можно ходить, можно лежать… можно делать все, ибо это было никому не нужное место, как просто участок сущей земли… и тех нераскрытых и еще не пожелтевших растений, как простых и самых пушистых летучек. Вот что имела в виду Рикки про свободное небо… вот что она имела в виду, когда говорила, что лучше самому это все увидеть, нежели что-то ждать от ее собственных слов. Вот что она имела в виду про то свободное пространство наших действий и решений.

Это было неописуемо красиво.

— Ничего себе… — это были мои первые слова, когда мы все-таки добрались до этого места. — Эт… это ты про него говорила?

— Угу. Такое простое… а такое прекрасное.

— Ну и ну…

— Вот видишь, я же говорила, что твои глаза не смогут обмануть)

— Я особо умел соображать все невообразимое… но даже не мог на секунду подумать об этом.

— Поэтому лучше самому все увидеть, чем сто раз это представлять. Поэтому наши мысли… это про они. Самое прекрасное, о чем мы можем только помнить… если мы это сможем своими глазами запечатлеть.

Рикки сама не могла не посмотреть на все это, чтобы при этом так счастливо говорить, она не была здесь, как просто знала, что это место всегда было доступно для всех в такое прекрасное время, как особенно в летнее.

— Я всегда мечтала, чтобы наконец оказаться тут хоть рядышком… как ты, но с одуванчиками можно много разного делать. Это те цветки, с которыми можно хоть что-либо или как поступать… но все равно они никогда не станут меньше. Через время они снова вырастут… и так быстро. Не хочу уже представлять, как долго время хотела пройтись по ним, которые будут передо мной, быть возле всех окруженными… чтобы вместе с ними оказаться в такой особенный час и в такое особенное время.

— Значит, ты теперь их обожаешь?

— Кого? — она повернулась на меня, не поняв моего вопроса.

— Про одуванчики.

— Если есть возможность здесь оказаться, это уже не значит, обожаю ли я их или нет. И почему ты сказал именно теперь?! Вдруг я раньше их любила и сейчас просто даю себе возможность снова вспомнить о них?

— С твоей единственной малиновой лихорадкой не поспоришь.

— Какая еще малиновая лихорадка?! Что за глупости?! Напридумывал тут и теперь тут такое говоришь!

От ее возмущения моей первой реакцией стало то самое хихиканье.

— Ладно уж. Можно об этом позже поговорить.

— А лучше никогда! Делать нам нечего, как обсуждать фиг пойми что?!

— Лучше не стоит тратить каждую секунду. Не забывай, ради чего мы сюда добрались. — я посмотрел на небо. — Тут закат уже начался.

— Он пока что не такой. Это лишь его не такое уж и запоминающееся начало.

— Ты же сама хотела «от самого начала и до самого конца» посмотреть на него. Или уже передумала?

…

— Раз так сказала… значит… тогда и в правду нужно поторопиться.

— Куда? Мы так пришли, куда нам дальше?

…

— Ты… ты хочешь все пропустить?

…

— В смысле?

Я еще успел тогда сглупить и не понять, в чем же заключался смысл ее осознания, почему она все-таки захотела туда. Рикки сказал больше ни слова, подойдя ближе к тому отступу… он был и в правду маленьким, как сделать небольшой прыжок и приблизиться к тому полю… и она его сделала, и оказалась там... лицом к лицу тому, насколько же там было много тех белых и еще нераспущенных цветков. Они были крохотными… но такими, какими и простыми словами, уже сложно сказать.

— Тебе стоит понимать. Это место на то и прекрасное, чтобы быть именно в нем, а неподалеку)

Глядя на нее… она перестала на меня смотреть, Рикки уже ничего не ждала, когда была напротив тому, чтобы пройтись по ним. Она повернулась полностью вперед, сделала первый шаг, оказалась еще ближе к ним, затем еще, еще, еще, еще… и как-то это, по ее мнению, быстро произошло, как, уже не собираясь остановиться… она со скоростью прошлась по немногим цветкам и очутилась там, когда, делая каждый шаг, те одуванчики распускали свои семена по всему небу, делая его намного оживленнее, отчего она смеялась от радости, понимая… нет… уже осознавая, что ее небольшая мечта воплотилась перед собой, как она радостно кружилась перед всем, что ее окружало, и что она радостно разбрасывала, помогая при этом своими ручками их поднимать… и больше ничего, как поднимать. Она не знала, как поле могло быть чем-то еще прекраснее, как просто смотреть на закат… — ей не пришлось о чем-то задумываться, как ей начало нравиться, как она провоцировала их подняться наверх, и как множественная пыль, как многое, что готова так летать долгое время, ее окружать. Рикки улыбалась, ее улыбка… она… она была счастлива… но не была так настолько, когда я все еще оставался там, около того отступа, не идя к ней, и просто глазел на нее, как ей все это нравилось… когда она легонько, шаг за шагом, шла по ним, повернулась ко мне вдали и, сложив руки возле рта, увидев меня там же, прокричала:

— Ты собираешься дальше там стоять, или же все-таки спустишься? Здесь не только красиво, но и безупречно!

Тот голос, кричав на весь свой повышенный голосок, оказался не таким громкий, который шел ко мне, как если закричать передо мной. Она ждала меня… а еще просто тут стоял, и я сам не понимал, почему я не сдвинулся с места, почему же я просто ничего не делал, как сделать все то же самое, что от меня ждала сама она.

— Эх, Рикки ты Рикки.

Оставлять ту дуреху одной, чтобы она без меня продолжала веселиться… — да какое это для нее веселое время? То веселье шло, потому что ожидала, когда же оно продолжится со мной, и я сам не ожидал чего-то другого от нее увидеть, как тот вдох стал для меня самым спокойным, от которого после я не посмел не улыбнуться не только себе, но и как идущему моему направлению. Я сам, как по примеру Рикки, сделал пару шажочков вперед, сам оказался возле отступа примерно двадцати сантиметров от низа, сначала посмотрев на него и также продолжив на него смотреть, пока сам не сделал тот малый прыжок, ставший на самом деле самым простым, чтобы его сделать. Я ничего не почувствовал, но лишь оказавшись около поля, не окруженной листвой от деревьев и прочего… тут было намного светлее. Тут… тут уже не было того, что могло это заграждать, и теперь, находясь нигде больше, как только там, первое, что я почувствовал и увидел, — перед нами прошелся ветерок, и все семена одуванчиков, которые еще оставались на ветру… стали улетать… улетать вправо, как Рикки, чувствуя, как собственные волосы направлялись туда также, чувствуя вместе с этим, как многое, что она распустила, пролетело мимо нее и дало ей из-за этого опустить взгляд вниз и закрыть глаза… чтобы через пару секунд, когда ветер утих, а все улетело, открыть их снова, вернуть глаза на меня… и еще искренне улыбнуться, увидев, что я оказался еще ближе к ней, как тогда, хоть мне еще оставалось свершить другие небольшие шаги вперед.

Я сам невооруженным глазом видел, как она остановилась что-либо делать, как ждать моего полноценного прихода, как ждать, когда все же я начну идти и идти, а она на это смотреть и смотреть. Если так и будет, то я направился к ней, только не так, как она первоначально сделала, — вместо тех поспешных выводов я отбросил их и просто спокойно шел к ней, пока она все это время все еще ждала меня, все еще ждала, все еще и еще ждала… когда я подходил к ней и делал это не так быстро, как она сама слегка дальше отошла от того, где этого поля больше перед ней не было. Сама Рикки не хотела ничего не начинать, не хотела ничего… когда я не окажусь рядом с ней и то, как я чувствовал каждый нетронутый еще мной одуванчик, я просто шел к ней… и очень долго.

— Давай быстрее, что как медленный! Они не кусаются.

— Делать мне нечего, как бояться их. — от такого понимания мне внутри самому стало смешно.

— А как будто это так!

— Я просто не тороплюсь.

— А кто говорил, что нужно…!

Остановившись в своем смущении… она остановилась сама, без чего-то, хотя что-то и было. Она не так особо быстро заметила, как все же мой шаг увеличился, и я дошел до нее… встал перед ней, где теперь, как близко-приблизко, наши взгляды оказались в пару сантиметрах друг от друга… и, взяв ее за собственные плечи, это дало ей остановиться что-то уже мне возмущенно проговаривать. Она еще как ахнула, еще как смутилась, никак не соображая, что я все-таки делаю… но ответ оказался самым простым.

— Знаешь, я хочу с тобой быть откровеннее.

— Ч… чего…?

— Ничего личного, Рикки... всегда хотел такое сделать.

Успев меня еще спросить… она так и не понял… — что же сделать? А вот что. За ее намерения ускорить меня, за ее глупости, которые еще хранятся в ней, как просто понимать, что она дуреха, я действительно хотел сделать одно… когда пришел такой замечательный шанс. Держа ее за плечи… что я мог сделать другого, как их не отпустить… и что-то сделать? Я их не отпустил, мои движения толкнули ее назад, и, точно, как вообще не ожидая этого, она этому легко поддалась и сама от ошеломления уже распускала руки, упала на пол, и, к счастью, понимая, что я сейчас делал, она никак не могла пострадать. Гипотетически, те мягкость всегда спасала от такого, а то, что их было ничего себе как много, та глупышка просто упала на те прелестные одуванчики, что и получила самое мягкое приземление, которое ей никогда не представлялось.

Она еще пару секунд так валялась… когда все же поняла, что же я имел в виду в своих же словах. Она быстро привстала.

— Ты что себе позволяешь?!!!

Даже не спрашивая бы меня об этом, как бы ее возмущение не кипелось внутри нее, мой искренний и самый долгий из всех смех, как недавно ко мне пришел, когда я ее толкнул, и как увидел ее ошеломленное падение, так и продолжался, видя, с каким лицом она это делала и то, как сейчас она полностью легла непонимающе на поле. От этого не то что нельзя было сдержаться, тот хохот нельзя уже остановить. Я ей ничего не ответил — мой смех все ей сказал за меня.

— Ах так уж расхотел?!

Я продолжал ничего делать, как не удерживать в себе силы не прекращать это… и, возможно, сделал небольшую ошибку, когда продолжал это совершать. Закрыв вместе с этим свои глаза и держась за свой живот, неугомонно не переставая смеяться… я все же услышал ее вопрос и его значение, что после таких слов должно произойти. Я слишком долго не открывал глаза, как от удивления все-таки остановил в себе то, что непрерывно и по-настоящему искренне во мне шло… и открыв их наконец… Рикки не лежала, как я в последний раз видел… а уже стояла возле меня, чтобы сам от неожиданности никак от этого не среагировать, как она изо всех своих крохотных сил приблизилась ко мне и сделала сама в ответ то, что и я ей сделал тогда ранее. От ее толчка… я как будто и не сопротивлялся, принял то падение также мягко, как и она, хоть непонимания. Было меньше… но все равно оно было, чтобы не понять самому, как же быстро это произошло.

— Ну что? Понравилось?!…

Не меняя в себе никакие факторы, Рикки хотела начать вновь и уверенно на меня возмущаться… только, все это время еле-еле сдерживая в себе само хихиканье, превратившееся больше, чем это, она также не сдержалась, как сама сначала слабо, а потом тоже с такой же силой и без остановки, как и я тогда, начать смеяться, убирая вместе с этим из своего правого глаза слезинку смеха, которая неожиданно так быстро пришла.

— Это на самом деле приятно было сделать)

…

Знаете, начав эту борьбу… как тому, кто никогда не любил заниматься прочей ерундой… я воспринимал такое ощущение в те секунды… знаете… как? Как настоящий повседневный дурак, который Рикки во мне создала. И знаете еще то, что это значило? На этом я не остановился и уже за небольшое мгновение придумал план, как ей отомстить. Я сам слегка привстал, собрав из многих недалеко находящихся одуванчиков, когда это сделать было гораздо проще, чем в другой манере сделать это, отдаваясь наружу так легко в распускании, я собрал все в большой комочек, встал, когда все еще сидела в приподнятом колене, и направил все это в ее сторону, отпустив их.

— А как тебе это?!

Они мгновенно, как семя за семей полетели к ней, отбросив тогда еще сильнее, как сотни одинаковых маленьких пушистых палочек одуванчиков полетели к ней, как ей ничего не оставалось, как отвернуться от них, и самое главное при этом — не переставая смеяться. И то время, когда она отошла назад, моим следующим планом оказалось приблизиться к ней и вновь повторить то, что я тогда впервые сделал… только и Рикки не была такой несмышленой, и сразу среагировала на это, как ответила мне тем же, за пару секунд успев навестись своими ладонями на вышки цветов (проще назвать их пуховиками) и самой собрать в размер, как кулак, столько же семян, и, не теряя мгновения сделать это, бросила их на меня в ответ.

— Получай!

Я снова сделал также, она также снова повторила, затем еще, еще… и мы уже не понимали, зачем мы только и делали, как разбрасывали их по всему небу, когда они были на каждой миллиметре наших глаз, когда многие опускались, когда многие, наоборот, поднимались, и когда другие вовсе летели в разные по горизонту стороны. Все небо перед нами превратилось в летевший хрен пойми куда уже пух, а мы все это время не переставали смеяться, как попросту выжали из себя его, сам смех, но не особо успокоились.

— Ну хватит-хватит уже. И так понятно, что я победила!)

— А мы на что-то боролись?

— Ну не начинай. Прими поражение с достоинством! Прими победительницу, как настоящую королеву!

…

…

— Королева... значит… говоришь… Хорошо, я принимаю твое высочество.

От того, что я принял это, Рикки удивилась.

— Ч… чего?

— Ты победила. Признаю. И для такой победительницы нужен особый победный приз.

— Ну что же ты… не нужно этого)

Наклонившись вниз, я сорвал несколько еще целых одуванчиков. И, держа их, я направился к ней, отчетливо их показывая, как спокойно их преподнес ей.

— Еще как нужно. Пусть это будет для такой безупречной повелительницей сил всех цветов наградой за победу.

…

— Глупышка)

Такая доверчивая, смотря на меня… еще как дала себе изначально сомнения, что так просто что-то признать в ее пользу я не мог… однако Рикки так и поддалась мне. И не нарочно. Я никогда бы не принял ее глупость за такую простую победу. Так легко сдаваться я не собирался. Я ничего с этими одуванчиками не сделал… как просто подул на них, и не зря тогда я выбрал именно целые, когда тот пух сохранился в них… и все семена, благодаря моему искусственному ветру из рта, не заставили что-либо сделать другого, как они полетели к ней.

Она осознала мой обман, мою заигранную фальшивую игру эмоций и мой злодейский маневр.

— Дурааак!!!

— Вот теперь можно считать наш бой завершенным)

— Может, ты выиграл его… но не никак саму войну!

Несомненно, сделав это, остановиться на это она не могла — и мы могли так продолжать настолько долго и по-детски, сколько бы нам еще влезет, и спорить, кто же был прав, а кто все-таки нет… уже было бессмысленным. Никто уже этого не поймет из нас двоих. При первых секундах, когда мы оба оказались здесь, на поле, мы без иных слов занялись тем, ради чего мы все же сюда добрались. Все это оказалось цепочкой неожиданных событий, которые дали нам приподнять еще сильнее улыбки, но потратить на это время и особые силы. Нам обоим понравилось, и как бы то ни было… все это не может долго продолжаться.

— Все же я предлагаю нам остановиться. Подурачились и хватит.

— После этого ты предлагаешь остановиться?!…

Понимая, что простые слова не обойдутся без чего-то еще, я преподнес ей собственный мизинец, сделав это не ради того, чтобы простить друг друга за что-то, и не за то, из-за чего она продолжала настаивать в своем возмущении, а сделать простую ничью, приняв неровный бой таким, как он и остался.

— Давай как прошлый раз. Мир, дружба и жевачка.

…

Прошлый раз… Рикки понимала, о чем я. Она же так мечтала закончить нашу вчерашнюю игру, из которой никто не вышел победителем… и знаете… сколько бы она не мечтала, как она до конца одолеет меня… ничья останется такой ничьей уже навсегда. А сейчас… оставив все в нас, нужно заняться чем простым, как уже повседневнее и не так по-дурацки. Она не так охотно, но, понимая, что делать уже нечего, все-таки приняла тот факт тем самым мирным фактом, останавливающий наше недолгое и нескучное сражение.

— Если мир… дружба… то ладно уж… — пусть будет тогда и той жевачкой.

Она приняла то заявление также, как я хотел его сделать, и, соединив своим мизинцем с ее, мы их несильно подняли, и позже вовсе опустили вниз. Мир есть мир. Мы оба успокоились, и удивительно казалось, как тот смех, который не переставал тогда идти… пропал, как без него все уже стало тихо и… и умиротворенно. Те семена… тот пух… он продолжал оставаться на воздухе, мы краем глаза смотрели на него, ничего пока не говоря друг другу, как тот самый ветерок, которого мы не чувствовали или слегка его ощущали, направлялись вместе с тем, что не особо коснулось летящего перед нами.

Здесь не было никого, здесь уже не будет никаких посторонних людей, как только мы… как только свет… как только эти лучи света… и само место, в котором Рикки не боялась ничего: ни высоты, которого не было… — она уже ничего не боялась. Если тогда, если можно представить, что мы могли сходить не сюда, а в тот самый обрыв… то и становится таким неопределенным, что такого открытого в нас смеха мы бы не получили друг от друга. Я не зря об этом говорю — слышать ее искреннее хихиканье, ставшее больше, чем просто она могла передо мной хихикнуть… это стало не то что прекрасно в это время слушать… но и понять, что она сама не понимала, почему она чувствовала что-то новое… что-то… что-то двойне приятное, когда сама слышала то, что редко и так мало произносилось мной, или то, что все время жизни не выходило из меня. Рикки и в правду была готова от него смущаться, ведь ей всегда было сложно что-либо новое видеть или слышать от меня… и тот смех… и именно из-за него она могла вновь легонько от него покраснеть… — только она сама, по большей части, не понимала, почему это так и не произошло. И не хотела понимать. Она точно бы не услышала его, если бы тогда не сказала свое мнение, а как вы знаете — оно бессменно будет самым отличительным в приоритете всех мнений. Это поле… она действительно прогадала местом, от которого мы только и делала, как восхищались. И спустя время, осмотревшись намного лучше, мы в этот промежуток времени, когда занимались лишь одним, как попросту дурачились, не слышали, как все это время около тех деревьев, где находился тот отступ и откуда мы добрались досюда, пели птички, и делали это очень даже красиво, а вместе с ним и звук ветра, создавая небольшой шум от всех листьев и не только тех деревьев. Тут было многое, но самое главное из всего — это свобода. Нас ничего не окружало: ни высота, ни еще каких-то барьеров… ни другого еще какого-либо чего.

— Мне по-настоящему повезло, что я знаю того, кто знает такие чудеса света.

— Не бывает чудесных мест, Кайоши.

— А что тогда бывает?

— А как сам думаешь?) Я вот понимаю, что всегда… всегда-превсегда бывают только не это… а все же хорошие намерения сделать его таким. Поле так поле, одуванчики… на то и одуванчики, и мне кажется, — Рикки посмотрела на все разбросанное на небе. — Что мы чууутельку намусорили здесь.

— Не называй процесс природы так. Думаешь, что так не должно быть?

— Ну не знаю… а что ты хотел этим сказать?

— Ничего особенного. Просто это, если что, называется для твоего научного понимания — диссеминацией.

— Диссе… чего? — она посмотрела на меня.

— Диссеминация. Это когда кроме распущенной функции диаспоры ничего не могут.

…

— Чего? — продолжая не отводить свои глаза от меня, Рикки ничего из всего все равно не поняла.

— Простыми словами — естественный процесс распространения семян или спор растений. Как видишь… — я посмотрел на небо, а затем на падающих рядом с нами и еще дальше того, что я имел в своих слова виду. — Скоро это поле станет еще больше тех прекрасных одуванчиков... только не таких.

— А каких?

— Каких еще, если не желтых?

— Это чтобы они такими появились?! — она говорила про те желтые, всегда желая видеть их не такими. — А я то думала, что те сразу пушистенькие цветочки… :(

Рикки слегка расстроилась. Но я сразу продолжил.

— Они поначалу зацветают такими, а после отцветания желтые лепестки опадают, и образуется белый пушистый шар из семян. Так что, по большей части, то, что перед нами, это никакие, увы, цветы.

— В… в смысле не они…? — она, точно этого не зная, еще как удивилась. — А что тогда…?

— Простые семена.

…

— Что… реально…? — Рикки от такой правды… на самом деле еще более расстроилась.

— Это уже будет шарик из семян, и, как правильно нужно их называть, — парашютики.

— И как тебе влезает столько ненужных знаний…?

— Простой курс биологии. Но раз такая незнайка, как ты, не хочешь это принимать — это все равно не повод не называть тебе их, не так всерьез, простыми белыми цветочками.

— Правда…?

— Совершенно верно. Сколько тебе влезет. Удивительно, что они все одинаковые, как просто смотришь на них, распускаешь их по всему дальнейшему полю и смотришь, как они падают… падают… и вот так медленно падают.

Я много раз их называл так, как не охотно уже самому назвать иначе — метафора, ничего другого не будет уже. Простой перенос истинного значения в простой метафорический. Хоть Рикки узнала больше, чем тогда знала, называть их теперь не такими цветами… сложно, как самой ей этого не хотелось.

…

Это было классным местом, чтобы здесь многое сделать… только когда то многое от меня уже сделалось, у меня появилось столько уже идей, как можно тут провести время. И не просто провести.

— Ты все это время знала о нем… об этом месте… и все это время об этом молчала?

— Я же тогда говорила — хранила его непосредственно для такого лучшего момента. Я не могла сделать это, чтобы захотеть воспользоваться им просто так, мне… мне не хотелось этого. Сегодня… он будто говорил мне, что я сделала все правильно. Может, все-таки стоит извиниться, что и в правду долго хранила его в секрете. Прости, Кай…

— Ну и дуреха ты. — я дал ей щелбан. — Если у тебя были причины скрывать это… то я не могу тогда что-то говорить против, а ты, Рикки, точно не винить себя, что так позволила себе сделать.

— Можно же было обойтись без него, в такой прекрасный момент!

— Без слов?

— Ты сам отчетливо понимаешь, о чем я говорю!

…

— Без искренних мыслей что ли? — я продолжал то ли специально, то ли на самом деле не понимать, о чем она.

— Я же четко говорю про твой дурацкий щелбан!

— Оскорбляя его, ты оскорбляешь мой палец, а значит — оскорбляешь меня самого.

— Ну уж простите, мистер дурак, что задела ваше великолепие!

— Ну уж тогда простите и меня, месье, что, каким бы не был сейчас особенный или значимый момент, это не дает тебе возможность уходить от своих совершенных последствий.

— Нет, вовсе не так!

— Бла-бла-бла… что ты там сказала?)

Это ее рассердило. Особенно это повторившее три раза подряд слово, что она забыла об одном, что мы с ней заключили.

— А знаешь… я вот так подумала… Я передумала!

Незаметно удивив меня, не сразу дав себе понять, что именно она передумала… я быстро догадался… точнее сказать увидел, как Рикки резко стала ко мне приближаться и вскоре набросилась на меня, дабы сначала дать мне снова упасть на землю, а потом, не давая мне попытки встать, меня пытать — по-дружески, а никак не по-настоящему.

— Врешь, не уйдешь!

Напав на меня, все ее желания достичь этого… к ее огорчению, не получилось — она сделала это быстро, уже представляя, что сделает со мной… она не точно не ожидала, что смогу так быстро увернуться от ее намерений, что теперь, думая, что сможет оттолкнуться от меня, сейчас перед ней была сплошная пустота и еще ниже — сама пол и сама земля с одуванчиками. К счастью, какой бы она была дурочкой, упасть я не дал ей — я сумел дотронуться задней части ее сарафана и стать держать ее за нее, не давая ей приземлиться снова вниз.

— Иж как задумала. Разрушить нашу клятву.

— Никакая это не клятва! — все еще вися так, она только и делала от возмущения, как распускала свои руки в разные стороны. — Ты сам напросился!

— Уже не стоит этого, Рикки.

— Нет! Еще как стоит!

— Может, отпустить тебя?

— Только попробуй!

Сказать честно — после таких слов я был готов это сделать… но… в один момент… я этого не сделал. Такое резкое решение пришло ко мне с тем… что дало мне прекратить с ней дурачиться и уже быстро понять, ради чего с самого начала мы сюда пошли. Все же, недолго так ее держа, ту руку я направил назад, отчего Рикки без проблем не упала, а уже стояла на ногах, перестав держать ее за собственных сарафан.

— Ну и дуреха ты, конечно.

— Дурак! — она, удивительно для меня, сказала это прямо в лицо, когда мы оба были чересчур близки друг к другу.

— Хватит тебе. И мне уже кажется, что мы хорошо подурачились… что ты даже забыла самое главное.

От моих якобы видных намерений продолжить что-либо ей доказывать… такого больше я не сделал, и она, не представив, о чем я сейчас говорил, сама застыла и смотрела на меня. Самое главное, безусловно, можно понять, о чем все-таки я… но если она того не поняла… то и придется мне заставить уже не понять, а увидеть. Мне ничего не оставалось сделать, как теми освободившимися руками держать своими кончиками пальцев ее лицо… и знаете… когда я притронулся к ней… Рикки всего лишь смогла засмущать в себе свои смущенные румянцы, при это самой никак не отчего засмущаться так же сильно, как от многого тогда. Она продолжала смотреть на меня, продолжая делать это вместе со своим удивлением… и с тем неполным смущением, как вновь к удивлению, что то чувство скованности пришло к ней так быстро… но так спокойно… — однако не ради этого я захотел это сделать, дабы ожидать чего-то на ее лице привычного. Я сделал все не до конца… и поэтому я повернул ей голову для нее влево, чтобы самому показать ей, что некоторое малое время я хотел этим сказать.

— Вот это.

…

Не сразу найдя в себе силы дать силы понять, зачем я это все же сделал… все оказалось простым… и самым важным для того, чтобы это уже не понять, не осознать… — а признать, как ее глаза… как ее зрачки уменьшились от шока… когда она уже не признала, не осознала… — а просто поняла. Все это время, когда от одного действия произвел хаос… мы забыли о самом главном. О том, почему же мы тогда решились еще на дороге ничего ждать, как начать следовать по ее маршруту… о том, какова была настоящая причина, почему мы здесь, а не в другом-любом месте, и почему мы действительно в таком часе находились. Мы забыли о том, ради чего тот день должен закончиться. О закате. Лишь повернув случайно на небо… туда, где уходило солнце… мы заметили, как он уже настал. Тот закат стал более темным и красивее… мы перестали его ждать, как попросту перестали считать, что вот-вот скоро он придет… — он дал нам о себе напомнить, что он наконец пришел… и он дал нам сделать то, что не особо я… но Рикки сделает. Она больше не сможет убрать от него взгляд. Она его увидела… и она от него же застыла. Она от того пришедшего шока ахнула, что именно я хотел ей показать… и что же она увидела.

— Не может быть…

Я отпустил ее, перестал ее как-либо вовсе держать, больше не притрагивался к тому, что оказалось настолько мягким, как попросту оказалось самым приятным, что я мог тронуть на ее лице, сам сделал шаг назад… как повернулся полностью к той стороне, где было все. Облака продолжали идти, порой они не давали многое заметить, но даже сквозь них… все было видно, они будут так всю ночь находиться над нами, не понимая, уйдут ли они или нет… или вообще… уходят ли они в полнолуние… или попросту остаются? Тот вопрос не был дан нам прямо сейчас… Рикки просто не могла ни о чем больше думать… ни о чем не представлять, как и я, в том малом числе, ничего внутри себя не ответил или не дал этому ответ. Я мог хоть такие глупости говорить и говорить… только от них не будет никакого толка по двум причинам: зачем это мне надо и вовсе… услышит ли кто-то из нас двоих это? Я могу говорить все, что захочу, только сам не пойму, что я сам ничего не хочу от себя слышать… как просто то, что хрен пойми произнес и ничего не услышал.

Все ее мечты… все ее воображение об этом… прямо сейчас показывались в ее собственных глазах… видя… любуясь… как… как… как все же он пришел. Она успела на него, давно еще как успела. Рикки успела увидеть то, как уже не просто голубое небо с слегка видящим ярко-желтым оттенком шло сверху… а уже с другими… как с теми, о которых я еще не говорил цветов… которые еще не были сказаны, но прямо сейчас показаны… и их… их было очень много. Красно-оранжевый… розовый… золотой… лиловый… сиреневый… голубой и тёмно-синий конец, который все становился темнее и темнее… преобразовалось в грань нереального, чтобы… чтобы просто представить это как простую нарисованную картину… но нет… — это были настоящие цвета, которые она в ту истинную секунду всего только истинного и еще много чего видела. Это она все долгое время хотела объяснить, что значит успеть на сам закат, а не его раннее начало.

— Мы сделали это… мы… мы… успели…

— А ты могла его пропустить. Вот так глупо.

— Ни за что… этого не могло быть. Я никогда не поверю, что вот так быстро…

Ее глаза целенаправленно не намеревались что-то увидеть другого… они хотели видеть лишь одно, чтобы было перед ним. Те цвета, не повторяя их снова… они становились все ярче и ярче, как только она сможет напрямую на них посмотреть и начать видеть, как что-то в них редко блестело, те свечения… исключительно те, которые шли к нам наверчу… которые никак не останавливалось, но для Рикки это было поводом все больше и больше… все дольше и дольше… и все дальше и дальше смотреть на него… что не скоро может уйти, как бы она не боялась. Она боялась лишь одного — не заметить, как он наступил. Нет ничего уже лучшего, как после всего лучшего, всего радостного и от смеха веселого… наступить на новую ступень эмоций, как попросту не сдержать их от увиденного.

— Как же это прекрасно… я… не могу снова сказать себе что-то еще другого… я… й… я…

— Тебе стоит, раз теперь твои глаза не врут тебе. — все еще заикаясь передо мной, я остановил это в ней.

— Я… я и в правду не знаю, как мне смотреть это без чего-то открытого в сердце… я… я готова снова расплакаться… готова понимать, что это стоит того… чтобы перестать это держать в себе. Это… это невероятно красиво… я… я не могу без этого…

— Тебе стоит все же не делать этого. Снова же потом придется тебя успокаивать. Вот что ни говори, как будто прямо сейчас открыто призналась, что хочешь этого.

…

Она ничего не предприняла моим слова… как сделала лишь одно хихиканье, не отводя взгляда на то, что так и не сможет отвести без серьезного вмешательства.

— Тебе и не придется что-то делать, Кайоши. Все это… уже не имеет никакого смысла. Те слезы… они прольются совсем по-другому, они… будто будут предназначены для этого случая… чтобы… чтобы… чтобы гордиться этим. Да… гордиться… им… именно это делать, чтобы… чтобы… чтобы ждать этого всю свою жизнь…

Рикки сделала пару шагов вперед.

— Пойми меня, пожалуйста, вся моя жизнь… — это сплошная боль, вся моя жизнь… — это сплошная неудача… вся моя простая жизнь… — это попытка доказать себе, что все это не так… но нет. Вся моя жизнь… это… это… это… это стать наконец, сквозь все трудности, сквозь все преодолимые препятствия… счастливой. И сейчас… в ту секунду… я… я не могу сдержать в себе то… что и говорит, что я… я… я стала счастливой. Я… я стала на самом деле такой…)

…

Перед нами прошелся вновь ветер. Он никак не поменял траекторию, по которой все стало лететь в одну отдаленную сторону. Он ничего не сделал особого. Как быстро я сказал про него — так и быстро про него не сложно не забыть. Она говорила это с душой… если хотела призвать в себе какое-либо собственное или чужое сопереживание… она хотела лишь всем этим сказать, что ничто уже ей не поможет успокоить или дать по-новому понять свою же жизнь, которую она все это время мне показывала. Все это… — это было каждому давным-давно давно известно, почему это так… и что же я изменил. Она стала счастливой… не потому что только увидела его — это манера не говорить полностью обо всем поистине важном, когда говоришь об одном, не так по-настоящему ужасна… Рикки просто намерена открыто признаться мне, что для нее значит те краски, пролитые вверх ногами, и словно те успевшие высохнуть оттенки всех не угнетающих цветов заката. Они значили ей… показывали и говорили… что и хотела вместе с этим все это… — это и есть та частичка небольшого счастья, которого она хотела в себе, как после трагедии и всего одинокого в себе иметь… как просто вновь вернуть себе. Она уже не была одной… и могла догадаться, что у нее стало получаться благодаря тому… кому не все равно на нее и на ее жизнь. Если я смогу когда-то повторить такую мысль… — знайте, я не случайно так сделаю.

Такое прекрасное перед нами… — сказать уже напрасно, для меня не было таким прекрасным, как в тот миг для нее. Это стало так не потому, что я не понимал истину, как она… — это не могло быть для меня самым прекрасным, чтобы видеть и говорить, что прекрасного на свете больше не будет… — я… я не могу так сказать. Тот закат не будет никогда для меня лучше чего-то другого, чего-то недалекого от меня… чего-то находящегося поблизости… очень и очень близкого около меня. Я не смотрел на него… я не смотрел на то, на что смотрела Рикки… я смотрел поистине на самое прекрасное, что может быть на самом деле… как просто воистину. Ее глаза… они… они блестела от счастья и от того, что она его видела, видела тот закат, который считала его самым красивым в природе… но она не понимала, что самое красивое, что могла создать не природа, а судьба... — дала ей то, через что она все это видела и продолжает видеть. Ее очи… они блестели, как самое гладкое, передаваемое, как зеркало, передающее все, что было противоположно направлено туда, ведь именно они… именно эти сияющие так ярко… так очаровательно… так… как сложно уже описать словами… — именно они являлись для меня самым лучшим, что я готов говорить, что это самое лучшее, что когда-либо готов видеть в своей небыстрой и точно долгой жизни. И я не хочу преувеличивать… это… это было правдой… несмотря ни на что уже, никак не про то, где мы находились… сколько же перед нами летали семена множественных и распустивших до единого остатка в себе одуванчиков, которые все еще не опустились вниз, никак уже их не задевая… — какой бы не был красив закат… сегодня… в такой день… я смог увидеть то, что всю жизнь будто не видел. Настоящую искренность к своим же эмоциям, когда она сама искренне готова их показывать не себе, никому еще… а только и как будто единственному мне. Те эмоции… которые я обожаю видеть… и которые я готов любить по сей день… любить всю повторяющуюся каждый раз в повествовании жизнь… любить их до самой смерти и понимать, что такого больше в мире нет ничего больше прекрасного, как это. Наверное, и уже по большей части увы… — я так и не смогу признаться обо всем, какие же они были самыми божественными из всего божественного вовсе. Наверное, слишком мало сил у меня в одночасье все это рассказать. Увы, так и будет, если тот абзац готов закончиться. Увы.

Этот момент казался единственным, чтобы сделать то, что не смог раньше сделать. Я никогда не думал, что красота может дать нам этого. Я всегда вдохновлялся природой, только не знал… что все всегда было передо мной. Это был прекрасно… это… это было изумительно. Это было невероятно… это было безупречным. Это было роскошно и замечательно. И все это дало мне понять ее слова так… как я добивался узнать столько времени, чтобы мой план воссоединения дал мне понять… что все было не так, как сказано. Все это можно с чистым и собственноручным сердцем вместить в одно и самое короткое, чем тратить время на и так понятное. Это было еще как счастливо. Это было самое счастливое, что может быть для меня. Это было самое счастливое, что может быть для нас обоих. И это будет и для нее самым счастливым, что может быть вовсе.

…

…

— Знаешь… Рикки.

— Аюшки? — она повернулась ко мне, лишь отдав мне свой шанс отвлечься от чего-то самого лучшего… и увидеть мои глаза, как и самого меня.

— Я долго думал об этом, можно сказать, с самого начала, когда мы оба оказались сегодня под дождем, и именно сейчас ты дала мне возможность уже не сомневаться в себе. Я тоже хочу сказать тебе одно.

…

— Ч… что… п… п-правда…?

Теперь простого того, чтобы просто повернуться ко мне головой… у нее выйдет. Рикки еще не представляла, что значили такие намерения ей донести, и лишь оказавшись на стороне правды и большего, чего она могла ждать от меня в ту секунду… как забыть, что для нее было все это время важнее. Для нее не будет ничего другого важного, как понять… о чем это я. Она повернулась ко мне полностью, все тело стало передо мной… и она уже не так улыбчиво чувствовала в себе внутри… как начала волноваться. Те слова дали совсем другой… но в то же время тревожный стук… вдруг… тот час пробил?

— Не знаю… правда ли это будет ужасным спустя столько времени тебе признаваться… ты уж прости меня и в правду... но можно тебя спросить об одном? Мне… мне сказать все так, как должны быть?

…

— Чт… что… что ты хочешь этим… сказать…?

…

Рикки не отказалась. То, что было в нашем долгом знакомстве… стало уже не простым знакомством, чтобы просто тогда встретиться друг возле друга, сидя рядом друг с другом в классе и сидя так все время, когда она никогда не сможет нас разлучить. То, что я хотел всем этим сказать… — это настоящий и последний при этом шанс сознаться обо всем… но не сразу. Я имею столько от нее секретов… и как бы я сам ненавидел за это… в тот прекрасный момент я не упущу признаться ей о том, что не будет трудно ей признаться. Я всегда представлял ее не так, как все могут представить… я хочу ей признаться, что я… я… я…

— Я никогда не понимал тебя, как настоящего человека.

…

…

— Н… н-н-не понимал…?

…

…

— Никог… да…?

…

— Не только это. Ты прости меня, но я никогда не понимал, что может таиться в том небе, насколько он может быть совершенством, как все то, где я нахожусь… и с кем сейчас здесь нахожусь. Вся твоя жизнь… как ты сейчас сказала: боль, неудача, всяческие попытки доказать себе, что это не так… но у тебя не выходило… это может быть так… только уже не сегодня. Я увидел, как все это может сцепиться в тебе и не уйти, как, несмотря на никакой дождь, ты готова его не замечать… и думать лишь об одном. Ради кого ты готова жить.

Она снова услышала те не просто так сказанные тогда слова про смерть. Весь день я видел ее и не понимал, кто она же на самом деле такая. Простая неудачница? Простая одиночка, кому нет дела? Простая… простая еще кто?… В один день, как в этом, тот вопрос стал неразличимой от всего истинной, чтобы найти в ней ту самую нераскрытую истину, которая находилась все это время передо мной… только не раскрывалась. И она понимала, о чем я говорил, понимала… что я никогда не мог ее понять, и что же она готова думать, как о собственной смерти.

— Я… й… я не это…

— Не старайся, Рикки. Тебе уже незачем стараться чего-то скрывать. Я все тогда слышал. Я все тогда видел… как тебе было плохо. Никому в другой жизни не интересно понимать, что же готов чувствовать тот, кто потерял не только своих родителей… но еще и тот, кто еще лишился понимания, ради чего Бог дает ему продолжать ощущать каждую боль, приходящую изо дня в день. Только я могу видеть это… никто иной никогда не захочет так понять тебя, как тот… кому не все равно. Знаешь… почему по-настоящему не все равно на тебя?… Тому, кто сам потерял в своей жизни многое… — ты потеряла многое… а я потерял все, что могло быть. С самого начала ты казалась простой одиночкой… простой, как ты сказала, неудачницей… но все это оказалось куда больше, чем просто явные предположения. Потерять родителей… не каждый сможет когда-то вновь так широко улыбаться всему хорошему и радостному, понимая, что ты готова продолжать становиться той, какой бы они, безусловно, хотели бы тебя видеть. Видеть свою дочку счастливой. И я готов всю жизнь никогда не забывать, что, кем бы я не был для тебя, этот день мог остаться таким… каким ты хотела тогда оставить, когда не могла сдерживать свои слезы, когда не была готова отцепиться от могилы, не зная, что же ты будешь делать… но я безумно рад, что именно я могу быть тем, чтобы раз и навсегда изменить чью-то жизнь в самую счастливую сторону, на которую он готов сам наступить. Я не так много чего осознал, когда понял, что я могу быть частью твоей жизни, чтобы изменить ее… и саму тебя, в самую лучшую сторону всего наилучшего. Теперь я сам хочу всю жизнь понимать, что после всего, что с тобой сумело произойти, как ты была готова целый день остаться наедине с собой… с тобой все хорошо. С тобой все прекрасно. Прошло столько времени… и ты, наверное, хочешь все еще спросить меня… почему же я выбрал именно тебя… а не кого-то другого… почему я все-таки именно тебе тогда протянул руку долгого и самого для тебя счастливого знакомства… а не сделал это кому-то другому? И знаешь… тут не заключается ответ, что мы одинаковы с тобой… — ответ, сколько бы ты не искала его, неизменно будет совсем другим, и ты должна это, наконец, с каждой детали знать, почему же.

…

…

— Почему…?

…

…

Я ждал, когда она сможет меня спросить… от этого я еще сильнее улыбнулся. И это оказалось настоящим пределом, чтобы уже ничего ей не скрывать. Другого ответа не может быть, и как бы она не хотела это понимать… — не я это принял. А судьбоносная чреда. И мы все ее представляем нашей неповторимой судьбой.

— Ты единственная, кто готова улыбаться по-настоящему… ты была именно той, кто готова делать это не ради кого… а ради самой себя) И я хочу сказать тебе вот еще что. Ты всегда готова считать, что ты останешься той неудачницей навсегда… потому я хочу, чтобы ты улыбалась и никогда не прекращала говорить себе, что ты никому не нужна… хочу, чтобы ты это делала не только ради себя… но еще и ради меня, кто готов на это. И все же… я хочу одного… Я хочу… хочу… хочу, чтобы ты это сделала по особенному.

…

…

— Как же…?

…

…

— Так, как в конечном итоге я могу прямо сейчас произнести это, и точно уже не просто так. Сделать это, во что бы то тебе это ни стало. Я сделал также с собой… и ты тоже должна это захотеть сделать также, ведь ты и есть тот, кто должен это сделать так, как уже никогда иначе. Ты и есть та Рикки, которую я определенно знаю… и которая готова на все, что бы ей того ни стоило)

Я сказал все так, как моя душа уже опустошила в себе все, что казалось невозможным к опустошению. Я много времени только и делал, как старался сделать ее такой, какой может быть для всех, но нисколечко не понимал, как ее жизнь с самого начала после трагедии начала продолжаться. Она изменилась, изменилась также, как и моя, изменилась настолько, что никто не готов представить, как после этого, как мы оба потеряли все, могли продолжать жить. Так получилось, что если с того начала я оказался еще живым, то ей пришлось не жить, а страдать. Я только и делал, как тратил много времени на то, чтобы это как-то исправить… только если что-то и оказалось неисправным, то порой и не нужно это самому стараться починить. Рикки не нужно было внимание, ей никогда и даже сейчас не нужно иметь то, что готово стараться каждый раз, чтобы сделать ее счастливой… — я зря старался, ведь моей целью было всего лишь быть для нее тем, кто всегда будет рядом с ней и кто, никак для этого не стараясь, даст ей самой исправить в себе дыры, которые гнили… и уже перестанут вовсе существовать. Я не должен стараться добиваться того, чтобы я всегда был для нее нужным человеком — я с самого начала был гораздо больше, чем просто иметь в себе важность.

И в этот день, став перед ней и держа над ней зонт, я дал себе осознать, чего же она хотела. Жизни. Той жизни, где не будет чувств постоянных неудач. Жизни, где не будет чувств постоянного одиночества. Жизни, где не будет уже другого, как простой, повседневной, но все же той самой жизни, которая она будет каждый раз, как я каждый раз буду это повторять. Как уже плевать, как именно Рикки хотела иметь такую жизнь.

Ту жизнь, которая будет для нее же по-настоящему счастливой, не умея массу раз давать себе четкие ответы, что это значит… жить счастливо. Больше ничего не добиваясь, этого она и хотела. Хотела понять, что это такое и наконец дать себе уже никакой больше шанс, как единственный, чтобы начать так жить. Уже больше никак. И так навсегда, до того, как закроются ее глаза навечно.

…

…

…

— А знаешь ли ты… почему это смогло вот так произойти?

…

Через долгие раздумья, как мысли о правде и лжи, теперь она дала мне подумать о том, что же она имела в этом виду. Теперь мне пришлось встать перед ней с непониманием… уже ничего не объясняя… а только соглашаясь, как Рикки снова повернулась к закату и ждала свой вариант ответа, который так был явным, что и думать мне долго не пришлось.

— Потому что друг никогда не оставляет друга в беде) Как понимаешь, свои обещания я исполняю. Что бы с тобой не было, я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе… и просто всегда давать тебе понимать, что ты не одна.

…

…

— Твои слова… ты всегда умеешь безошибочно отвечать мне, как бы этот вопрос не был очевидным. Ты и в правду понимаешь меня, как настоящую меня…)

…

…

…

— Только сейчас… это не правильный ответ.

…

…

…

…

…

— Как… к… как неправильный?

Не видя этого… Рикки уже ничего не скрывала от меня. Что бы я не сказал… моего ответа не понадобится больше… теперь… и уже. Никогда не ошибаясь, она сама улыбнулась сильнее, чем могла… потому что я сумел в истине ошибся, как уже никаким образом и в магическом значении не узнать его. Она ничего больше не сделала, как все ясно ответила мне, уже не искав разницу, кто же я для нее такой.

— Вот так. Теперь я хочу тебя удивить, Кайоши. И ты должен меня об этом без промедления спросить, если хочешь все знать, что на самом деле есть.

…

…

— И… как же?

…

…

— Ты никогда не узнаешь самостоятельно его. Дурак) Знаешь, почему так? Потому что ты и есть тот, кого я всю жизнь искала.

…

…

— Не вериться… что я смогу наконец сделать это.

…

— Да. Пора наконец сделать это.

В одно мгновение того вздрога… все изменилось. Настолько молниеносно… что Рикки сама не успела оглянуться… как время ушло. Как все плохое, как все тогда плачевное возле того кладбища… — всего этого больше не было возле нее и уже не приходило к ней вновь. Как пришел тот самый час, чтобы увидеть то, что хотела сегодня наряду со мной увидеть… увидеть тот закат, который она точно забудет и запомнит его на долгие годы жизни… и пришел тот час, чтобы сделать это. И теперь так, как уже ничто не позволит ей этого не сделать. И теперь так, как уже ничто не позволит ей помешать или что-то изменить. Судьбу уже никак не исправить. Она сама не заметила, как приняла мои слова собственным признанием… она не могла больше молчать. Она уже не собиралась не делать это ни при каких обстоятельствах, как ей бы не было тяжело… как бы она не нервничала или переживать. Ее больше ничего не держало это делать… заткнуть свой рот и просто бояться… — теперь ее черед, уже воистину, черт побери, ничего не боясь, не боясь всему яркому и белому около нас свету, светящий лишь не нас обоих… лишь не на меня… а лишь на нее… начать совсем другие со значением слова. И первое, что она сделала… Рикки снова повернулась ко мне… именно ко мне лицом. Ей уже не интересовало то, на что она меньше всего снова смотрела и прямо сейчас встала спиной к нему… она просто сказала ему…

«Прости. Не ты мне дорог в жизни, чтобы давать обозначения».

Она его долго ждала, то, что являлось самым прелестным, что она могло видеть… — тот заход солнца уже не сможет заставить ее вновь повернуться к нему обратно, потому как она больше не сможет отвернуться от меня ни на одну минуту… как уже в той поре никогда.

В то законченное молчание я почувствовал, как мои глаза стали чуть шире и выше, как я услышал свое внутреннее удивление, которое стало злобнее и могущественнее. Я увидел в себе свой же шок, захвативший меня, не захвативший меня никогда раньше, как сейчас, без того, чтобы стараться от него избавиться… я дал ему весь контроль, чтобы он сумел мне все показать… сумел дать мне все услышать… и на все сто процентов понять, почему же он пришел ко мне и что он хочет внутри меня сделать, когда истина доберется до моего тела… и моего небьющегося сердца. Может… на одно мгновение… он сможет его оживить…? Он не давал мне сделать ничего, как… как…

…

Стоп… — что… что значит наконец сделать это…? О… о чем она? Что Рикки хотела этим сказать?… Я больше не мог ничего не понимать, то охваченное полностью во мне власть не дало мне не то что ответить на собственные вопросы… как вообще не дать мне принять их что-то самое важное на свете… как принять их как слова… в которых не будет моего ответа. Не будет. Что она будет говорить… это не будет означать, что я должен на что-то ответить, когда же она не закончит их. И если все-таки придется… — это будет лишь ее ответом, а не моим. И больше ничем, что может кто-то еще на то дать какой-либо ответ. Тот шок не был тем, каким он мог быть… он не мог быть чем-то еще и каким-то, черт возьми, образом… когда он не был тем, каким он мог являться. Все простое… все рассказанное повседневное… все обычное в нашей жизни… превратилось в реальность, в котором все это… уже не было. И сейчас нет… и прямо сейчас… — его уже никогда не будет. Эти слова ничего не означали, они могли остаться простыми и искренней реакцией на мои… но что я только что вам сказал? И сейчас… и прямо сейчас… и уже в то значение миллион черт раз сказанного никогда… — всего простого уже ни разу не будет иметь место быть… как те слова… сказанные лишь с одним тем самым черт раз сказанным значением… если они не были тем, что только что были осветлены тем закатом.

Та минута пришла. Рикки ее ждала с самого начала… а когда я говорю с самого начала… я имею в виду именно с того самого начала, когда она захотела уже перестать в себе все скрывать… когда она лежала у себя на кровати, когда вся темнота должна была заставлять ей заснуть без мучительных мыслей… — она этого не сделала. Она думала… думала и думала, думала и думала… и думала, что же значит ее жизнь, как шанс благодаря мне стать той, какой должна быть. И повторять один раз я уже не буду… — потому что я повторю это дважды. Иметь счастье… иметь жизнь, которая будет счастливой… — Рикки могла так продолжать лежать целый божий день и мечтать об этом… но именно я… воображаемый в ее голове, никак не уходящий оттуда, заставил ее тогда встать и дать себе чувствовать собственную совесть, которая и винила саму себя во всем, где она проленилась. Она и винила себя, что может все потерять. Та минута, чтобы однажды признаться мне обо всем, уже ничего не скрывая, уже ничего не преувеличивая… уже ничего не преуменьшая. Та, где таймер начнется именно сейчас, где она может сделать все, что только возможно, что только в ту минуту, которая только что началась… она сделает это... любой ценой своей жизни, уже не смотря на закат, который стал еще намного прекраснее… и уже никчемен для нас двоих, кого уже это не волновало, уже не смотря на ветерок, где никто и никак не сможет его увидеть… но почувствовать. Слабо, но все же почувствовать, как он пробежится возле нас. Он не заставил ее сделать это прямо сейчас… ее заставила сделать это та идущая минута, начав с обратного отсчета…

Три…

Два…

…

И один…

…

…

И уже прошла первая миллисекунда, как прошла уже вторая… но оставалось еще тысяча в секунде, а в самой минуте… еще больше пятидесяти тысяч, как ровно шестьдесят. Теперь другого выбора у нее больше не было: либо сейчас… либо больше никогда. Это уже не что-то фантастическое… это уже пришедшее сейчас настоящее… и это уже никакое не воспоминание тех слов… — это теперь начало, которое невозможно уже остановить.

И она начала. Не желая больше никакую секунду времени… и если той минуты не будет хватать… Бог дал вместе с той уже и вторую… и третью. Он дал ей столько, сколько ей потребуется.

И спешить уже она никогда не намерена. Она сделает это, когда мир будет крутиться вокруг нас, когда мы этому не будет никак способствовать, и окажется, что мы никто в этом мире… но все в одно истинное одночасье не станет такими, когда этот мир продолжит не останавливаться, и он каким-то чудом поймет… и мы оба поймем, что в нем мы друг для друга не те никто…

Мы будем для него непростыми людьми, имевшие для этого особое исключение.

…

— Давай-ка лучше начну с малого. Это стоит того, чтобы об этом столь серьезно поговорить, никак не убегая от правды. Вот скажи мне… кто мы такие? Точнее… лучше будет спросить… кто мы друг для друга? Вчера я спрашивала тебя об этом, ты хорошо, наверное… помнишь… — нет… ты обязан помнить, что ты тогда мне ответил… только сейчас… я имею в виду совсем другой вопрос. Скажи… кто мы друг для друга… в жизни? Соседи по парте, которые случайно познакомились? Может… простые случайно познакомившиеся знакомые? А может, все-таки товарищи или друзья? Совсем недавно ты дал мне об этом подумать… еще как дал мне об этом пораздумать…. дал мне повод не спать ночами, лежать на своей кровати долгими часами, смотря на потолок, чтобы ничего в нем не видеть, как ни на секунду не думать о том, чтобы однажды я смогу получить долгожданный ответ, чтобы позже я смогла бы тебе на него ответить. И знаешь… он ведь начал ко мне приходить еще тогда, два дня назад… если бы ты тогда на самом деле не сделал то… что уже сделал. И для твоего счастья… уже никак нельзя исправить. Теперь не будет больше лучшего и подходящего на все времена момента, как сейчас, чтобы сказать… что… я… спустя стольких старания, что я… спустя многих пролитых собственных слез возле себя, не пытаясь их остановить… как сегодня, находясь с тобой и обнимая тебя перед могилой своих родителей… я… я… я нашла его. Нашла тот ответ. Чтобы я смогла в ту минуту тебе его раскрыть… какой он все-таки же прекрасный и такой осознанный.

Рикки не могла вот так его рассказать. Она не дала себе на это разрешение… как до того, как все же его рассказать, не дать нам повторно не вспомнить, с чего все начиналось.

— Еще полгода назад мы вовсе не знали друг друга… мы просто были никто друг для друга… мы просто не могли знать, что сможем однажды оказаться в один день друг напротив друга и нежданно-негаданно встретиться. И ведь тогда, в один простой день, все поменялось, когда мы оба повзрослели и стали больше, чем простыми подростками, — мы оба встали утром с одной мыслью. Мы стали учениками старшей школы… что именно школа будет тем местом, куда наша судьба нас и привела. И если не меня… то точно тебя. Я много раз говорила, что не хочу верить в то, что она может существовать, и никогда не считала, что бывает лишь собственная неудача… и больше ничего… только… только я подумала и поняла… что я никак не смогу объяснить себе, почему ты, имея столько шансов попасть в другие классы и никогда не познакомиться со мной, все же оказался в том чертовом классе С… что даже ты и попал в наш класс… ты оказался рядом именно с моим местом… как весь учебный год начать сидеть рядом со мной и быть соседями по парте. Я… я не могу себе уже никак объяснить, почему моя жизнь с самого начала моего рождения дала мне насладиться первыми годами жизни… а позже встала против самого меня. И ведь тогда тот простой день, который начался для тысячи учеников новой учебной главой… я никогда не ждала от него большего, как воплотить свою жизнь в новую главу. Я… я просто сказала себе… что просто… просто хочу стать счастливой... я еще как помню, что больше ничего себе не произнесла. Никакие больше слова. И она свела меня к тому, чтобы до начала первого урока увидеть улыбку человека… который станет не просто моим одноклассником… и уже не простым тем соседом, сидящим возле меня. Ты будешь настоящим дураком, если так и не поймешь… о ком же я говорю)

…

— Грустно все это вспоминать, только никогда уже не мрачно, как моя жизнь. Если бы не ты, то нашей дружбы… ее попросту не могло быть. Я много раз пыталась ее разрушить, потому что боялась, что… что… что мое будущее будет в опасности… но ты все продолжал отстаивать. Я даже не знаю, как что ты сумел найти во мне… ах да… точно… ты же мне сказал… почему. И знаешь… спасибо… Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо и еще так тысячу раз большущее спасибо тебе, что из-за тебя теперь я определенно знаю, что ты смог не оставить меня одну одинокую посреди всех не одиноких. Я так и не могу понять, зачем… зачем тебе так упорно стараться сделать это… но… но знаешь что… — тогда, еще давно-предавно, я перестала об этом думать. Я… я действительно пыталась себе что-либо доказать… и уже смирилась. И можешь все-таки понять… что же я оставил самым главным?… А знаешь, кого ты должен был назвать? Себя. Когда я все это осознавала… я придумала крутую философию, которая подходит для такого случая. Я несомненно ее произнесу. Я встретила тебя, а два отрицания не могут так продолжать оставаться отрицательными — оно всегда создаст счастливую положительность. Изо дня в день, из недели в неделю, та положительность все росла и росла во мне, моя жизнь смогла оказаться на грани разочарования… но именно то познакомленное не так уж и давно отрицание... смогло все изменить. Изменить в лучшую сторону… буквально все, что было во мне… и что было в моей жизни.

Она уже не могла долго давать мне думать, какова же правда.

— Тогда… перед всем этим… я сказала тебе, что имею ответ на твой же вопрос. Он пришел ко мне совсем недавно… именно тогда… когда все казалось концом моей счастливой жизни… именно тогда, когда праздник успел закончиться два дня тому назад. Все было испорчено… вновь… у меня просто не было сил продолжать рыдать… но уже не в другую минуту, как тогда, пришедшая внезапно ко мне, когда я уже ничего не ждала… от слова совсем… ко мне пришло спасение. Оно ждало меня на улице, ждало, когда я смогу улыбнуться… и стать спустя столько времени той, какой всегда хотела найти в себе. Быть счастливой. Оно потратило столько времени, чтобы сделать это… оно… оно потратило столько стараний, чтобы встать передо мной, когда на ночном небе все стало взрываться и меняться. Потом пошел дождь и уже никто, как оно преподнесло мне необычную коробку и заставило меня побежать из последних сил домой. То спасение… — это и есть ты, Кайоши. Ты видел меня полностью, ты видел все мои слезы, которые смогли за все время, когда ты находился со мной рядом, прокапать, ты видел все мои возмущения, сделанные лишь потому, что ты не давал мне оставаться скучной и занудной, — ты видел все мои смущения… но даже несмотря на это все… ты всегда хотел видеть во мне одно, что будет гораздо больше, чем то, что находилось у меня годами… и может… снова всю жизнь. Догадываешься… о чем все-таки я?… Счастье. Ты это говорил, все твои намеки указывали на это… и только ты… только ты имел шанс доказать мне то, что только ты… что именно стоящий передо мной человек с тем самым именем… имел право все изменить. Только ты, как Танака Кайоши, сумел вернуть мне то, что я так давно хотела вернуть.

— Теперь пусть ответ сам придет к тебе. Через мои последние слова. Ты... ты не просто для меня друг, хоть я много говорила об этом, ты много раз говорил, что мы больше, чем такое значение… но всегда говорил, что меньше его высшей надежды… И я… сквозь весь свой мрак, сквозь множество попыток осознать свой же смысл жизни… могу с уверенностью сказать, что я так не считаю. Я не знаю, судьба ли это и в правду… или нет, ее рук ли дела или все же это и есть то, что приходит к каждому человеку… но я точно знаю, что это уже никак не изменить. И больше никогда не будет для этого нужным. И знаешь… спустя многое время раздумий, спустя… спустя множество часов, находясь в своем сознании в поисках того самого ответа, спустя часы своего мрака и одиночества… я поняла в конце концов одно. Прочитав тогда твое письмо, я смогла все осознать. Ко мне пришла истина. Ты единственный, кто сделал меня такой, какой я на самом деле есть. Только ты сделал меня такой счастливой, какой могу только быть. И это есть мой ответ. Это ты.

Преподнося к себе держащий правой рукой одуванчик, который она все это время держала и скрывала от меня, но все это время смотрела мне в глаза, видя в них лишь яркое, но тем временем же темно-голубое и небесное всеми прелестями в мире свечение, намного ярче которого не могло бы вовсе существовать на Земле, как в самой большущей для простого человечества и не только Вселенной, смотря именно туда, куда смотрели мои собственные глаза, смотрящие на ее собственные и пропитанные истиной красотой зрачки, и больше никуда, как закат, наполненный всем заходом на прощание солнца, сумел полностью раскрыться, как солнце в последний раз распустило все свои последние яркие солнечные лучи, как ветер начал шелестеть со всем вместе, что могло в это время, в эту минуту и в эту секунду двигаться, начав именно в ту начальную секунду сильно бушевать, и как будто уже не скажешь, что просто так, как ее темно-синие, имеющую при этом небольшой оттенок самого необъяснимой очаровательности цвета фиолетового, волосы были распущены во все стороны, уже не в одно направление, как прошлые разы, как трава перед нами не могла не остановиться, чтобы прекратить шуршать, как еще белые одуванчики то и делали, как перед нами летали и опускались вниз… Рикки без капли сомнения в своей души… своей счастливой жизни… своего поборовшего отчаяния… своей силы пророка и борьбы, которое пробудило в ней искренность, чистосердечие, непритворность и ту истину… громко, ясно и отчетливо, как только могла своим голоском… как только могла своей улыбкой… как только могла вместе со своими теми самыми темно-голубыми глазами, которые покажут мне все, что я должен знать, как будет выглядеть наше новое начало… произнесла:

— Я люблю тебя, Кайоши-кун.

< … >

…

…

…

…

…

…

…

…

…

Без долголетия мое сердце лопнуло. В нем появилась большая трещина безличия. Она пряталась во мне с самого начала трагедии. Все эти девять лет. Оно было пронзено. Его пронзила всевышность. То безличие пронзила истина. Та трещина открыла новый путь, в нем появился новая дорога, по которой нужно идти, и уже ни о чем не думать, чтобы оно само вышло из собственного себя. Она так выйдет из меня, заключенная под бесконечный мрак свобода оказалась открытой, чтобы прогнать прочь то, что и заточило его столько лет тому назад, как все хорошее и простое… вдруг не изменилось в самое худшее, что могло тогда со мной случиться. Уже не простым мной, чтобы оно смогло выйти из меня, во веки веков всех моих стараний и страданий. Я никогда уже не верил, что что-то встанет в мою сторону исправления. Я никогда не думал, что что-то избранное сможет все-таки убить меня… и мгновенно дать ожить. Как за одну секунду умереть… и понять, что не я умер… а во умерло мне зло, которое не хотело из меня уходить. То зло, что давало мне одно и то же, что давало мне ненавидеть все, что существовало, давало мне самого себя ненавидеть, потому что я еще живой, без найденного понимания, ради чего же я готов дышать… но оно всегда было бессильно перед тем, чтобы справиться с той преградой, которая каждый день стала появляться передо мной, которая с помощью всего своей силы и энергии не давала ей пройти дальше, а просто отступить. То зло повержено раз и навсегда. Грань, в которой я готов был жить много лет… она вместе с тем мусором разломала все границы нормального и уже ненормального. Я уже не верю, что мое сердце вновь снова сможет начать стучаться. Такого не произошло… но я ощутил, что рано или поздно уже никакое сверхъестественное не сделает это каким-то образом… а простое, но избранное, даст мне вернуть то кровопролитие внутри себя и заставить давно засохшее сердце напиться собственной кровью… и как вторая жизнь… заработать. Сейчас, когда такого не было… я всего лишь почувствовал, как оно освободилось от всего… и вот после этого… после тех лет заточения… это может оказаться реальным. Я только в этом убедился. Ибо в ту секунду я все почувствовал.

Я это услышал. Я уже не воспринимал прошлые ее слова. Не ту историю и не те ее переживания. Я осознавал совсем новые. Самые яркие. Самые прекрасные. Самые-самые, которые я ждал больше стольких лет, сколько я жил простой и повседневной жизнью. Больше, чем я начал жить по-новому. Слова, которые я говорил сто раз в день, больше тысячи раз в неделю, больше сотни тысяч в месяц… больше миллиона раз в год, как миллиард за все время, чтобы услышать их снова… снова услышать их… только уже не в себе… не в своих мыслях или в подсознании… а снова услышать эти слова… однако уже с другим окончанием. Я услышал их вовсе не у себя в голове, вовсе произнесенные не моим голосом, представляя при этом совсем другие… Я смог дождаться. Дождаться, когда солнце начнет уходить, когда закат не перестанет существовать, а небо держать взаперти, дождаться, когда одуванчики никогда больше не смогут раскрыться перед нами, чтобы тот пух всегда оставался белым, чтобы те семена создали новые, нераспущенные ни в какое время новые цветки снежных цветов, хоть мы оба тогда разочаровались, что они окажутся первоначально желтыми. Я смог дожить до того, чтобы каждый день быть на грани своей смерти, когда я полноценно перестану все видеть, перестану дышать, как воздух перестанет приходить в мой организм… в мои легкие, как перестану что-либо чувствовать и чувствовать, что могу вовсе ощущать хоть какие-то чувства. Я был на грани своего прощального суицида, где нужен всего лишь один щелчок и просьбу того, кто мог мне это позволить… и все это навсегда уйдет. Навсегда… имелось навсегда, что я больше не смогу вернуться в свое тело... раз и в том самом навсегда. Чтобы однажды смириться со всем, чего уже не было, и покончить с собой, уже не веря ни во что. И когда я имел такую возможность… — я этого не сделал. Я остановился. Я остановил себя, кто уже потерял все и кто был готов тогда потерять самого себя. Я не сто раз подумал… я в последний раз дал себе шанс, чтобы в последний чертов раз изо всех усилий постараться, чтобы еще раз попробовать… еще чуть-чуть дать себе надежду на незабываемое будущее и то, что тот смысл жизни все-таки появится во мне… — и все же, смирившись обо всем, что тогда было… у меня не было ничего… и все ради того, чтобы сейчас, как еще вчера, как еще поза вчера, как еще неделю назад, как еще месяц назад, как еще полгода назад… понимать, что больше в моей жизни не будет такого второго шанса. Уже не будет такой нужной необходимости, когда я все-таки встретил ее. Спустя столько лет. Тот шанс я дал себе спустя месяц осознания, что я остался один. И тот шанс длился целых девять лет. Спустя столько ожиданий и стараний. Спустя столько и сказанных страданий. Сейчас, уже никогда позже, я стоял возле нее, понимая, что это именно она. Именно та Рикки, которая дала мне перед своей смертью дать себе обещание, что я ее найду… найду и буду ее любить, чтобы она меня полюбила, и чтобы также, как тогда, спустя полтора дня знакомства… она сказала мне, что любит меня. Сейчас я стоял на поле нераспущенных одуванчиков, чтобы я видел этот закат, чтобы перед всем тем, что было передо мной, перед самим мной, стояла живая девушка, которую я сумел однажды потерять, и что больше никогда не позволю этому повториться. Ибо моя смерть придет в ту же секунду, как и это осознание, что это на самом деле произошло. Я не смогу на одну секунду дольше жить, как мгновенно в своем теле почувствую, что мой смысл жизни исчез. Так быстро. Как может только физически быть.

Этот день пришел. Только не для этого, чтобы решать свою судьбу также в последний раз, как тогда. Это не было уже тем днем, когда я выбрался из той никому неизвестной лаборатории и понял… что я единственный из всех выжил. Как теперь больше у меня было ни дома. Ни мамы. Ни папы. Их больше не было, и когда тот, кто уже являлся последним, что еще могло все исправить в моем оживлении… тоже не стало, напоследок не отводя от меня глаза, когда сама Накагава Рикки увидела собственную смерть. Тот день пришел, когда все это время я не мог самому признаться ей, что она с самой первой встречи была больше, чем простая незнакомка, как после знакомства не мог самому признаться ей, что она больше, чем простая знакомая, какую я встретил, как после того, как мы стали больше, чем просто друзья… я не мог самому признаться ей, что она, кем бы мы еще не были друг для друга, она будет больше, чем просто для меня лучшая подруга, и больше всего, что может идти за дружбой, но не идти в отношениях. Он пришел, тот день пришел, чтобы понять, что все произошло именно в этот день, в двадцать четвертое июля… чтобы стараться изо всех своих гребаных сил, чтобы Накано Рикки, уже никакая Накагава, сама поняла, что я не просто незнакомец… что я не просто знакомый, с которым познакомилась… что я больше не просто для нее лучший друг. Тот день пришел, чтобы наконец я смог услышать это. Услышать, что она кратко, спустя кучу насыщенности и прекрасного, произнесла. Мне… либо тому, кто из нас двоих мог бы иметь имя Кайоши. А таких не было. Был только я и была только она. Был только тот самый Кайоши… и была только та самая Рикки, которая и произнесла мне… которая произнесла тому самому Кайоши…

Я...

люблю...

тебя.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. И я не спятил. И мне точно это не показалось. И мне точно не послышалось. Там было мое имя. Там были именно те слова. Я люблю тебя, Кайоши-кун. Я люблю тебя, Кайоши. Я люблю тебя. Там были именно эти слова, которые ни с чем уже и не при каких попытках нельзя спутать, и пускай с окончанием того имени… это ничего, какую бы я чушь не нес, не меняет. Я люблю тебя. А вместе с ними и то, что я так долго ждал. Уже плевать, как. Я люблю тебя, Кайоши-кун. Я люблю тебя, Кайоши. Я люблю тебя.

Именно это… именно это я услышал… именно те слова, которые я готов и сейчас представить у себя, как представить фантазию… — мне уже такая чертова никчемность была не нужна в новом или повторяющимся проклятом представлении. Мне уже ничего не нужно, мне уже ничего не надо, как спустя идущее время… ничего не делать. Как спустя каждую идущую минуту… понимать, что все шло и шло… а я так пытался понять и понять… и наконец понял. Она меня любит. Она любит того, кого хотела любить. Она любит того Кайоши, которого знала. А тем Кайоши был я. И значит… она любит именно меня.

Я стоял как ок… я просто не мог сказать и слова про себя… да что уже говорить… я попросту не могу сказать и значение про все, что могло быть в моей памяти и осознании. Я… я… я просто не знаю… я был в растерянности… у меня будто была внутрення паника… что это пришло… что та минута, ожидающая меня столько лет, пришла… и оторвала мне собственную голову. Раздробила мой мозг. Уничтожило всего меня… чтобы та минута перевернулась в другое, пришедшего от сенсационного и головокружительного смысла мировоззрение всего понимающего и для меня… и для того, кто в ту законченную минуту… ждет от меня ответа. Я столько лет готовил себя к этому… и вот так просто сломаться…? Вот так просто ничего не сделать?… Вот так просто… просто…

Просто потерять все?…

…

…

…

— Ты… ты смогла раскрыть свою душу. Ты... ты сделала это. Это… эт… это невероятно... Какой же я все-таки дурак… ты всегда была права, когда каждый раз называла меня так. Я и в правду дурак, что так долго ждал этого, чтобы… чтобы… чтобы…

…

— Чтобы наконец сделать все так, как должно быть.

Хоть сдохни в ту секунду, хоть перережешь самому себе свое же поганое горло, молчать в такой момент… — я не позволю никаким обстоятельствам, которые могут напугать меня и мое бесстрашие, себе это сделать. То, что от меня зависело… зависело столько лет… как сейчас… — неужели вы поверили, что я столько лет ничего не делал, как каждую минуту, какой бы она ни была, быть готовым к этому? Да, я был ошеломлен. Да, я был поражен… только это не значит, что я так легко мог потратить столько времени насмарку. И сейчас это себе докажу.

— Теперь мой черед сделать это.

Я недолго терялся… мне всего лишь нужно было время, чтобы очнуться… чтобы… чтобы после всего, что со мной случилось в жизни, и того, как просить свое внутреннее величие продолжать жить… уже забыть все, что шло за теми годами. Спустя столько лет, спустя столько поганых лет, истратив каждый до единого так, как никто бы не смог, которые были потрачены на то, чтобы во что бы то мне это ни стало найти ее вновь, найти собственную любовь, которая по сравнению со всем, чего больше нет у меня, осталось и сохранилось, чтобы снова увидеть ее волосы, увидеть, какие же они были цвета, которого я так и не забыл, увидеть ее ручки, которые сохранились в моей голове, как самые мягкие и самое приятное, что я мог только прикасаться, увидеть ее личико, увидеть ее улыбку, увидеть ее прекрасные глаза… которые и тогда и сиюминутно были прекрасным, больше не пытаясь найти в ней что-то лучше, чем это… увидеть, как передо мной стояла живая, целая и уже, черт побери, не вредимая Рикки. Уже не в той давней истории Накано Рикки. А уже в той истории, от которой ее будущее уже зависит не от нее… а уже от меня.

Она всегда ждала от меня ту самую искреннюю улыбку, которую я мог в жизни показывать, ждала, что однажды я смогу ее повторить, как тогда проявил в первом дне учебы… как я ее повторил два дня назад перед тем, как ее глаза начнут смотреть уже не на нее, а на салют, идущий сзади меня. Всю мою жизнь я никогда не стремился стать частью лучшего себя, я всегда оставался тем запертым, который не мог с помощью одной всевышней силы перестать делать это, чтобы такое осуществить без всякого нрава и смысла… но теперь только она осталась в той моей жизни, которая могла его воплотить в реальность. И она сделала это, Рикки сделала это, заставив меня ее снова показать. И это будет навсегда больше не простой улыбкой. Это станет тем самым настоящим, отчего моя душа готова вскрыться, чтобы дать ей это увидеть, насколько она окажется самой искренней, что когда-либо мог и могу прямо в ту же пришедшую навечно всего безличного, всего темного, всего гнойного и всего остального секунду прийти во мне. И хочу напомнить вам. Не ради нее мои взаимные слова, которых она боялась не услышать, должны произнестись. Не ради нее мои взаимные слова, которых она боялась не услышать, должны произнестись. Не ради чего-то еще, что связано с ней или со мной. Это истина будет сделанной ради нее же, кто так ждала… кто уже ничего не ждет.

Теперь пришло мне время дать минутку, чтобы Бог позволил ее укоротить до минимума… и я сам себе это одобрил как возможность не обращаться самому Божьему себе. Дать себе шанс сказать то, что хотел тогда сказать девять лет тому назад. Больше не имея такой возможности... до той начатой идти минуты. И я ее не терял. Спустя столько лет... теперь она не сможет закончится, когда не перевернет наш мир. На до и после.

— Так уж вышло, что другого ответа на твои собственные переживания… просто не существует, и мало ли он сможет когда-нибудь все-таки появиться и начать существовать. Если ты это сделала… значит… ты готова ждать чего-то другого... ты… ты не сможешь также, как и я всегда, представить у себя в голове, для кого вся моя искренность шла. И теперь ты будешь дурехой, если не поймешь, что я все это делал не зря и точно для тебя не понарошку. Так уж сложилось… что мне не нужно будет многое рассказывать, и если ты его, как что-то другое, что произнесется в моих словах, не ждала, то мой ответ наконец должен быть тем, чтобы также наконец признаться тебе. Наши чувства давно были взаимны. И я хочу, чтобы ты просто знала… и раз это наконец свершилось… то и другого того самого ответа от меня не может быть. Если ты меня любишь… то поверишь ли ты мне, что я люблю тебя в ответ?… Ты не должна в это верить. Ты должна просто всего лишь понять, что это на самом деле так, что в конец концов… этот день настал, чтобы сказать это раз и навсегда. Также, как я себе, только уже тебе лично в глаза и истине. Я тоже люблю тебя, Рикки, и точно сильнее, чем ты меня.

…

…

…

< … >

…

…

…

Эта пауза была короче, потому что ей, кто ждала правоты и не того, чтобы услышать, что наши чувства не могли быть взаимными, недолго пришлось понимать мои слова, нежели так, как я ее. В понимании тогда произношении... это подействовало сразу не на меня, а на меня, как на мое тело. На мою душу и на мое сердце. И как происходит в любви… ожидая только одного, что не может быть другим, ведь она просто не верила, что может являться, по правде говоря, им… она сама ничего не успела сделать. В ее сердце, в которое пришла гармония, но беспорядок… обрушился обломок. Не трещина, ничто уже иное, как со мной… та трещинка, неподалеку закрепившиеся там, как то, что не давало ей надежду. Он треснул, как разрушился. Затем еще, еще и еще… затем и еще, и еще… и еще. И так до конца, чтобы все это не треснуло полностью, как стекло, не дающее собственным эмоциям, чувствам и много еще чего не отталкиваться от тот невидимый барьер… который не только стал видимым… а еще попросту перестал существовать. Та трещина, уже не такая маленькая, как появилась, не могла создать новые и маленькие обломки… все потому, что все в одно мгновение обрушилось к падению вниз. Гнилая плоть начала растворяться, а вместе с ней и все остальное, оставляя только единичное составляющее, что и постоянно находилось за всем этим. Счастье да и только.

И вот, столько лет стараний себе что-либо доказать, спустя столько лет попыток его вернуть, после двух дней ранее его возвращения… оно наконец освободилось от чужой силы, не дающая ей позволить самой себе решать, какая у нее будет жизнь. И какое будет у нее будущее. Тогда, когда она начала не от собственной причины проливать свои слезы на ту бумажку из моих написанных текстов и абзацев… оно открылось… но не освободилось. Сложно объяснить, как такое вообще может быть возможным… — только есть какой-нибудь определенный толк для этого? Для всего остального и для всего еще нераскрытого… — нет, нет никакого для этого толка. Уже никак не известно, как можно все это повествовать спокойно… — это тоже уже никак невозможно и бестолку. К ней пришло осознание. Оно освободилось. Сердце стало чище. И все стало теперь не таким, каким было до всего закрытого или взаперти. Оно освободилось, как я тогда сказал, чтобы в конечном счете иметь возможность выпускать все, что ему потребуется. И первое, что это оказалось… да это и есть то, что и должно было каждый раз выходить, и это, поймите, было единственным, чтобы уже ничего в себе иметь. Поймите это. И все. Только счастье. И ничего остального. А также шок и понимание, что еще мои слова имели, кроме того самого я люблю тоже тебя, Рикки, и даже кроме того, что точно сильнее, чем она меня. В отличие от меня, она ужаснулась от правды тех слов, которые ранее все и обо всем признались.

— Ты... ты все это время… все… в… в-в… все это время… был влюблен в меня...?

— Не стану тебе врать. С первого дня, когда ты показалась мне той самой одинокой и брошенной всеми героиней, которая хотела ничего, как простой и обычной жизни, но получила совсем другое. Твоя искренность раскрылась, я… я… я тут же увидел, как это произошло… когда ты не только впервые посмотрела на меня… но и заговорила со мной. Спустя столько времени такого ожидания… и в правду, благодаря мне. И ты сыграла свою роль. Я много лет не мог найти то счастье, которое я потерял тогда... когда я потерял всех. Для меня все никчемны в мире, и в этот день, когда мы посмотрели друг на друга, я уже знал, кто оказался из всех совсем другим, кто ярче остальных скрывал все свои счастливые чувства… и кто может то же, что и было у тебя всегда внутри, мне это вернуть. Уже точно знал, что никакая не судьба. Ты и есть мое счастье, Рикки. И его больше нельзя ни изменить, ни поменять. Ни уже ничто, чтобы быть ненужной вещью. Ты уже самый ценный артефакт, чтобы хранить его у себя до конца всех наших дней. Уже навсегда.

…

Думаете… что я мог это не сказать? Будет глупым скрывать, что то осознание любви пришло намного раньше, чем тот день, когда я снова и спустя стольких лет разлуки ее встретил. Она не могла это представить, представить… что все неразумное в понимании… что все самое сложное, что она представляла… словно сама думая, что не будет ничего взаимного… оказалось будто для нее счастливый сон, и скоро она проснется… вот-вот еще чуть-чуть… еще чуть-чуть подождать и она проснется… только вместо этого, не пытаясь себя ущипнуть… Рикки чувствовала все, что не могла никак… никак… никак и уже никаким гребаным образом не почувствовать во сне, чувствовать… как она улыбается… чувствовать… как… как… как она будет чувствовать, что на ее щеке что-то будет течь… как… как… как на ее лице будет улыбка… а в ее глазах слезы. Это нельзя никак не считать тем, что может почувствовать отдаленно от разума… та улыбка… была настоящей… это не был сон… а те слезы… они начали идти… в ту же секунду… прямо сейчас… они… они… они текли… стали безостановочно протекать на ее лице и падать на землю, понимая… что они настоящие… то те капельки слез шли именно от тех глаз, которые не переставали их выпускать, как все, что ее окружало, было никаким не сном. Она не могла не сдержать себя и начала плакать, не заставляя себя, начала рыдать… и все потому, что она так сильно этого боялась, так сильно переживала, чтобы понять… что это все кончилось. Все переживания, все угрызения совести… все-превсе, что давало ей тогда выпускать слезы боязни или угнетения… сейчас выпускались из-за небольшого, небывалого и уже не прежнего осознания, что после всего этого ее поистине ждал спокойный и никакой уже не устрашающий для нее покой. Тихий и наполняющий ее плачем.

Рикки не могла ввиду этого стоять, такое принятие правды и услышанной истины вынула все силы как-то стоять на ногах, и она упала на свои же колени, упала на ту холодную землю… упала на те одуванчики, расплющив их, но никак не замечая этого… ведь ничего при этом не делала, чтобы что-то понять и никак теперь уже не пыталась в себе что-либо исправить… — Рикки просто продолжала рыдать и продолжала ничего в себе не менять или суметь поменять то, что сейчас с ней и без начального барьера, который всегда это для случая останавливал ее, происходило. Ее руки никак не способствовали тому, чтобы это остановить… они… они просто опустились вниз… все силы теперь уже не были направлены на понимание каждой идущей новой секунды… — то осознание давно было для нее известным и стало именно для нее продолжительностью и не особенным… а истинным поводом продолжать каплей за каплей тратить силы на их выпускание, начав их без всякой причины, все еще не выходя из шока, который давал время за временем и все больше и больше понимать те секунды намного счастливее, чем полностью ее личная жизнь.

— Все это время… это чувство… оно… оно было настоящим… Как… как я не могла этого понять… как…? Мы… мы так долго это скрывали… Мы… м… мы не могли сделать что-либо другого… мы… мы все это время… Я… я… я просто не знаю… что мне делать после… после этого… Что… что я должна теперь чувствовать… или… или… или понимать…?

…

Рикки уже сломалась. Вы сами особо поняли, что она имела в виду? Я понял. И лишь привыкнув к такому, она сломалась, когда то счастье, накопленное столько лет, вышло за один раз из нее, когда и сердце, и все остальное не смогли так легко суметь это сделать, преобразовав всю огромную нагрузку в свои же слезы, которые просто медленно текли и не могли делать это быстрее, как бы она этого не хотела, и не давали ничего ей понять, как от каждого слова заикаться и от каждого значения все больше давить на себя тем счастьем. Будь бы другой ответ в моих словах… в таким темпом она бы еще стремительнее потеряла себя… потеряла бы все… не только свою душу и все хорошее… не только свое последнее оставшееся счастье… но и тот самый, только ее парафернальный смысл жизни, который до этого временами очень резко исчезал и так долго возвращался, когда ее уже тогда поглотила пустота.

Рикки ждала от меня ответа. Прямо сейчас. Именно после того, как, сама того не поняв, как она даже это хотела исчерпать и так неисчерпаемое количество внутри себя счастье всех своих надежд, чтобы услышать от меня что-то ей в ожидания… в том состоянии она… она все еще ждала… и если я столько лет готовил себя к этому… что не смог никаким себе образом так легко принять не ту правду мысли… то сейчас она нуждалась в судьбе, не в своей, а той, которая поможет ей не просто продолжать стоять передо мной на колени и произносить собственный плач… а получить гораздо больше поддержки, которую сейчас она должна иметь. Она была слаба перед собой… она не была моральна сильна, что принять слова жизни намного искреннее и счастливее, как после тех слов уже оказаться в нокауте и не выходить из него до того, как она успокоиться. Всю жизнь, слыша и видя только неудачи… те два дня сообразительности не принесли никакого результата, чтобы однажды спасти себя от такого состояния, от которого ей уже сложно выйти.

И этого я добивался. Нет. Не то, что не посмею себе двулично выделить в жалкое зрелище. Я все наше знакомство добивался того, чтобы всегда перед ней, когда она многое пережила уже со мной, быть и отдавать ей натуру, которая будет говорить… — «Все хорошо, Рикки. Я рядом и всегда буду, что бы ни случилось с тобой, поблизости». Тогда, еще после начала лета, когда мы обсуждали с ней про летние каникулы, когда в ее жизнь вернулся черт и успел все в ней сломать, я дал ей о себе знать, что не оставлю ее одну… и тогда, когда она меня сегодня не ждала в том месте, где никакое совпадение не окажется судьбой, я обнял ее, и она больше меня не отпускала. Все эти дни, когда в трудную и сложившиеся в ее жизни моменты, где она не готова быть одна, но всегда хотела быть без круга лиц, я не давал ей перестать думать, почему я готов тратить свое же время на то, чтобы ее успокоить. И сейчас, когда все повторилось уже по-иному, когда все сложилось иначе, чем не просто печальное горе, я знал, что надо мне в настоящее время, не через время или вообще позже, а сиюсекудно начать делать. Всегда знал, чтобы однажды тут же понять, что готова сделать Рикки… и все же, несмотря ни на что, сделать то, что всегда ей помогало и давало возможность поразмыслить, насколько она сейчас готова меня больше всех остальных чувств любить. Тот момент вновь пришел… и я ее обнял. Подошел к ней, не желая сил успокоить ее… я просто дал ей почувствовать, что я готов терпеть каждую ее капельку, пусть те начнут капать не на землю, а на мою спину, чем еще умудриться испачкать чудесный сарафан своими слезами и спустя стольких предчувствий ответить ей на ее долгожданный вопрос.

— Уже ничего ты не должна, и определенно тут не будет другого ответа. Ты больше никак не сможешь назвать по-другому свою радость и то, что из тебя вытекает.

— Мы… мы столько лгали друг другу…

— Только попробуй за это нас винить. Мы не лгали. Мы… мы никогда не делали этого. Черт побери… мы так и не смогли себе этого позволить. Наше молчание… оно… оно…

— Оно губило нас…

— Тебе точно нужно успокоиться, раз готова в это верить и продолжать себя винить. Мы не виноваты.

— Если… если все стало на свои места… если… если нам не нужно ничего друг от друга скрывать… теперь… сможет ли все измениться…?

…

— Какая же ты все-таки дуреха…

— Знаю… знаю… знаю…! — ее плач усилился, пытаясь усилено и радостно себе улыбнуться.

— Конечно все измениться. Еще… еще как… Моя душа стала свободнее… и это самое лучшее чувство, которое может быть сейчас во мне…)

Когда ее плач стал больше, Рикки не могла не начать делать его еще сильнее от того, как в ее раздумья все приходили и молниеносно лились ее личное понимание, все-таки стараясь все это время улыбаться только мне, сам частично смотря на нее, когда мы оба не видели свои лица, но как же мы хотели сделать все наоборот, потому как я не мог ее отпустить, а она не могла этого допустить. Мы не могли говорить все это не друг другу… мы все же, что ни говори, переставали делать это, чтобы сделать самую главную вещь, который каждый… и уже никто другой, как только мы желали этого… — посмотреть друг на друга, а затем крепко прижать друг друга к себе, при этом не прекращая видеть, как я спокойно, только не так шокирующе, улыбался ей, а она взаимно смотрела на меня… и плакала.

Мы это воплотили в реальность. Теперь никто не готов от этого отцепиться, каким-то чертовым образом смутиться… когда внутри нас был плач… только во мне он был не выдуманным… а просто не видным и не идущим. И все больше понимая, что у нее получилось… Рикки уже не могла остановиться и переставать повторять каждый раз одно и то же.

— Мы… мы это сделали…

— Мы это сделали.

— Сделали… мы… мы…

— Мы бесспорно это сделали. Я даже не знаю, как мне ответить тебе, почему мы так спокойны… почему… почему…?

— Да как ты можешь быть спокойным… я вот из последних сил еле-как говорю…

— Думаешь… что этого не делаю…?

— Я… я сама не знаю… как будто мы просто спятили и ничего не понимаем…)

— Ты только сейчас это поняла…? Тебя простой дурой уже нельзя назвать…

— Что ни делай… ты все останешься тем дураком…)

— А ты, значит, уже той дурой…)

Мы с трудом понимали, что говорили друг другу… и вдруг… действительно нужно спросить… — что было с нами? Это выглядело глупо… даже не поймешь, почему мы в один миг сами ничего не понимали… — что с нами произошло?… Попытки сказать, что все это какое-то с первого взгляда не видное недоразумение… — зачем мне такое говорить? Рикки уже сказал мне то, что я без особых, сам ничего не соображая простого, как ранее, так и до всего этого, как и сказала это всем, кому стало слегка не плевать, как же поменялось наше восприятие друг к другу. Она ревела, пыталась, как неповторимая ни при каких признаниях дуреха, что-то пытаясь сказать мне в продолжении, как я от этого сам не понимал, как мне уже спокойно ей отвечать. Лишь от одной правды… наши головы потеряли рассудок. И мы начали от всего пройденного и до не такого легкого и не такого простого смеяться. Нас уже нельзя было остановить, наши умы уже никак не вернуть в спокойное положение, как сойти от этого с ума и рехнуться от такого привязанного давней нашей влюбленности потрясенного ошеломления. Мы просто спятили, и она снова, сквозь свой плач, готова улыбаться мне и стараться что-нибудь говорить, только без продолжения понимая, что ей становилось от этого не так стыдно, рыдать… и беспризорно не останавливаться делать это. Она не сделала этого, и что бы она произнесла, и как тогда я успел сказать, повторяла одно и то же, так и не сумев полноценно понять это так осознанно и так уверенно, что все получилось так, как не думать уже о не сделанном отказе наших взаимных еще как давних чувств.

— Это уже не важно… кого это вообще может волновать…? Мы… мы… мы это сделали…!

— Мы это сделали. — я просто повторял все за нее, имея совесть при этом видеть, как от этого она еще больше хотела выпускать слезы, которые не остановятся вот так просто.

— Я просто… просто не могу в это поверить… что ты… ты захочешь это сказать…

— Ты издеваешься…? Думаешь… что я сам ожидал, что такая дуреха, как ты, сделает это…?

— Дурак…! Прекрати…! — Рикки начала слишком слабо поворачивать горизонтально головой. — Если любил… почему… почему ничего не делал…? Почему…?

— А кто, по-твоему, каждый раз был готов от этого только делать, как краснеть и орать на меня…? Это все из-за тебя… Рикки… видишь до чего дошло.

— Это я должна говорить тебе, что из-за тебя я боялась другого ответа… вдруг… вдруг… вдруг… ты…

От понимания, что это все еще было у нее в голове, как такой исход событий давал ей переживать за свое будущее и за свою жизнь, ее слезы без ее помощи или ведома сами потекли уже от того, как ей могло быть плохо, если такое могло стать возможным.

— Хватит тебе думать об этом… смирись уже с этим. Ты же не хочешь… в такой прекрасный момент получить... по лбу?

— Только попробуй… я еще сильнее начну это… и все из-за тебя…! — она мне этим запугивала.

— Это из-за тебя мы готовы сходить с ума… чем как нормальные успокоиться.

— Это ты… это ты на протяжении всего времени каждый раз делал это, чтобы я… я… сделала это… Это все из-за тебя, что я перестала считать тебя простым другом и только давал мне делать, как… как думать только о тебе. Все из-за тебя…! Дурак… дурак… дурак…!!!

Мы просто не хотели понимать, что мы говорили друг другу, она не могла в такой эмоциональной ситуации что-то вообще предпринимать и принимать сообразительные действия, она понимала одно… что будто… что будто мы стали друг для друга другими. Я не мог остановиться, когда не пойму, что она готова сама прекратить, пока она сама не могла сделать это, потому что это я продолжал, и, находясь в той путанице, нас могло одно спасти — мы сами… сами наши силы. Мы не можем, как простые маленькие детишки, перестать от чего-то вести себя не так, как всегда, как для Рикки это было тем, чтобы перестать безостановочно рыдать и каждый раз давать себе говорить это без остановки. Пусть мы окажемся уже не теми, кого знали до сегодняшнего дня, пусть мы станем больше, чем просто друзьями… да пусть мы все-таки будем уже совсем другими, чтобы считать друг друга теми, кого любим… — но мы, как настоящие и искренние друг для друга… как я для нее искренний дурак… так и она для меня искренняя дурочка, намного больше такая, чем я простой дурак, никогда не изменимся внутри себя. Я не готов терять такую глупышку… не готов терять ее умения от всего смущаться… это не было никакой болезней… она готова совершать это лишь от меня… как от кого, кто всегда готов видеть это и не скрывать свое отношение к этому… — я готов не сдерживать собственный смех, если он приходил ко мне, и никогда его не прятать, когда для этого нет никакой важной нужды, как не забыть о самом еще главном ее эмоции, как от всего возмущаться и не скрывать этого, как это будет самым главной ее чертой, почему я готов любить ее такую двойне сильнее… а Рикки не готова терять такого дурака, чтобы каждый раз, не жалея в произнесении, назвать меня дурацким значением… затем еще раз повторять… повторять… повторять… и так каждый раз, понимая… осознавая… как просто зная, что она может такое делать и сейчас, кем мы бы уже не стали друг для друга.

Говоря бред, мы давали себе каким-то самым тупоголовым образом повод понять его, находясь в таком же бредовом состоянии, как и то, о чем шла речь. Это фантастика, я еле сдерживался, чтобы самому, как маленький, начать лить крокодиловые слезы… ведь почему… почему их нет…? Такой момент, где все тайное стало явным… почему я готов это видеть перед ней… а перед собой лишь жалкие попытки их показать без самой главной истины, которой у нее было как три полных ведра… почему…? Ведь такое же счастье я больше всего ждал… где… где это все?… Неужели… неужели я останусь таким безличным всю жизнь?… Я не был такой мразью, чтобы этого не иметь. Я всегда знал, что та правда убьет во мне это… и мне не показалось, что мое сердце стало свободнее от такого безличного образа зла… и оно повлияло на меня настолько… как дало мне еще сильнее забыть о том шестилетнем мальчике, который уже никаким способом не мог улыбнуться ради кого-то, кого нет, а если ради чего-то… — то чего же? Даже этого не было… — у меня ничего не было… сколько мне придется это повторять…? И те слезы… разве… разве они не могут быть во мне? Я сам не мог бы поверить в это… — жалко, что мне приходится сдерживать себя в умственных словах, чтобы искренне произнести: — «Да пошло все к черту!». Я их чувствовал… чувствовал собственные слезы, которые, к глубокому и чертову сожалению, не было изнутри… но я… я их чувствовать внутри себя… чувствовал именно те слезы счастья, обнимая Рикки, которая рыдала от того, что смогла сделать это. Я чувствовал их! Чувствовал!!! Они текли… что-то внутри меня текло, как текли слезы на глазах того, что их выплескивал… — я рыдал… внутри себя не мог остановиться, и поэтому мой дрожащий голосок, который мог от каждого-либо понимания заикнуться, был настоящим, нежели заставлять его выдавливать из себя, потому что надо. Мы держались за себя, как я держал ее, а она так и не смогла подвинуть своими руками, как полностью отдаться в чувства, уже не отдать ни капли силы на то, что и так без ее надобности держалось мной.

Все уже было конченым. Ничего нам не пришлось понимать. Мы просто были готовы делать это, сколько в нас влезет… мы были готовы делать это до посинения, как бы мне не нравилось такое слово и как бы я не хотел его оставлять здесь… — я все же его оставил. Мы делали это будто бесконечно, думали… считали… предполагали, ну когда же это закончиться! Мы не понимали одно — когда же нам не станет спокойно и когда же мы сможем по-другому понять, что сейчас все произошло не как поддельный спектакль с такими же уродскими артистами. Это было сложно принять… но мы смогли друг другу доказать, что это уже никакое шоу… никакое чертова игра эмоциями и слезами… Это… это… это было настоящим прорывом нашего будущего, которое пришло. Будущее, имевшее большие возможности тогда сказать, что… мы… мы… — а знаете… я же ведь много говорил о нем? Так много бормочил о нем, верил, какое же оно будет хорошим… и сейчас… спустя после всего пройденного и увиденного… знаете… какое оно было на самом деле?… Его попросту тогда не было. Я серьезно. Его… его вообще тогда не было, когда мы считали, что оно покажется перед нами, когда все же окажемся достойными этого. Хах… как… как странно это понимать, когда мы всего оказались достойны, чтобы существовать в этом дне. Как странно… оба выбирали все наилучшее, чтобы говорить о нем… и вот так…) И тут, наверное, будет лучшим признать нам обоим… что оно никогда уже не придет к нам без намерений что-нибудь изменить… — теперь, чтобы понять, что он придет к нам… мы должны это сделать сами. Вот так. Теперь все зависит от нас. Теперь, когда мы все это время были друг для друга простыми друзьями, то будущее просто ждало, когда мы сами начнем сотворять его и дальнейшие планы, и отпустит нас в светлый путь идей, воображений и прочих чокнутых, но самых сногсшибательных идей, которые Рикки, без иных сомнений, раскроет их, всегда уже находясь передо мной. Как я позволю этому сбыться.

Мы ничего уже не желали: ни того будущего… отныне чего-то еще ждущего. Мы ничего старались усовершенствовать, старались ничего не менять, старались быть самим собой… как быть просто друг с другом… и как видеть собственные лица и понимать… что именно их мы полюбили… полюбили те чувства, которые спрятаны там... и поэтому полюбили те глаза, которые уже никогда не покажут ничего ужасного и ничего за долгое время трагичного для нас обоих. Мы все это время любили друг друга, как считали это простым делом… любить то, что было все это время любимым. Ничего мы уже не хотели понимать. Мы поняли многое, отчего, вследствие этому, и слетели с катушек. Мы хотели, чтобы каждый теперь сумел полностью понять, что ничто не может от нас скрыться. От правды уже никто из нас не уйдет. И та правда лишь станет первой из всех, чего в нас еще будет и не будет также. Теперь правды дружбы и простоты больше нет. Теперь правды чего-то большего, чем просто она, уже никогда не будет. Теперь есть правда, которая уже не нужна в представлении и которой нам не придется ее повторять. Правда, что любовь приходит к нам раньше, чем даст каждому из нас ее почувствовать, пощупать, обнять и понять. Понять не ее. А понять истину, все это время пытаясь все это время сказать нам, что мы добились своего.

И мы и в правду добились этого. Добились нашего истинного желания, о котором так много мечтали.

Мы добились настоящих чувств друг к другу.

Теперь, стараясь ради этого всю жизнь, мы добились того, чтобы каждый по-настоящему сказал себе, что взаимная любовь существует, и в нас она будет не так долго, как неизменно всегда. Мы дожили до того, чтобы Рикки, уже никак это не скрывая, воистину всего готова любить того, кто воистину всего готов любить ее вопреки всему в ответ.

…

…

…

…

…

В один момент мы устали от этого. Спустя столько времени. Наши силы истратились, что уже ничего не могли сделать, как просто легли на землю. Вместе. Мы легли на спину, на те одуванчики, уже не так охотно веселясь с ними… — было время, когда это было какие-то полчаса или чутка больше назад, но от этого настоящее не менялось, как Рикки была возле меня слева, а я справа, и мы начали смотреть на небо, как, пройдя через многое, лечь в сторону самого заката, все еще идущего, сколько бы времени еще не прошло, все еще прекрасного, все еще… все еще изумительного, чтобы сквозь все наше произошедшее не так изящно… но радостно смотреть на него, малое время ничего не говоря, — и нам от этого не становилось хуже. Как пройдя через все, что нас ждало, наши руки впервые… вот так просто… вот… вот так без мятежа… без смущения и всякой прочей ерунды… просто-напросто взялись друг за друга, только теперь не просто так, а теперь с осознанным понимаем, кто мы все же друг для друга. Уверен, это поначалу так, и в скором времени все будет с точностью да наоборот. От ее смущения никто не смог избежать. Только не преподнося те мысли в настоящее… мы сделали то, что точно бы не особо смогли сделать, будь мы еще с осознанием, что все еще простые друзья или даже больше, чем они. Та ступень, направляющая до того, как просто признаться, что она любит меня, а я люблю ее, была далека от того, что может еще идти после нее. И дружбы… и того, что шло за ним. Наши руки уже коснулись друг друга, они не особо смогут легко перестать чувствовать наше взаимство, пока мы продолжали делать это, смотря, как облака все шли и шли, а небо темнело и темнело. А само солнце… оно просто уходило и уходило. Уже не было так светло, время делает свое дело, а мы… — а мы тоже сделали свое. Довольно уже не такое сумасшедшее или безумное. Мы вернулись к прежнему состоянию… и мы, к счастью… как для всего нашего счастья, остались такими неравнодушными к себе, будто ранняя любовь могла что-либо в нас изменить.

И знаете, кто бы говорил, как это непривычно… все-таки чувствовать руку того, как любишь… всегда было прекрасно. Мы сделали это не так ожиданно, но при этом остались без лишнего возмущения и того же яркого и все равно остающегося для меня любимым смущения. Удивительно, но Рикки, сама понимая, что с ней все хорошо… понимала, что она держится уже со мной, как пара.

— Как же приятно держаться за руки. Тут… тут нет ничего сложного… но почему сейчас… это так легко…?

— Нашла кого спросить. Думаешь, я мастер по этому?

— Никогда) — она никогда об этом не думала. — Но даже те, кто ничего не знает, по какой-то случайности знают больше, чем те, кто больше них знает, почему так.

— Времена идут, а ты все еще пытаешься говорить мне с… ты сама хоть поняла каждое слово?

— Впервые, что даже два раза) Просто имела в виду, что мы оба никогда не имели никакого опыта… но все равно может искать одинаковую связь.

— Тут нет ничего сложного. Любить и все… — что еще надо?

— Может, все-таки что-то еще… но давай лучше не спешить.

…

— А действительно, что еще может быть? — я повернул взгляд из неба на нее.

— Да многое может быть, перестань.

…

Как быстро я повернул, так и быстро вернул его обратно туда, где уже были совсем другие облака, но никак не небо.

— Я сам никогда не представлял, как все это делали.

— Делали так легко?… — Рикки легко поняла, что я еще говорил про наши руки.

— Делали это без понимания, как же это хорошо чувствовать чужое тепло.

— Знаешь, если делать все, что делают в таком этапе отношений, без твоих ненужных словечек… тогда мне и смущаться незачем.

— Сейчас это к чему?

— Пот… потому что я уже готова делать это! — от моих слов теперь она готова из-за этого краснеть, когда я всего лишь от этого посмеялся.

…

— Все же я не права. Даже это… это ничего не влияет. И… вообще… как давно мы были готовы, чтобы вот так просто говорить об этом? Не может быть вот так… вот так легко сделать это… и просто без непонимания чего-то смотреть на облака и представлять в них что-то.

— С нашими безумными взглядами таким психопатам, как мы, этого не понять.

— Да хватит уже так говорить…! Никакие мы и не психопаты, а то, что тогда была… эт… это…

— Это норма)

— Это просто не то, что представили…!

— Не знаю, Рикки, правда ли это или мы просто в действительности чокнулись… я… я сам не понимаю, почему не могу это знать… не могу понять, почему все не так, как в настоящем. Может, тогда в школе… может и нет. Кто знает, тогда… я не понимал, что моя любовь окажется наконец раскрытой.

— Ты реально с… с самого начала… б… б-был…?

— Никакая это не любовь с первого взгляда. Отстань.

— Тогда как ты это объяснишь?

…

— Сказал же ведь. Не знаю. Но знаешь… даже самому видно, что это никакая любовь по внезапной причине. Стоит, наверное, признаться, что поначалу не представлял тебя особым человеком, как сейчас, — все же мы начали с простого, пока я уже представлял шаг вперед… и вот когда оставался тот последний шаг… я уже был в нем и уже понимал, что простыми друзьями мы так и не останемся. И даже не лучшими…

…

— Почему-то от этого грустно стало. Мы веселились… и хочется верить, что так останется… но все-таки…

— Все-таки ничего нового не будет. Если не стараться чего-то максимального достичь, когда все итак хорошо… то зачем вообще это делать? Т… только и в правду будет непривычно понимать, что я могу так откровенно об этом поначалу говорить. Потому особо не злорадствуй этим!

— Мне бы самому отвыкнуть от того закрепленного понимания, — это работка тоже не из простых. Наши чувства очень хрупки…

— Если что, склеим обратно суперклеем)

От такой идеи я сам не смог неожиданно не воспроизвести хохот.

— Ну и придумала ты конечно, Рикки.

— Ну а что? Вообще не понимаю тебя, почему они могут быть хрупкими. Нас никакая обида не сломает наши взгляды, кто мы друг для друга. Правильно же ведь?

…

— Ты права. С таким осознанием ничто уже это как-то разрушить. Мы оба стали чувствовать друг к другу больше, ведь… ведь мы…

— Всегда были рядом друг с другом. И в правду… а… а что если из-за этого?…

— Если это и так… да я сам тогда не мог быть к такому готов, что это будет легче простого сделать... и вот так просто ответить тебе.

— И в правду… легче простого…

…

Рикки снова начала тихо смеяться, что заставило меня вновь повернуть голову влево, как на нее, никак не вставая, и посмотреть на то, как она продолжала смотреть на прекрасное небо.

— И как все до этого вообще дошло… не пойму…)

…

— Знаешь, — она продолжила. — Я всегда чувствовала, что мы… будто мы знакомы всю жизнь… будто мы знакомы с самого раннего детства… будто друзья детства, что уже как брат и сестра привыкли друг к другу…

— Говорю же… и всегда говорил, что ты на самом деле моя биологическая младшая сестренка)

— Ты еще это докажи! Не припоминаю, чтобы у моего отца были такие же глаза, как и у тебя.

— А при чем тут мои глаза? Я хоть и не смотрю на себя каждый день… но тот красный цвет в них все такой же красный.

— Я не об этом. Если вот так чисто представить, что такое может быть правдой… где сходство?

— Хочешь, можем пойти сделать ДНК тест.

— Ты действительно хочешь заморочиться?

— А что если это будет так?

— Да быть этого не может! Это еще шанс один на триллион, что мы захотели сдружиться и полюбили друг друга!… Но все же…

— М-м?

— Тогда ни я… как и ты сам… мы не были рядом друг с другом в детстве… мы… мы попросту не знали друг о друге… но будто мысль о таком парне, как ты… будто я всю жизнь в своей голове знала непонятного человека, кого никогда не видела… но откуда-то знала… и было все это во мне… как то, что я большего всего в жизни ждала наконец встретить и понять, откуда же все-таки. Может… магия все-таки существует?

— Ты хочешь сказать… что ты начала верить в собственную судьбу?

…

— Тогда… что я сказала про нее?

— Тогда, когда говорила монотонную речь?

— Не называй так его! Я со всей искренностью говорила все это!

— Знаю. И это были самыми лучшими словами, которые буду помнить всегда)

Я заставил все же ее слегка от такой открытости смутиться.

— Ну… н… ну не надо так говорить. Не такие уж и самые лучшие... но если для тебя... — она продолжала улыбаться. — То пусть будут самыми лучшими) Ну так что же я тогда про это сказала?

— Сам уже не помню. Прости. Только… как ты сама готова прямо сейчас сказать себе?

…

— Я уже, наверное, ничего не могу поверить, почему оно смогло преобразиться… когда я впервые увидела тебя. И самое непонятное… оно пришло ко мне после того, как я потеряла родителей… я… я отчетливо помню, как в один день я неизвестно как начала знать мальчика, который также потерял все… но никогда не могла его представить… что это может быть такое…? Мне тогда точно не показалось… это… это не было никаким сном. Я помню его… это будто тот мальчик… был ты…

…

— Все может быть. От этого ничего не меняется. Даже если в мире на самом деле есть что-то магическое… — любить мы друг друга не станем меньше. Может, твоя судьба все это время давала тебе лишь понять, что ты должна справиться через все его трудности… а может и нет. Знаешь, я буду всегда помнить твою боль, буду помнить, как тебе было больно… но теперь… я хочу только помнить, что мы оба останемся такими счастливыми, какими мы должны быть) Может, мы где-то встречались, как будто один раз встретились и надолго прилипли друг к другу, когда нам было по шесть лет… может, это было случайностью или совпадением… а может просто… может…

То, что она говорила… я знаю… знаю, о чем она поистине и невымышленно говорила. Я… я… я знаю… я на самом деле знаю, что прямо сейчас она именно имела в виду. То чувство не было в ней с самого рождения, оно появилось как сон… очень старый сон, где она помнила одинокого мальчишку, одетый в одну длинную белую футболку, имеющий такой же оттенок волос, как и у меня, стоящий перед ней, который не мог поднять взгляда, как единожды увидеть его глаза и тот окровавленный цвет… — это чувство не было иллюзией… то, что должно быть единственным напоминанием в ней про ту сверхъестественную трагедию… оно должно было прийти тогда, когда мы оба никогда не сможем стать прежней. Все это говоря, рассуждая перед ней… я все это делал, как не просто не врал… а просто не договаривал, ведь знал… знал… — знал, почему она меня помнила. Почему она помнит ту мальчишку, который потерял все и потерял вместе со всеми такую же шестилетнюю девочку, которая напоследок ему улыбнулась… и начала ждать возобновленной встречи, чтобы она повторно произнесла те слова любви… и мы оба стали счастливыми. Я хотел… хотел ей ответить… дать любой чертов намек и сказать, что я все знаю… но… но…

…

— Теперь это не столь так важно, как не столь важны все наши предыдущие понимания.

…

Тому началу всей всемогущей правды быть. Она еще придет в эту историю, придет, чтобы уничтожить все повседневное тем, что никогда не было им… и сейчас она, кому уже не столько не было важным понимать, как собственные важности… должна закончить все наши раздумья одними последними словами, которые уже не значат ничего другого… как наконец перестать от чего-то зависеть или убиваться… и сказать себе… долой это все. Рикки остановила меня, остановила мои слова… остановила мои мысли ради того, чтобы дать мне сказать… — это все уже ни к чему. Сейчас… не то время, чтобы дать своим раздумьям о чем-то морочиться, перестать искать ответы на то, что и так давно было дано как ответ, и всячески давать ей успокоение, чтобы надолго успокоиться и больше не возвращаться к тому вопросу… она хотела одного и того, что не нужно углубляться в такое время. Те слова, которые говорили все за себя… означали не многое. Они означали, что лучше остановиться и понять… что настоящее… — это уже совсем новое и что не должно меняться или становится другим. Все уже не так параллельно к тому, чего нет и никогда уже не будет.

В тот день произошло много чего, и мы, безусловно, от всего устали. Устали от мрака, устали от дня, устали от его продолжения и просто устали от того, как тот день, как все написанное уже предисловие затянулось настолько, насколько уже невозможно понять. И нам уже ничего не нужно, мы имеем все… мы имеем тот закат, мы имеем теплый вечер… и имеем то, что никогда не имели. Мы стали больше, чем были такими вчера, чем были целый день, но не сейчас… и уже, ко всему хорошему, никогда. Теперь ничего, как завершение не только этого дня. Трудного, больного, но при этом самого лучшего из всех, ради которого перестать друг от друга что-либо скрывать… будет самое лучшее, чтобы уже смириться обо всем и наконец… конце концов… понять. Это время пришло. Теперь мы уже были друг для друга с Рикки простыми людьми, с которыми круто провести время. Ничего не изменилось — поэтому тех ожиданий уже не нужны. Мы будем также проводить наше общее время, будем проводить завтра, после завтра, весь месяц, все лето… — теперь каждый день. Каждый день теперь будет лучше остальных, чтобы понимать, что это уже никакая не ошибка… теперь… теперь… теперь… я должен это произнести вновь. Теперь так красиво и так, как в моем открытом уже от всего сердце может быть. Теперь мы больше не друзья. Теперь мы готовы любить друг друга так, как по-настоящему готовы до последних дней любить.

Это был конец. Счастливый конец. Он пришел. Спустя столького времени и событий. То огромное предисловие всей основной истории, начавшиеся с самого начального утра того никогда непростого дня… только уже не казавшиеся убитым и пустым, как все годы ранее, постепенно подходил к концу, который только начинал приобретать новые и сверхсказочные для всего нового и всего необычного для наши будущих приключений обороты. Рикки не победила зло… она раз и навсегда уничтожила ее, чтобы если все-таки вновь ей придется с ним встретиться лицом к лицу ровно через год… то она будет всегда знать, кто уничтожит его сразу, как то, что я обязуюсь, как сегодня, повторно повторить и никогда уже не позволить той пустоте снова дать ей оказаться в том сне, где все будет обречено… все будет для нее бесполезным… как вдруг… все сострадания не останутся прежними, как вдруг… через столько попыток… через столько лет стараний подойти в той белой пустоте к своим же родителям… однажды… когда тот день придет, а тот сон снова захочет разрушить ее мечты и надежды… Рикки все-таки сможет снова подойти к тому невидимому барьеру, почувствовать, что он вновь не дает ей возможность приблизиться к ним, которые ее ждали, которые… которые готовы ожидать каждый божий год, чтобы у нее все-таки сможет это получиться… дотронуться до него… и… в одно мгновение… в одно как будто понимающего немедленного действия… как будто в одно внезапное смирения… тот барьер… разобьется вдребезги… как та рука… которая коснулась того… разрушит эту ограду до конца всех продолжений того сна, чтобы каждое стеклышко начнет падать вниз и падать, где все наконец упадет… и та рука, которая всегда не могла пройти дальше… уже больше не будет иметь никаких сложностей подвинуть ее вперед… а там будет уже ничего, что не даст ей дойти до конца, как она сможет одолеть собственную и невозможную к продолжению слабость… и оказаться сильнее всего, что ей не давало этого сделать. Разрушить непереходящую преграду и перейти за нее, и чтобы она… как в настоящей реальности, начнет к ним идти… идти… а потом… потом бежать… бежать… бежать и не останавливаться, когда она будет бояться, что того шанса больше не будет… она будет стараться еще быстрее… намного быстрее добежать к ним, лишь бы успеть… и наконец… когда она встанет перед ними… и сделает то, чего не могла сделать столько лет. Она их обнимет. И начнет уже выпускать снова свои слезы… только уже не там… а в том месте, где она снова очнется. И поймет. У нее это получилось. И пусть тот грузовик их собьет… она проснется не от испуга… а от победимого осознания. Пускай она проснется с пониманием, что она одна… — Рикки никогда больше не забудет, что она больше не одна. Пускай так и будет, что тот кровавый и далекий след будет вновь появиться на полу… только она поймет. Она сделала это. Она их почувствовала. Почувствовала объятия папы… почувствовала объятия мамы. Будто они снова рядом с ней. Будто то тепло от них сохранилось и передавалось ей, и она будет долго говорить себе, что ей не показалось. Тот сон уйдет от нее и больше уже не придет. Ни через год, ни через столетия. Теперь уже никогда. И она начнет по нему скучать, забудет все плохое о нем, что оно делало… и словно простит, ведь она добилась своего. Последней капли уже никогда не ушедшего в ней счастья.

Тот день не стыдно вот так заканчивать. Это самый лучший конец, который может быть рассказан… — это самый лучший конец, который может быть мной написан. Здесь произошло все, что никогда не могло быть вместе: грусть, печаль, тоска, смирение, осознание, слезы, мрак… затем улыбка, радость, веселье, возмущение и смущение, краснение и простота, страх и волнение, переживание… а после вновь проявленное счастье… и все. Такого никогда не было в других днях, они просто ничего не имели в себе, ничего не предназначали… — это просто были те дни, которые ничего не значат, как этот. Сегодня многое повлияло на то, что сейчас и стало тем, что уже не изменить. То предисловие началось очень давно, потратило слишком много сил… потратило слишком много назначений, эмоций, чувств, переживаний, да еще все перечисленное в наших душах, в наших сердцах, и если повторять, то тогда не забыть, что коснулось самое большее из всего. Мы потратили все это, чтобы наконец решиться на то, как ее ликовное сердце… уже ставшее просто счастливым, подсказывало ей всегда, не желая сил, наконец сделать это. Он наступил… так быстро… а так очень… очень-преочень долго… не хочется его отпускать… не хочется его заканчивать… будто… будто еще чего-то не хватает… — но все только начинается. Все это не было ничем, как простое вступление, как мы жили… жили, жили и просто жили и ждали… ждали… ждали и просто надеялись, надеялись и надеялись, что все настоящее окажется им таким, когда закат будет нам это подсказывать. Теперь наша история продолжится с новыми, с самыми прекрасными и самыми счастливыми улыбками на лице… и с самыми лучшими пожеланиями на всю оставшуюся жизнь.

Рикки ничего сделала другого, как повернулась ко мне боком, когда я все это время от удивления ее простых слов смотрел на нее и не отворачивал голову. Она всего лишь хотела начать смотреть на меня, уже не прикладывая больших сил, уже надолго, как не просто взглянуть и отвернуться, чтобы перестать смотреть на то, что уже стало для нее безразличным и уже не таким интересным. Теперь она хотела самой видеть, какие мои глаза все это время и тогда были самыми безличными, но для нее самым милым и блестящим волшебством, которое она прямо сейчас видела перед собой. Я больше не отворачивал свой взгляд, я сам читал на ее лице, что она больше не отведет куда-то еще, как больше не сделает этого. Она заставляла меня ответно на нее смотреть, понимать, что та прекрасная Рикки, которую я всегда знал и буду в своей жизни долго знать, никуда не сможет делать. Она никогда не пропадет, она никак не изменится, она никак не преобразится, она никак не станет лучше, ведь она уже так находится на пределе. Она и так была самой прекрасной, какую я буду помнить всегда и не дам себе вспоминать, что однажды такую я ее потерял. Ее улыбка больше не могла уйти из себя, она уже ничего не хотела… кроме спокойного конца. Она уже не хотела ни о чем плохом думать, не думать о том, что же в раннем дне было, хотела помнить... уже не дать себе забыть, что же после этого произошло, и Рикки… она… она помнила все… помнила все мои старания сделать ее лучше, когда она в этом нуждалась. Помнила, как тогда она поела вкусного тортика и выпила все это замечательным смузи… — она помнила, как тогда, уже не скрывая этого, легла на мое плечо и надолго заснула. И знаете, я все же потратил нужных сил, чтобы это закончить так, как моя душа подсказывает, все это время подсказывала и толкала в нужное решение мыслей, как же это все же без всего грустного и без всего печального закончить. И закончить надо это с тем… что Рикки призналась себе, что никогда… уже никаким образом, уже никаким случаем и уже никак… не сможет полюбить кого-то еще другого… как больше никого. Ей никто больше не нужен в собственной ее жизни… кроме меня и собственного родного человека… она готова прожить так навеки. Она уже никогда не представит, что я когда-нибудь ее брошу, и когда-нибудь она сможет меня разлюбить.

— Теперь ты всегда со мной. Что бы не произошло, теперь мы вместе навсегда. Вместе, до последнего нашего счастливого дня, который пускай будет долгим и неугасаемым, как и все последние наши счастливые дни, идущие не так для нас напролет. Я готова понимать это хоть вечность… но никогда не перестану повторять. Я люблю тебя… именно тебя, Кайоши. И я, как никакая уже другая здесь, становлюсь только счастливее… счастливее всего, какой могу только быть на свете, когда могу каждую секунду понимать, что я нахожусь… что буду всегда находиться… что у меня есть такой шанс… и что могу всегда быть рядом с тобой... на веки вечные нашей неразлучной любви. Я… я смогла это сказать… я смогла это проговорить) Не вериться… я это смогла… теперь я точно могут счастливой… теперь… готова быть такой всегда. С тобой… сколько бы это ни стоило для того, чтобы кто-то смог ее разрушить. Теперь я всегда буду для тебя той Рикки, которую ты будешь всегда любить. И я буду знать тебя как того, кого никогда не смогу так просто разлюбить. Пусть это будет всегда в нас, в наших чувствах и в наших сердцах. И мы сделаем это. Сделаем так, как ты хочешь… и теперь как я хочу. Мы сделаем это, во что бы то нам это ни стало.

31 глава - Я счастливее всего, когда нахожусь рядом с тобой. Конец главы...