23 июля — День, когда все испорченное стало безупречным.

…

Изо дня в день, из мгновения в мгновение, приходящие не один раз, как настоящее становилось будущим и никогда не сможет стать позабытым прошлым, время приходило и также уходило, снова появлялось в нужный час и также испарялось вмиг, как то, что невозможно взять в руки и целенаправленно остановить. Время — это не предназначение, это некая особая величина, идущая по своей назначенной цепи, направляемая Божьими и физическими силами, идущая не только по цепи одной жизни, не только одной планеты или вселенной, это большее, что мы можем представить в своей жизни, какой бы она ни была. Никчемная, удачная, добродетельная или, наоборот, сильно разрушающая себя — для кого такая жизнь может стать последней каплей, чтобы покончить со всем, что он мог только видеть и знать, что давало ему лишь подумать о том, что ему все надоело, чтобы сделать один шаг и перестать жить.

Сказать бы про себя, если бы мое мнение было важным для больших или же для малых кругов людей, никчемность имеет две фазы развития: счастливая и смертная. Никчемность никак не определяется сверхъестественной силой, она как дар, сверкающий в нас, именно только в нас, но никак для других людей — мы есть те, кто ее создает для себя. Она не плоха, как мы бы ни понимали значения данного выражения, никчемные сомнения могут дать нам возможность сделать свою жизнь лучше, идти по тропам, по которым не каждый сможет ошибиться — и поэтому, говоря что-то про свое мнение, я сумел пойти по той дорожке и не стать тем, кто смог ошибиться. Поэтому я счастлив. Никчемно счастлив, чтобы так говорить. Поймите, она никогда уже не сможет вас покинуть, никак не выйдет из вашего тела, и если мы хотим этого или когда-то захотим, то мы должны покинуть самого себя. А это, в результате, и есть то, что мы называем случайным случаем решением кровавой участи. Смертью. И я уже ее видел. Она светлее, чем мрак, к удивлению.

В нашей жизни происходит не один ряд наших фантазий, не одна совокупность определенных событий или удач, наши чувства приходят и от нас, и от того, кто может их жать, и не могут, как то время, у которого нет конца, как и возвращения прошлого, попросту уйти. Это сравнение ничего не говорит о двух, на первый взгляд, разных противоречиях — это и есть так, время и чувства — где же может таиться таинственное сходство? А оно, к счастью, все это время не так далеко находилось. То сходство есть. Время идет, а чувства появляются вместе с ним. Они одинаковы, потому что существуют. Слезы, переживания, волнения и тревожность — да что еще говорить? Это малая часть, когда также можно и назвать время, ведь оно не может быть одним на всю нашу жизнь. Счастье, радость, успех и благословение — тоже слишком мало… но все равно что-то еще не хватает… Но чего именно?… Что ж. То, что ко мне успело прийти и никогда не сможет уйти, пришло к тому, кому было нужнее всего. К тому, для кого жизнь — это сплошная линия неудачи, идущая по ровной дороге вместе с несчастьем… и собственного одиночества. Оно смертельно, не все это, а только фактор одинокого смысла человека, который может убить человека… но никогда не то, что к нему в одночасье жизни могло бы прийти. Любовь. Это и есть ответ, почему влюбленность — это сравнение с временем со сходством. А любовь, это чувство, сильнейшее всех остальных чувств, вплоть до счастья, слез и разочарований. Это может забыться, однако любовь, что бы ты ни делал, всегда останется в тебе. И мы никогда больше не захотим ее потерять. Как и само время. Так и того, откуда оно пришло. А оно может прийти лишь от сущности, которая существует в этом мире.

…

Вернувшись в произведение, в тот период, будто остановка далека, но будто ее и не было, философия не пригодится мне, чтобы объяснить все то, что сумело произойти не только со мной, но и с тем, с кем я всегда был рядом. Это новый лист предистории, в самой истории все будет записано в незаканчивающийся блокнот, который никогда не будет иметь конца, чтобы однажды перевернуть лист и понять, что он последний. Рикки никогда не догадалась, как одна якобы случайность казалась все это время планом обычного на вид парнишки, у которого также сложилась жизнь, как и у нее… только она не могла никак представить, насколько жестоко, одиночнее, чем у нее… а самое главное… — ни в каких случаях повседневно. Наш рассудок держит теорию, что всего сверхъестественного — нет. И пусть будет так, чем кто-то смог раскрыть всем совсем другую гипотезу, как она, не сама гипотеза, а сама сверхъестественность, вообще появилась на свет. План имеет значение остаться не раскрытым, только, как много раз говорилось, может, не здесь, но во всех случаях скрытного мира — все тайное однажды станет явным. Хоть старайся его скрыть, ни у кого спустя время, когда мы живем, этого не получилось. Это не так легко прятать, как вам и многим может казаться. И тот самый секрет и ответ, кто же я все-таки такой, также однажды раскроется, раскроется также и то, насколько я необычный человек. Я не он. Я избранный. Как бы я хотел быть им, как бы я хотел быть обычным повседневным человеком в повседневной жизни, чувствовать этот повседневный воздух, чтобы что-то мне не могло помешать и продолжать мешать. Всему свое время.

Многие дни, многие месяцы уже были и будут еще истрачены, чтобы с первого дня, когда не самый первый, но слегка затянутый с большой задержки от начала и сегодняшнего цикл начался, когда я оказался в школе, которая никак не сдалась в моей тогда не повседневной жизни, когда, сидя впервые возле одной ученицы, которая выглядела грустной и печальной, словно так показывая всем, насколько она одинока, пока остальные ребятишки веселились, понимая, что успели подружиться, не успев даже начать первый урок, где из всех знакомых я был для них человеком популярности. Ведь именно сидя возле той ученицы, с которой будто казалось, что никто даже не хотел подходить к ней, слегка поворачивая взгляд на меня, пожелала как себе, так и мне, что мы когда-то сможем поладить, учась вместе не один длинный год. И… это был первый шаг, который произвел не я… а она. Рикки. Накано Рикки. Еще не понимая, что сможет произойти после этих слов — прошло полгода, как эта история все продолжалась и продолжалась, а если говорить про нее целиком… — прошло девять лет.

Не описать бы мне, как же я рад, что с обычных школьных соседей по парте мы сумели сблизиться друг с другом, как две противоположности нашли общую черту… стали друг для друга важной частью, возможно, не только дружбы, но и всей нашей незаконченной вот так быстро жизни. И вправду, наверное, говорят: дружба между парнем и девушкой не может быть навеки, когда им откроется новая ступень собственного взаимопонимания. Если не ступень, то откроется новая дверь, которую можно слегка открыть и уже увидеть тот пронзающий яркий свет счастья, где за ней скрываются взаимные чувства. Любовь. Это чувство ярче всего, что могло быть также крепким и неразрушимым. Я еще не понимал, как теория о двух влюбленных работала, как многие признаки, показывающие это, могли бы дать друг другу ответ, чтобы раскрыть то, что мы так сильно боимся сказать.

Сказать, что любим друг друга. Как я ей хочу сказать, что люблю ее. Как Рикки мне, что любит меня.

…

…

Знаете, если добавить каплю чего-то детского во взрослые, это будет ужасно выглядеть. Если некий намек, ну или проще назвать человеческим фактом, был увиден, то значит, это и есть в нас. Пятнадцать лет — кажется, что это число еще детское, в таком возрасте мы хотим большего, мы как дети, которые еще не понимают истинный смысл жизни, и то, о чем они могут догадываться, сплошной бред в наших сознаниях. Мы попросту являемся обычными подростками, и, наверное, по большой части говоря, индивиды, которые могут сделать любой стыд любого характера, если в таком возрасте мы сможем влюбиться. Мое безличие научило меня всему, что могло убрать из меня все это, любовь — это не та капля детского во взрослое, любовь может быть обманчива, для нас это как что-то полюбить, не понимая, любим мы это по-настоящему или нет. Я не говорю, что не бывает ее настоящей натуры, тогда бы сказать, ради чего я живу, или лучше спросить — почему все это продолжается?

Наши чувства — порой становится уже самому плевать, что ты готов сказать человеку, как бы это не выглядело глупо или уродливо, стыдно или ужасно, наше свобода слова — кем бы мы ни были, любовь никогда не приравняется к глупым действиям, совершенным от этой любви и наших чувств, что каждое шаг того, в кого ты влюблен, станет драматичнее и романтичнее всех наших действий, которых мы никогда бы не произвели, но все же мы их сделали — однако почему-то мы не сердимся, что так могло случиться. В таком возрасте кажется, что люди не умеют по-настоящему любить, для них романтика и любовные отношения — просто игра, и если она надоест ему, то легко их бросит и заведет новые, создавая при этом новые правила игры или возвращаясь обратно в начало. Все противное от любви, его решения и те действия, которые мы могли бы ненавидеть или дать отвращение, всегда будет иметь две части: то самое мнение, что не может быть настоящей любви, и того, что само придет к нему и он больше не сможет объясниться, почему все так неожиданно поменялось. Можно сказать, все зависит от людей, которые появляются в определенной жизни и становятся больше, чем человек, затем товарищ и друг, только вместе с этим нельзя сказать, что все зависит от их нравственности к чему-либо… или кому-либо. Истинная любовь — приходит раз в нашей жизни, и довольно легко понять, что она настоящая, но нам становится будто бездейственно определять, правда ли она настоящая или нет. И мы не понимаем, кого любим по-настоящему, а кого нет. Не нужно о чем-либо думать о главных героев, говоря ложную для них лирику. Они сами скажут, настоящая ли она или нет. И я смогу это сказать. И я смогу это сказать. И Рикки сможет это сказать.

…

Тот день, тот вчерашний день, он… он был потрясающим. Проще говоря, сказать, как ожиданное от кого-либо стало неожиданным от того, кого точно было нежданно увидеть. Не понимая, но веря, что я сделал все то, что был должен сделать, произошло, как тогда, как сперва я ей подарил тысячу искр, которые делали ее глаза счастливыми от увиденного, потом небольшой тортик, а затем… преподнося ей обычную на вид коробку, Рикки незамедлительно помчалась домой, когда начал идти сначала дождь, а потом сильный ливень. Перед тем, чтобы что-то еще произнести или подумать, вынужден сказать, что она тогда побежала не из-за того, что могла бы множество раз промокнуть. Она и так промокла, только не в одно мгновение, чтобы Рикки не смогла этого осознать, когда такое в ее голове никак не было. И вот про те действия, которые могут казаться для многих глупыми и непостижимыми, дают раскрыться той черте романтизма, не осознавая, что этот человек может на самом деле чувствовать. Ее сердце тогда билось совсем по-другому, замечая только это, а не то, что с ней может стать и случиться, когда сможет вся мокрая вернуться домой и испугать тех, кто ждал ее возвращения. Вчера все было потрясающее… пока не пришло новое утро, которое должно стать внезапным, тем нежданным и никак негаданным, чтобы все понять, как наша жизнь встала на пути до и после… но показало совсем другое, что без последствий она никак не могла обойтись.

Мне самому верилось — глупо это звучит. Я сам надеялся, что тогда, еще не отходя от обрыва, стояв возле него недолгое время, когда я уже был наедине с пропастью, стояв возле него, но тогда ничего не делая, пока я чувствовал каждую каплю, прикасающуюся меня, которая текла по моему телу вниз, зная, что со мной ничего не случится, и с Рикки все будет хорошо. Я того не знал, однако знала судьба, что эти переживания уже не были мне нужны, ведь она, все-таки добежав, вернулась домой… но я не зря сказал про новое утро и про те последствия, которые пришли к ней. И теперь можно начинать рассказывать то, что продолжало идти. Спустя долгое предисловие наступил новый день.

…

Ее утро началось не с какого-либо осознания, затянуть бы это начало еще на несколько минут, но спросить бы себя — к чему это уже? Рикки с самого утра лежала на своей кровати, не могла встать, потому продолжала лежать, не отрываясь от нее, чтобы слезть с нее и начать новый день, который не имел планов и тех эмоций, пришедшие к ней в первых днях летних каникул, лежа с повышенной температурой. Тот ливень одолел ее, промокнув больше трех раз, и, возможно, еще больше, не представляя, насколько он был сильным и большим, как вечерние капли за каплей быстро мчались вниз и падали обо все, что могли только попасть, Рикки все же простыла, как он, дождь и быстро появляющийся ливень, и те последствия, которые не были видны ей вчера, пришли к ней в ее организм, она простудилась не довольно сильно, а очень сильно, и, лучше произнести, муторно, чувствую себя настолько плохо, что не могла ничего воображать или размышлять, еле-как что-либо представляя в собственной разуме. Это придавало ей боль в отдельных частях головы, которая и так болела, как и вся голова, как и все ее тело, так и весь ее внутренний организм.

В то время, когда уже время подходил день и оставалось всего на просто некоторый миг, бабушка, всегда находясь перед заболевшей внучкой, как только сама увидела утром, как с Рикки было что-то странное, пока не заметила, как ей было плохо, через это время, сейчас, она приложила на ее лоб холодное полотенце, чтобы он смог хоть как-то помочь ей и ее нагретому лбу, чтобы самой внучке стало хоть как-то на необходимую каплю хорошо, где она позже достала из ее подмышки недавно положенный градусник, где она увидела, как прерывистая норма, безусловно, превышала все лимиты, чтобы иметь шанс сказать Рикке, что это была простая и небольшая простуда, увидев там сильную до краев повышенную температуру.

— Ну и ну. Тридцать восемь и семь. Это почти уже тридцать девять. С ума сойти. — она сама была шокирована такой цифрой, хоть и была спокойна. — Летние каникулы только начались, а ты уже как всмятку успела вот так простыть. Хоть в каком-то случае и хорошо, что ты провела свой день рождения не в таком состоянии, как сейчас, лежа в постели и мучаясь от этого. Ужас.

В каком-то плане ее слов Рикки действительно мучалась от внутреннего головокружения, которое будто и приходило к ней, и внезапно давало головную боль, как ее глаза были усталыми, словно сейчас вот-вот уснет, но не могла, как вместе с ее горячим лбом, чувствуя огромную жару, однако при этом ей казалось, что ей было холодно, как слегка болело горло, чтобы говорить, что ей больно говорить, а вместе с ним еще и кашель, и сказать своей бабушке, что ей не так плохо, как это могло бы быть на самом деле сейчас. Она ничего не могла ей сказать, смогла только слабо кашлянуть, потому как ее горло вынуждало ей сделать это, лежа под покровом теплого одеяла, не смотря ей в глаза, ибо не могла, ибо ей было стыдно, что это произошло, и она сама по своей в какой-то выдуманной мере была виновата.

Все же имелась одна вещь, которая могла бы предотвратить это — этого ничего не произошло, Рикки бы не страдала, если можно так описать больные симптомы, простудившись обычной простудой, ставшей хуже и сильнее обычной — всего этого не было, если бы она осталась дома. В каком-то смысле мой звонок, как и сам я, являлся больше половины всех соучастников того, что сейчас с ней происходит и что она чувствует, ведь никто другой, ведь именно я позвонил ей тогда, желая услышать все, кроме ее осознанного плача, поняв, что все у нее не так красочно и счастливо, что не мог все так оставить, имея при себе план, который и так бы вышел бы наружу этого дня, только после всего я был намерен сделать то, что перестанет ей распускать эти слезы и сделать ее счастливее. Я сделал то, что дало ей это, дало ей само счастье, но при этом, при моих действиях, сделалось еще и ненужная часть противодействия, отчего она сейчас не скоро встанет с кровати, или пожелать себе, чтобы эти больные муки прекратились.

Сама бабушка понимала, как это случилось, понимала, почему Рикки заболела, когда в тот вечер ее не было несколько часов дома, слыша, как она успела не так громко, однако не так тихо выйти, не закрыв за собой дверь, слыша, как позже, через некоторое время, через некоторый час нашей прогулки и улыбок, за окнами начал идти сначала простой малый дождь, который часто может идти летом, а потом сам ливень, что уже не так часто его увидишь, не углубляясь, насколько он же был большим и гремучим, смотря тогда в полусвете на ту оставленную внучкой записку, что-то хотев понять в ней нового и скрывающегося, однако в ней не было ничего такого, чтобы она хотела составить в секрете или в тайне. Лишь успокоение, собственные действия и обещания вернуться, где с ней ничего не будет плохого.

— Вот надо было тебе выйти вчера на улицу, подышать свежим воздухом, и потом прийти, не знаю как. Ты тогда меня очень сильно напугала, разбросала все свои мокрые вещи и сама мокрая легла на кровать… я сразу ничего не поняла и даже в первую секунду не определилась, ты ли была или нет. Эх… как бы я не старалась рассердиться на тебя, у меня этого не получится, ухаживать за тобой все же надо, не оставлять же тебя одной страдать, внучка ты моя глупенькая? А обещала прийти целой и невредимой и с улыбкой на…

…

Вдруг она остановилась. Все-таки, читая тогда ту записку снова и снова, она помнила каждое слово и то, что там было написано. Вспомнив, что тогда случилось, как она вернулась домой и промчалась возле нее, чтобы прибежать в свою комнату, не думая о том, какая она мокрая, чтобы… чтобы открыть подаренный собственным другом подарок, ставший для нее гораздо больше ее обычных ожиданий, когда для нее, для самой бабушки, это казалось какой-то коробочкой, где находилось письмо и что-то еще, еще не понимая, что это было, пока для Рикки дороже всего было то оставленное моим почерком послание, обнимая тогда его, когда он успел слегка промокнуть благодаря ее слезам. Она точно вышла вчера на улицу, не чтобы подышать свежим воздухом. Из всего, что она могла пообещать, написав в той записке, она смогла выполнить хоть и не все, но что-то смогла сделать. Тогда… повернувшись к ней, она с собственной улыбкой смотрела на нее, видя, что что-то блестело в ее глазах, что-то в них было новое или шло теперь по-новому… тогда она вернулась домой с новым для нее значением — со своим истинным счастьем внутри, пришедшее к ней спустя многих одиноких и неудачных лет. Бабушка не договорила, вспомнив ее на своей кровати… и то, что она тогда сказала ей.

«— Влюбилась. Я просто-напросто влюбилась»

— То, что ты вчера сказала… это… это правда? В таком состоянии ты могла ляпнуть все, что угодно, наш мозг не всегда может говорить достоверные вещи, когда с ним что-то случилось, но… как ты вчера это сказала… только ты можешь мне ответить, что на самом деле с тобой произошло и что ты сейчас чувствуешь.

…

Рикки ничего не сказала, ибо, как было сказано, ей сложно было это сделать, однако не только это давало ей некоторое недолгое время молчать, а не то, что у нее болело горло и потому не имело внутреннее право что-либо ей сказать. Она четко понимала, о чем она говорила, даже так она еще сильнее засмущалась, что это было правдой. Это не просто было сказано, она в это верила, что это и есть на самом деле.

…

— Й… й… я…

…

Она все-таки попыталась как-то ей объясниться, может сказать, что это не так, а может, и попросту больше не пытаться ей лгать, что она никогда этого не делала и не будет делать… и сможет признаться… но Рикки так ничего не сказала. Она так и не смогла это сделать, опустив взгляд еще ниже, чтобы как-то убрать свое покрасневшее от неизвестного смущение лицо.

— Ох… простыла ты так простыла, это, к сожалению для тебя, точно надолго. Могу быть уверена, что такое не может вот так быстро пройти, чтобы ты снова смогла встать на ноги, как ни в чем не бывало. Что ни говори, нужно сказать небесам спасибо, что ты вообще сумела дойти до дома, кто знает, что тогда могло произойти с тобой, когда уже стемнело, а ты в то время шла по ночной дороге. Ты еще та пугливая трусишка, чтобы бояться всего.

Как бы она хотела ей возразить, что она не такая, как она всегда любила возражать и, бывало, с ней любя, те следствия, что она не могла сказать ни слова, дало ей промолчать, не доказав, что это не так. Она действительно боялась темноты, также и высоты, и многого еще другого, что ей дано пугаться, бояться и избегать, но тогда, в тот вечер, когда уже успело потемнеть, когда уличные фонари не так сильно горели, чтобы гореть на полную мощность, с ней ничего не могло произойти — Рикки просто бежала, что даже никто бы не смог ее догнать, так как никому это не надо было, просто удивляясь, что с ней, с той девушкой, и куда она так из последних сил спешила. Она просто бежала, пока ее мысли были только об одном — как можно было подумать, но не только обо мне, но и о том, что я тогда сказал, что было еще в моих сказанных не просто так словах. А они могут иметь большее, чем просто значение передачи информации.

Ничего не услышав от ее смущения ни одного слова, бабушка слегка выдохнула, не дожидаясь от нее больше ни слова, видя, как она не может открыть рот и что-либо произнести.

— Эх… я уже с этим ничего не поделаю. Чтобы больше такого не было, Рикки, если что-то делать, то сразу предупреждать. Что бы это ни было, ты должна делать это любой ценой, если хочешь остаться по-настоящему целой и невредимой!

…

— П… п-пр… прос…

…

— Прости… — еле-как сказав это, многие силы, которые она задействовала, быстро истратились, и мало ли можно верить, что она сможет что-нибудь еще произнести, даже одно слово или значение.

…

Как бы она не была глупа и смущена, ее бабушка, которая многое не понимала, ожидая то, что она сможет сама рассказать ей об этом, не уходила от нее ни на одну секунду и квадратного, и обычного метра, чтобы оставить ее наедине со своей простудой, которая могла в любой момент что-то сделать ей не так, ухудшив ей что-нибудь. Она понимала, что она, что ее любящая до всех ее любви и бабушкиным сердцем внучка, за многое время простуд... смогла все-таки вот так сильно простудиться, где никто не может сказать, насколько это по степени мук и смерти, насколько долго и ожидающе это терпимо, чтобы ей могло хоть как-то стать расслабляюще и легче, не зная, о чем она могла сейчас продолжать думать или вообще ни о чем не воображать или представлять в своей больной в каком-то смысле головы, что поистине она могла бы ей ответить, что она вчера говорила и имела в виду. Правда ли это, или просто те особые слова, сумевшие прийти и также уйти? Сейчас ее бабушка никак не сможет этого узнать, как бы она хотела этого, ей оставалось присматривать за ней и, как родная для нее значительного выражения бабуля, ухаживать за ней, как за больным человеком, как за больной родной внучкой,. По крайней мере, она не сможет узнать, что она чувствует и то, что таится в ее мыслях, к несчастью, именно сейчас, только не в скором времени будущего. Он открыт, как и его возможности, без сожаления и того самого несчастья.

…

Те мысли, несказанные кому-то другом о том, чтобы не оставлять ее одной, все еще были в силе, но не так долго, когда бабушке потребовалось отойти, чтобы не оставлять ее такой всегда. Пройдясь по всем шкафчикам, в которых могли бы быть нужные для нее, точнее сказать, для Рикки, лекарства, чтобы с помощью их начать постепенно или помаленьку ее лечить, к большому ее огорчению, не было. Там находилось не так много всего, где, надев всегда под руку очки, читая малый шрифт текста, с первой попытки не понимая, что там написано, что это и от чего, она понимала, что это все не поможет внучке дать облегчение от сильной простуды. Что бы она не говорила Рикке, ей придется принять решение ради нее, чтобы она выздоровела, сходить за ними. Не входя в ее комнату, она слегка посмотрела на Рикки, которой было хуже всего, чтобы считать, что это не так, и все это было преувеличено, она не хотела ее бросать, когда она, ее любимая, но в целом глупенькая внучка, нуждалась в ее помощи, особенно от своей бабушки. Она все же подошла к ней.

— Я боюсь оставлять тебя одной, вдруг с тобой что-то ужасное случится, а я ничем не могу помочь… но… я не могу продолжать так смотреть на тебя, когда тебе все хуже и хуже. Тебе нужны лекарства. Мне нужно сходить за ними. Они… они закончились у нас. Это надолго.

Многое время не убирая свой взгляд от пола, Рикки все же повернула его на нее, когда поняла, что она останется на долгое время без помощи или родной поддержки, всегда зная, что она была рядом и всегда будет. Сама она не хотела, чтобы ее бабушка уходила, хотела всего лишь одного... — чтобы родной человек находился возле нее или был бы в моменте помочь ей, если ей будет необходимо, однако она не смогла ничего возразить, ибо, повторяя это вновь и вновь, она не смогла сказать ни слова, чтобы попросить ее остаться, хоть и понимала, что ей нужно идти ради ее же блага, посмотрев на нее своими прелестными глазами, в которых, к спокойному счастью, сквозь все, что с ней сейчас происходит и что скоро успеет с ней произойти, сохранилась та частица счастья, которые говорили своей бабушке, смотрящие на ее глаза, чтобы она не уходила.

Такая просьба и осознание, что она будет одна много часов, было для нее осознанным, нужные лекарства не было поблизости, потому ее путь будет долгим и далеким, — вот что Рикки боялась, потому мгновенное поняла, что если с ней что-то произойдет, если тот ее внутренний мир изменится или станет хуже, никто не сможет быстро ей помочь. Ей ничего не оставалось, как слушать, как ее бабушка выйдет из комнаты, и слушать, как она переодевается, чтобы позже выйти из дома.

Стремительно одевшись, понимая, через какие многие станции или остановок ей нужно пройти, проехать и одолеть, чтобы оказаться в нужном месте и потратить столько же времени на обратный путь, где мало кто сможет сказать, насколько все это может затянуться, она думала над тем, как бы с Рикки ничего бы не произошло, пока она будет отсутствовать. И он, тот обратный путь, будет таким же трудным и неимоверно долгим по времени, когда все это время больная Рикки будет одна, где только Бог знает, что с ней может быть. Страшнее всего то, если он, сам Бог, сам не будет знать, что с ней может быть.

— Рикки, как бы тебе не было плохо, ты должна всегда оставаться на связи. Если будет хуже, то сразу звони. Без малейшей огласки тут же вернусь. Одна нога тут, а другая там.

Открыв дверь, бабушка быстро ее закрыла, где позже стал слышаться поворот ключа в замке, как он вскоре прекратился. И пришла тишина, которой, с какой-то стороны, и был до того, как она ушла, но с другой стороны, он стал еще мрачнее, когда дома не было никого, кроме самой Рикки, которая не могла ничего сделать себе, веря, что она скоро придет и не будет никак задерживаться. Не сможет встать, не сможет даже приготовить… не сможет себе как-то помочь. Сама бабушка тоже в это верила, только будто кажется, что двух вер не хватит, чтобы самому узнать малый для этого ответ. Тишина становилась все больше и больше, не слыша ничего, кроме своего дыхания, Рикки ничего больше не слышала. Она осталась одна. Одна в собственном доме, где больше никого не было и, наверное, также не будет, была одна посреди полной тишины одиночества и своей же поступившей к ней боли, вместе с тем, что она сейчас могла только и делать, что чувствовать в своем подсознании. Чувствовать не только простуду, которая охватила ее. И не только то, насколько ее чувства были сильны самой внутренней себя. Больной внутренней себя. Что бы она не думала, Рикки думала лишь об одном.

И было еще как ясно, о чем же именно.

…

…

< … >

В ее совершенство мыслей, в ее небольшое, столь глубокое для собственных размышлений, сознание, хотелось бы что-то прийти, прийти в здравом уме, к чему-то нормальному, что бы без всякой помощи могло бы ей помочь. Это не осознание, просто так она хотела, смотря на одну точку, не понимая, что сейчас с ней происходит, что ей нужно сделать, или вовсе спросить себя — насколько она беспомощна, чтобы даже самой себе ничего не сказать, не признать и, возможно, доказать, что это попросту не так? — Но Рикки так не могла. Это было что-то необычное, что-то подействовало на нее, ибо простуда была тут не одна, кто участвовала во всем этом.

Оставшись со своей тишиной, день только начинался, он был неизбежен к себе, так и многому, что он сможет встретить нас, и как мы сможем его встретить. Точнее сказать, что он уже пришел, как пришли те минуты, шедшие сейчас, отдаляя всех, кого можно назвать, от самого непрерывного начала, но никак не идя в уже пройденное прошлое или в остановившееся начало. Только в будущее, которое становилось на одну секунду ближе, чтобы что-то могло бы произойти. Малейшие шорохи от окна тут же давались в ее слух, она слышала все, что происходит на улице, хоть и не понимала, что именно происходило, Рикки чувствовала себя в какой-то степени одинокой, чтобы назвать ее не совсем тем, что она очень давно и долго знает, как одиночество. Ее глаза уже казались усталыми и слегка полусонными, с самого утра думая, что она хорошо выспалась, лучшее, что она могла сделать и придумать в своей слабой от нелегкой простуды голове, — это безусловно, без других отрицаний или нехотей, лечь спать, не зная, насколько же ее сон может быть длинным или коротким.

Не нужно говорить, как сон, то, из-за чего мы тратим большой остаток своей жизни и дней, чтобы после чего-то трудного и непостижимого, как после того, как день был окончен, как мы полностью проникли внутрь всего происходящего, чтобы лечь на кровать, закрыть глаза и на некоторое время не приходить в себя, пока не только мозг, но и все тело возвращало бы утраченную энергию в не утраченную, чтобы позже, сделав это, как будто ничего и не было, открыть глаза, почувствовать себя хоть и похожим на себя, однако каким-то другим и в каком-то другом дне, и начать его без мысли, что сон с нами будет всегда, и с этим мы никак не смиримся. На то и больше, чем навсегда. Он безопасен, без него ни один человек не сможет выжить, потому мы и делаем то, что должно всегда быть в нас. Делать то, из-за чего наша жизнь все еще продолжалась.

Рикки сама хотела этого, для нее сон — это кратковременное событие, чтобы не напрягать собственный мозг, и начала делать то, что каждый человек делал каждый день: не вставая с кровати, она легла в лучшую для своего личного сна позу, в которой ей всегда было комфортно засыпать, закрыть глаза и просто начать ничего не чувствовать, когда она уже будет погружена в темную ауру темноты или же сознательных благодаря ее сознанию красок ярких и позитивных снов. Не чувствовать то, что с ней может в ту или иную секунду происходить, не чувствовать той боли, которая не должна чувствоваться, когда она не сможет ничего чувствовать, ничего уже не слыша и не видя. Сон — это для нее шаг не чувствовать себя измученной от всего, что могло бы ее мучить.

…

К сожалению, в жизни не бывает одного вида подобного сна, он всегда будет разным, как и все в этом мире. Ничего нет одинакового, кроме чего-то в роде идентичности, которая предназначена, чтобы быть одинаковой. Мы можем спать без сна, как уже было сказано, и видеть только то, что видит каждый человек, — видеть черную пустоту, где в ней не будет абсолютно ничего, а может с ним, с тем появившейся какой-то воображаемой картинкой или историей, видя тот выдуманный спектакль, который показывает наш мозг, то ли пытаясь нам что-то этим сказать или же показать, то ли дать нам вспомнить совсем многое, что либо было истрачено, либо мы это никогда не сможем встретить. Такая малая вещь, делающая нами каждый ночной день, имеет особенность исключения — проще назвать тем, что, как мы бы ни старались, оно не сможет прийти. И это есть бессонница, которая также имеет при себе кучу разных взглядов, но сам основной взгляд понятен — что-то нам не даст заснуть.

Шло время, минута за минутой, будто они шли часами, когда это была сплошная иллюзия, пытаясь найти тот ключ, который даст ей войти в собственный сон, веря, что он на самом деле ждет ее, у нее этого никак не получалось, как бы она не вертелась по сторонам, не выбирала другую комфортную позу для сна, чтобы почувствовать малую частичку чувства, что твой разум уходит внутрь своих решений и действий, которые дадут ей возможность оказаться в нем, в том сне, в который она хочет попасть, однако все было безуспешно. Некая асомния не давала ей это сделать, когда она ничего при этом не делала, чтобы как-то ей сопротивляться…

Рикки сама делала себе то, что не давало ей, как младенец, заснуть и, как она хотела, слегка подольше обычной нормы сна. Ей не давало не сама она, а ее покорные мысли. А вместе с ними и ее покорное сердце, которое не останавливалось, продолжая секунду за секундой сильно внутри себя стучать, лишь вспоминая все, из-за чего оно начало протяжно не останавливаться, чтобы трещать. Ее мысли, кто бы мог подумать, не могли вот так тяжело вспомнить, а затем вот так легко прекратить вспоминать, не думать о том вчерашнем вечере, о том безупречном салюте, который был лучше всего, что она могла только видеть в свой день рождения, когда никто бы не вдумался, чтобы это свершить совсем для другого человека… когда он, непосредственно салют, был вторым, что стало для нее особенным в том точно необычном дне. Ее мысли были о том, кто ей принес позабытое счастье, пытаясь самому найти его, потеряв много лет тому назад… пока он смог его вернуть, как одна равнодушная сущность такого же возраста, как и она, улыбалась ей, преподнеся в ее сторону то, что она так давно искала, завернув его в обычную картонную коробку… пока она улыбалась совсем другому. Рикки тогда улыбалась больше не мне, не улыбалась своему другу, а стала поднимать ее на своей лице тому, кого начала любить. В кого она сумела влюбиться и для моего счастья больше не сможет разлюбить.

Все ее вдумчивые суждения о тех мыслях создавали размытый шар, где в нем не было ничего не видно, не понимая, пытаясь это понять, когда это у нее не выходило, что ей на самом деле не давало заснуть с чистой и мягкой от ее мягких волос головой, которая точно не была чистой и, добавляя новое значение, здоровой. Она размышляла с самим собой о многом, выбирая все пути на многие вещи, и один из них был совсем прост, чтобы о нем рассказывать, — что она по-настоящему сейчас чувствует. Всех непридуманных проблем, создающих ее воображением или же виртуальной реальностью мозга, Рикки никак не избегала, да и как можно их так называть? В таком состоянии, когда она не имела возможности нормально размышлять или принимать серьезные решения, к тому же думать и, как было сказано, воображать, потому она не могла себе уверенно ответить, из-за чего или по какой вине или причине она сейчас была такой. Открыв глаза, тот свет казался для нее первым чувством ослепления, как не могла посмотреть к свету, будто незаметно для нее прошли часы, но ни одна стрелка, кроме секундой, не изменилась. Той устали словно и не было, не осознавая, была ли она действительно, либо все ей уже иллюзорно казалось, даже не осознавая своего опознавания.

— Как же я не вовремя заболела… Почему… почему…

Все ее планы, ее цели и то, что за один день сумело к ней прийти, осталось в глубоком вдалеке всех ее желаний и выполняемых действий, когда каждый день летних каникул был важен для нее… теперь еще сильнее и дальше, когда она не скоро может об этом подумать, не понимая, что тогда по-настоящему случилось с ней, не понимая, что ее истинная любовь ко мне была сильнее остальных чувств, полученных во многих днях подряд или поочередно. Рикки старалась об этом не думать, она снова пробует закрыть глаза, но как, если бы ее глаза не могли закрыться, где она попросту больше не лежала на боку, повернувшись полностью на спину, начав смотреть на потолок, который был единственной вещью, что она могла бы увидеть без сложности, повернуть глаза в другую сторону, где смогла начать его видеть пару секунд, как вдруг он сумел быстро исчезнуть из ее слегка размытого поля зрения, больше не видя его и многое, что было в настоящее время с ней, видя только собственные мысли и то, что она не могла остановить видеть. Начала видеть свои мысли в представлении собственных глаз.

Она сама не понимала, что именно видела. То ли грусть, что все так с ней ужасно произошло, как простуда пришла к ней и больше не хочет ее отпускать, когда по классике жанра, она все же уйдет, только это неизвестно, когда и как подскажет само время, делая ей при этом только хуже и хуже, то ли переход, который был изображен перед ней, переходя туда, откуда она сумела прийти. Она, та не ушедшая еще в ней грусть, пришла тогда от обрыва, будто тот салют, будто сам индивид всего этого торжества, стоявшего сзади сияющего него, и будто что-то другое, что не может быть одушевленным предметом, являлись кусочками крупного пазла, где хочется спросить, почему тут говориться про чувство грусти? Это был странный в ее голове пазл, где каждый кусок характеризовал многие детали того вечера, будто снова и снова в своем сознании, которому нужен сон, Рикки сумела понять, что тут и грустью не пахло… если мы говорим про его первую часть из многих, которым он владеет. Я же говорил — ничто не имеет одинаковость порядка. Та грусть от осознания пришла к ней, когда, спустя время после всего, она тогда вчера вернулась домой… и легко, что ей ничего не помешало это сделать… проговорить последние слова письма. Не тех слов, которые раскрывали автора, а те последние, которые были завершающими словами моего искреннего сердца, наполненное безличным со своей безличностью безличием. Вот так, делая это словосочетание больше и сложнее, это не просто неявка личности, которая должна быть у каждого… но у всего есть исключение. Этого у меня не было, не было также и того, что могло быть еще личностного во мне. Если что-то неприкосновенно стало наполненным в ее мыслях и в самом слегка закрывшемся от времени сердце, то больше нельзя сказать, что это что-то сможет из нее выйти. Выйти, как что-нибудь невообразимое, что кажется просто пылью или мелочью. И в правду говорят, что воображаемые истинностью недуги неизлечимы.

…

…

Эта пауза, та продолжаемая для описания тишина, в каком-то плане и была сделана в нужном моменте, потому что так должно было быть, но в какой-то другом случае что-то успело ее помешать, успело побеспокоить ту тишину и того, для кого она стала повседневным раем разных значений: как и сам он, тот рай, давший ей случай расслабиться, так и сам ад, вдумываясь в него, так как она была одна и была в это время полностью одинока. Что уже говорить, все это уже не важно, ведь много раз сказанное что-то стало иметь другой, к сожалению, не одинарный смысл, однако простое совпадение, чтобы потревожить Рикки, из-за чего она вышла из своего сознания, выйдя при этом из всех собственных представлений. Всегда кладя свой телефон в одно и то же место, кладя к ближайшей для нее тумбочке, привыкнув к такому обычному действию, сейчас он также лежал, где в нем была услышана небольшая вибрация, которая тут же прекратилась и больше не повторилась. Это не звонок, тогда был бы другой эффект, который дал бы ей понять, что это так, а просто сообщение, когда она его не ждала, как, в принципе, она ничего не ждала.

Она не могла заставить себя не посмотреть, что ей пришло, ни одно уведомление о рекламе или всякой всячины долгое время перестали ее беспокоить, давая ей ложный отклик на то, что она стала кому-то интересной и важной, чтобы не забывать о нем. Потому, повернув ослабленный взгляд направо, где находился непосредственно телефон, она легонько, будто для нее это было сложно, до конца своих пальчиков коснувшись к нему, взяла его, где была права. Это было простое сообщение, не было ничем другим, как оно, только не от бабушки, когда она могла написать ей, когда с ее продолжаемого отсутствия прошло большое время, чтобы начать об этом говорить, говорить для большего получаса… а от того, кто как бы не входил в ее утренние, ставшие уже дневными плановые трудности неожиданной простуды, но, несмотря ни на что, являлся важной частью, чтобы, не понимая этого, я ей смог написать.

«С тобой все хорошо? После вчерашнего от тебя ни слуха ни духа, меня это пугает, если ты всегда не была такой. Ничего случаем не произошло с тобой, Рикки?»

Мое волнение происходило от малой части к большей не просто так. Последний раз, видя ее уходящей с большой скоростью ее бега домой, начался новый день, который начинал либо сперва она, либо позже, и я сам, считая, что в ней могло так быстро и утрачено утратить все силы, чтобы продолжить вместе со мной наши общие школьные каникулы. Однако, каким бы ни было для меня новое утро, активная с самого раннего утра Рикки ничего не написала по поводу вчерашнего ее праздника и того, чем она хотела заняться в такой новый и, наверное, повседневный для нашей радости день. Не думаю, что так мог сделать каждый, самое легкое, что можно сделать, это представить, насколько он мог быть счастливым и невообразимым, — и теперь скажите мне, захотите ли вы также быстро забыть о нем, как и понять, что он был лучше остальных прошлых дней, не сказав при этом ни одной продолжаемой мысли, какой он был совершенствованным? Вот такие и в неприходящие в мою безличность дела.

Рикки будто хотела ничего не отвечать мне, лишь оно прибавило собственному сердцу сделать небольшой внутренний толчок, казавшиеся новой эмблемой чего-то нового подталкивания, вспомнив снова меня, как я сам дал ей вспомнить обо мне, в котором я был в ее мыслях уже много раз… совсем уже казавшиеся друга… или больше, чем он, если это можно представить. Сложно сказать, что также может случиться со многими, кто поймет, что кто-то будет всегда давать внутри себя ту тревожность, то смущение и застенчивость, а сердцу давать стучаться совсем по-иному, как оно должно биться; она сама не могла сказать себе такого, понимая, насколько простуда сейчас ее побеждает, понимая еще то, что может сказать в ответе, который я дожидался ее, когда понял, что она его прочитала, что могла бы написать мне такого лишнего, что потом сама не сможет простить себя, что дала мне это прочитать, и ни капельки не пыталась себя остановить, чтобы это не произнести. Поэтому написала без какого-либо смысла, слегка соврав мне, что ей лучше бы не стоило делать.

«Все нормально»

Смотря на телефон, я сам не убирал его из своих же рук, слегка ожидая, что она могла бы быстро мне ответить, мгновенно его увидев и прочитав, что ей это отобразилось, сама стала ждать от меня ответа или чего-либо другого, но никак не без ответного молчания. Оно добавило бы ей другие чувства, и порой кажется, что совсем не веселые и счастливые.

…

«Все равно, как бы там ни было, я испугался ни на шутку. Мы оба тогда вчера стояли долго под дождем, может, что-то стряслось за это время? Я также волнуюсь, я такой же виновник, как никто другой, что тогда задержал тебя»

…

…

Что-то перестав делать, придет новое волнение, вспоминая, как дождь не жалел нас, будто мы сами не жалели себя, когда там стояли и не пытались решиться пойти домой ради нашего же здорового блага. Уже стало понятно, что для кого-то оно не стало здоровым. В то время, будто не убирая из своих рук телефон, Рикки ничего мне не писала, когда ей долгое время пришлось вникать в мои отправленные без ошибок или намерений добавления намеков слова, ибо еле-как их видела, как ее глаза слегка закрывались, только когда она решалась лечь спать, они больше не опускались, и после всего этого, как она сумела прочитать и понять… она начала думать, как бы мне ответить, как бы меня не оставить без ответа, чувствуя, что я его ждал, пока сама не знала, что нужно для этого сделать. Рикки ничего не могла сделать. В ее мыслях не было никакого не то что идеи, что бы мне сказать, но и самих слов, чтобы их подобрать без стыда и собственного смущения.

…

Хоть и ей это не потребовалось.

…

«Знаешь, можешь не отвечать. Ты и так ответила мне — это уже достаточно. Главное, что ты благополучно вернулась домой и с тобой все нормально, но уверен, что с тобой все хорошо, прекраснее некуда после того, как с праздником провела собственный день рождения. Теперь я могу перестать переживать за тебя. Ты напиши, если хочешь провести этот день так же, как и вчера :)»

…

Все же для меня было мало, если не будет ее ответа, как для меня два слова могут перефразировать в большее, однако даже такая малая искренность моего переживания проникла в ее мысли, которые так и продолжались крутиться в ее голове, создавая собственную смущенность, давая сердцу биться из-за этого еще сильнее. Я стал верить, что с ней на самом деле все хорошо, я всегда буду слушать ее и принимать то, что она готова мне утверждать. Как бы она не хотела сказать в своих сообщениях, те слова она захотела написать не так, как уже было написано, ведь не могла сказать мне, что все было нормально. Все было не точно хорошо, Рикки не хотела винить меня, что я был тем самым виноватым, что она лежит больная, что это все из-за меня, ведь бабушкина мысль о том, что именно я попросил с ней встретиться, чтобы преподнести ей свой личный, от моих рук и сердца подарок, который будет принадлежать только ей, где позже начнется ливень, а затем он сможет подействовать на нее, отчего с ней с самого утра будет не все нормально и даже не хорошо и прекрасно, станут частью противоречия других противоречий. Все плохое не могло приложиться во мне, чтобы она так считала.

Этот день стал для нас совсем другим, чтобы уже так откровенно разговаривать друг с другом, где я был готов к прошлому дню, не зная, как он сумеет пройти и что в нем может с нами случится, был готов к тому, что уже завершилось — я говорил про ее прошедшее день рождения, а вот Рикки… трудно назвать это простой эйфорией. Просто сказать, что ее истинное счастье было далеко от возвращения к пути прощанию. Она все же не смогла сдержать себя, когда ее сердце лишь о вновь новом воспоминании меня и того, что я ей написал, дало ей почувствовать чувство внезапной любви. Рикки бы так прямо не сумела сказать себе, не создавая при этом другой план, чтобы по нему идти, — я же говорил тогда, может, раньше или в конце, но говорил, что после этого дня мы больше не станем друг для друга прежними, как все больше не будет казаться прежним, как было до этого дня тому назад. Мне не знать, что пришло в ее голову, о чем могла подумать или решиться, чтобы что-то осознать… осознать, что ей сейчас не хватало одного, что было далеко от нее. Нет, ее бабушка не была так далеко… в отличии от того, кто сейчас был важен для нее. Кто сейчас был нужным для нее.

Ей было ужасно, ей стало еще ужаснее, она это почувствовала, когда собственная нагрузка и давление романтизма дали отрицательный счет, чтобы решиться на это, как на глупость всей романтики. Вместо того, чтобы написать или предупредить об этом свою бабушку, ведь только она могла помочь ей, если с ней может что-то неожиданно случиться, которая просила ее об этом, чтобы она всегда была убеждена, что с ее внучкой, какой бы она ни была: той самой глупой или счастливой, она всегда будет дороже всего, было все в порядке… только Рикки написала не ей, дать бы не то что тонкую подсказку, как уже откровенный атрибут, что она даже не поменяла чат, чтобы написала мне о не такой незначительной для нее, только для нее и больше никому, помощь.

«Мне плохо. Очень сильно. Я не знаю, что мне делать. Пожалуйста, прийди ко мне. Прошу»

…

…

Она не могла нормально подумать, чтобы такое написать, или в какой-то точке убедительного объяснения поразмыслить об этом, все же, как бы та романтическая глупость не казалось стыднее многого, если мы что-то любим, то захотим всегда быть вместе с тем что-то, а когда ей было необходимо успокоение от всего, что с ней сейчас происходит, то она не была убеждена, чтобы суметь увидеть меня, чтобы я не оставил ее одну, когда ей этого было нужно. Ей было плохо, только в плане простуды, а не в другом значении, чтобы хоть как-то дать мне намек, глядя в ту секунду на телефон появляющейся на пару секунд улыбки, которая была особеннее, когда я узнал, что с ней все в порядке, когда она мгновенно, настолько быстро, насколько это может быть возможно, превратилась в большой внутренний испуг, где она, та улыбка, тут же исчезла из моего лица и в тот будущий час не сможет прийти, испугавшись за нее, испугавшись больше за то, что она мне написала. И как она это сделала.

Я не хотел понимать, о чем шло речь, такое дало внутри себя быстро включиться и понять, что… я… должен… должен прийти к ней…? Не только это вздрогнуло меня в то мгновение, когда я вмиг не терял больше и момента, чтобы, не понимая еще, как она смогла дать мне открыть себя, насколько я начал сильно переживать из-за ее слов, которые в какой-то мере ничего не означали ужасного, но сам смысл… Потому я быстро оделся, что уже говорить, я уже был одет, когда я хотел начать этот день так же, как и в прошлом всегда, чтобы, договорившись о простой прогулке, начать воплощать ее план летних каникул… как моя прогулка, имевший уже совсем другой смысл, точно не могла быть уже такой долгой, чтобы, ничего с собой не взяв, кроме самого телефона, выйти из дома и с быстрым темпом шага, а иногда и бежав, идти к ней, или лучше говорить — бежал к ней, запомнив маршрут, который уже не может забыться в моей голове, идя по нему тысячу раз, словно делая одинаковые шаг за шагом шаги.

Опустив телефон, Рикки продолжала его держать, опустив также и саму руку, державшую его, где она уже не чувствовала кровать, выйдя из ее предела, она будто хотела его отпустить, отпустить сам телефон, где спустя меньше секунды мог бы приземлиться на пол, но будто и нет. Она снова посмотрела на потолок, теперь на него, где она не видела своих мыслей и многого того, что бы дало ей повторно подумать об этом. Ее мысленные представления больше не имели смысла представлять, ее голова точно стала горячее, как безостановочные мысли совершали не одно повторяющееся трение, думая сначала об одном, затем о другом, где потом снова о первом, и снова о втором… и так еще неизвестно сколько раз. Ее улыбка… она слегка улыбнулась, где, на первый взгляд, и не сможешь ее так быстро увидеть, однако она была. А улыбалась, потому хотела назвать себя простой дурехой, никак не виня себя, что она на самом деле сейчас чувствовала и будет еще долго время чувствовать. Словно значение, где она сможет увидеть меня снова, давало ее сердцу продолжать не убирать из ее лица той незамеченной улыбки. И просто ждала, когда я смогу прийти, чтобы быть рада, что я все-таки пришел.

Не долго она делала это, когда я уже пришел к той дороге, где находился ее дом, а вместе с ним и остальные загражденные неподалеку ее дома, выйдя на неопределенный район, где имелась только одна дорожка, которая ввела на много, как и на сам ее дом. Прийдя к ней с быстрыми шагами, думая, что она просто преувеличивала, ко мне не уходила тревожность, что с ней могло бы что-то случиться, чтобы вот так попросить меня прийти к ней, когда она бы никогда так меня не попросила, я все равно встревоженно встал возле ее двери и сделал несколько нажатий на дверной замок. Их всего было два, и еще один с опозданием. И стал ждать, когда она сможет его открыть. Надеялся, что сможет открыть.

Рикки не надо было вставать, для нее попытка сделать это равнялось новой и большой нагрузке на собственное тело, которое должно получить покой, но ее воля все же сделала это, воля, которая понимала, как, полностью находясь в ужасном состоянии, где ее организм до конца боролся с той простудой, охватившей больше ее внутреннюю территорию, когда она поняла, что я так спешно нажимал на дверной звонок. Еле-как встала, она никак не чувствовала свое тело, не могла понимать, что сейчас происходит, как будто забыв на одну секунду обо всем, даже о том, кто она такая и почему с ней такое больное чувство слабого кружения, когда ее голова все еще сильнее и сильнее начала кружиться, а в глазах постепенно темнеть.

Стоит сказать, что Рикки даже не заметила, в чем она сама была одета, когда на ней была только одна длинная светло-бирюзовая футболка и само нижнее белье, которое не было видно из-за той, в действительности, длинной до пояса и даже длиннее футболки, прикрывая ее, где кроме этого белья не было никаких шорт или иной одежды. Сама она не видела этого — она не могла вот так все увидеть, не зная, как, она могла вовсе что-то видеть, чтобы смогла дойти до двери, понять, что это был я, и слабыми ручками и пальцами открыть сначала замок, изо всех своих слабых сил повернуть его, и потом взяться за ручку и дернуть ее, открыв саму дверь. Ее сил, где вся энергия была послана для того, чтобы справиться с тем, что в ее организм пришло, хватило, чтобы… чтобы сделать это. Повернуть замок и начать держать за ручку, чтобы опустить… и больше ее не держать.

…

…

Дверь открылась не до конца и не нараспашку. Посмотрев на нее, с ошеломлением увидев, в каком она в ужасном состоянии, она не была такой, какой всегда была, и это я сразу увидел, как Рикки… она просто мне улыбнулась, только та улыбка стала для меня виднее, увидев, что я стоял возле нее, как никто другой... это был я.

— А… Кайоши… это… это ты… Все ж… все же ты пришел… Как же я рада, что это ты, что ты… ты приш… ел…)

Из-за неожиданных и резких действий, из-за того, что эффект темноты и резкости ее решений мышц, ее организм не был готов к этому, справляясь в это время с болезнью, а мозг тем более. Худшее, что могло с ней случиться, когда в это время она в большой части ее движений напрягала его, когда он не оставил больше ни одной капли сил, с ней, что уже не делай, случилось. Сделав пару шагов назад, перестав держать за ручку двери, она быстро потеряла сознание, где она не контролировала это, как и перестала контролировать свое тело, и начала падать вниз. Ее мозг выключился от многих факторов изученности и той, не оставляющей шансы простуды.

…

Не могло быть так, чтобы так могло бы случиться, Рикки все же не смогла оказаться на полу и еще сильнее ушибиться от него. С первых ее движений я осознал, что с ней было что-то странное: ее поведение, ее стоящая походка… ее глаза, которые не так ярко светились своим голубым и чистым небом, будто… в них что-то угасло… будто что-то делало ей боль. Она не могла остановиться, остановить то, что превратилось в движение, где каждый малый шаг, которых было сделано всего лишь пару раз, становились все больше и больше неконтролируемыми. Я подбежал к ней, быстрее, чем она начала падать, хоть успела почувствовать то, как до самого пола оставалось не такое большое и чувствительное расстояние, я успел это превратить, аккуратно взявшись за ее спину, падая на мои руки, где я ее в каком-то смысле слова и лирического преувеличенного значения спас. Та рука, которая была ниже другой ее тела, опустилась до ее ног, охватив заднюю часть коленей, где та другая продолжала находиться за ее спиной, я начал ее полностью держать на весу. Рикки была легкой, как мягкое облачко из всех остальных облачков, которые могли бы быть такими же мягкими, как и она.

Поначалу я не знал, лучше добавить еще то, что я никак не понимал, откуда она пришла, из какой комнаты и вообще, что она делала, понимая, что ее нужно необходимо положить в безопасное и комфортное место, выбрав никакое другое, как ее комнату, которую осталось только найти, когда для меня все было тут неизвестно и никогда негаданно, пройдя еще чуть дальше, я увидел открытую дверь вместе с спальней, где был больной от значения простуды беспорядок, вместе с ним все необходимое на первое время для больного: много использованных салфеток, лежащий на другой, в противоположной стороне второй тумбочки, градусник, не постельная постель, где на ней лежал ее телефон, когда в той комнате находилось многое, что дало понять, что это многое было любимое для нее, — я немедленно начал идти туда, что и казалось тем, что мне и нужно было туда идти.

Подойдя к ее кровати, я бережно ее положил, как ее голова, вместо того, чтобы за долю до того, как упасть на пол, она упала на такую же мягкую подушку. Как она сама. Все признаки, которые я молниеносно увидел в ней и точно придал виду, посмотрев также и на то, как Рикки тяжело дышала, дало мне мысль на действие, чтобы слегка ближе подойти к ней и тронуть ее лоб… — я в жизни не притрагивался к горячему, как к ней. Мне стало ясно, что она имела в виду по поводу страшных, на первый взгляд, слов и их, на другой взгляд, неизвестных последствий или опасности, что она хотела мне сказать, когда говорила, что ей плохо. В моих мыслях и действиях было отправить ее в больницу, но, взглянув на другие ее признаки, та температура усилилась не из-за самой простуды, как я этого не понимал, увидев совсем другое, а от того, что нагружало ее мозг, давая безостановочно продолжать делать и совершать одно и то же, что и привело к такому не объяснительному в жизни значимости выдуманного, однако, действительного понятия. То другое было тем, что та простуда просто не лечилась, отдав ему больше половины контроля над самой Рикки и ее организма.

Обычная болезнь, пришедшая к ней по одной видящей из всех краев причине, стала ужаснее, чем просто обычная, но все еще являлась ею, что это можно было предварить, накрыв сперва ее одеялом, иначе понимая, как она, повышенная температура, охватившую ее, Рикки, могла давать ту галлюцинацию, что ей казалось в какой-то мере и жарко, но при этом, на самом деле, ей могло быть холодно, где вместе с этим я начал делать все то, что я должен был необходимо сделать для того, чтобы ей полегчало. Не думая ни о чем, тот жар нужно было необходимо убрать, поэтому, увидев неподалеку от нее полотенце, которое точно находилось тут не просто так, я быстро взял ее и, найдя санузел, промыл холодной водой и вернулся к ней, чтобы, не дожидаясь других намерений, положить ее на ее горячий лоб, чтобы это могло за короткое и непротяжное время дать небольшой результат, когда для этого нужно было то ожидающее небольшое время. И я его ждал, чтобы понять, что это дало ей привести себя в чувства. Чтобы я сделал этот внутренний в себе, как и снаружи, выдох, поняв, что она может открыть глаза.

…

Тот холод дал ее сознанию вернуться, не уходя больше по своему же желанию от мира, который она видит и живет, Рикки быстро почувствовала ее, то полотенце, лежащее на ее лбе, которая будет там лежать и после того, как она сможет приоткрыть свои прелестные глаза, успев вместе с этим вспомнить за последнюю минуту многое, где в нее был также и сам я, потому как, увидев мое личико, она не хотела улыбнуться, хоть и увидела меня снова, а просто смогла понять, что сейчас могло произойти, как та боль от простуды вернулась к ней, некоторое время перестав ее чувствовать.

— Ты… прости… прости меня. Я так хотела тебе отблагодарить за подарок, он… он… он был великолепен…

— Тебе не стоит ничего говорить. Я еще удивлен, как ты могла в таком состоянии вовсе взять телефон и что-либо мне написать, да и спросить бы тебя, почему ты в собственном доме одна? Не могу поверить, что тебя оставили самолично умирать. — я сразу это увидел, как Рикки находилась одна, не только в своей комнате, но и во всем доме, вспоминая вновь и вновь ее слова, что ей было плохо… и она хотела, чтобы я к ней пришел.

— Моя бабушка… просто она… она пошла з… за лекарствами… Я… я… я не могу ее много раз беспокоить… н… не… н… не могу… Она и так пошла в черт знает куда… р… рад… ради меня… и… и чтобы я еще посмела себе ее волновать…? Я… я не мог… не могла этого сделать… Просто не могла себе это позволить…

— Поэтому, чтобы попросить о помощи, ты попросила не ее, а меня прийти к тебе? Ты не представляешь, как ты меня испугала, я чуть сердечный приступ не получил, когда подумал, что ты на самом деле умираешь.

— Прости… п… пожалуйста… пр… прости, как… как только можешь… Я… я не знаю, что мне делать… П… пр… просто не знаю…

…

Такая путаница, хоть и казалось, что тут все и так было наглядно видно, находящаяся у нее внутри, ломалось при таком состоянии, удивляясь, как можно при этом что-либо размышлять, это было не совсем так. Бабушка не знала, кого можно оставить вместе с внучкой, хоть знакомых, хоть кого-то, чтобы присмотреть за ней… — никого не было, чтобы доверять ему или ей. Это, к несчастью, грустно звучит, что, продолжая жить в одиночестве, они казались небольшой счастливой семьей, где не было ни мамы… оде не было ни папы… где никто не смотрел и не видел, что находилось не снаружи, а изнутри. Потому она, ее бабушка, пошла на такие меры, много раз опасаясь, что может все произойти не так, как ей хотелось, не только ей, но и казавшиеся обычаю, что обыденность должна коснуться и их, когда все оказалось не так благополучно и безопасно, оставляя одну больную, которая ничего не могла сделать. Одну и больше никого. И я ее понимаю. Понимаю, что в каком-то хорошем контексте и осознания ей повезло, можно даже сказать, что очень сильно, и может, не только самой старушке, живущей со своей внучкой, заботясь каждый раз с ней, как нельзя еще не сказать, что каждый день, но и ей, той внучки, которая вот так оказалась в месте, где многие другие желание не оставлять ее одной посреди всего, что может с ней случиться, оказалось риском, который мог встать не в их сторону.

Я ее не ругал, не ругал и так сейчас мучающую не моих рук дела Рикки, я не смел этого сделать, понимая, что, как и у ее бабушки, у нее не было лучшего выбора, зная меня, насколько в моем безличие есть для нее особое добро. Она не желала, никак не хотела беспокоить родного человека, который сейчас находился в неизвестном, насколько далеко, месте ради нее, чтобы ей могло полегчать… стать лучше, что она сейчас могла только мечтать об этом, чувствовать саму облегченную симфонию ее тела. Чувствовать не то, что таится в ее искреннем сердце, а то, что ее временно вселилось, и то, что хочет ей навредить. Она сделала многое для нее, ее бабушка не оставила свою внучку без семейного счастья, заботилась так, как только могла, чтобы Рикки не могла не с того не всего понять, что ее жизнь — это единая боль, ведь само счастье не могло быть одинарным, не имея при себе другие нарисованные стрелки, характеризуя его как новое направление. И снова беспокоить ее, беспокоя ее много раз тогда, много лет проживания, и все равно, что бы с ними не произошло, радостной, чтобы не вспоминать о плохом, жизни, когда она любезно не отказывала ей, — Рикки не могла… никак не могла решиться на это, еле-как размышляя о многих вещах, дающий ей малый ответ, где она все же находит его, который уже находился перед ней.

Я здесь был впервые, как бы не думал однажды быть в ее доме для многих целей знакомства и прочего, впервые смотрел на окружение, которое стало казаться непривычным для меня, находясь тут ни разу, осматривая вещи, незнакомые мне в ту секунду, чтобы понять, что они все принадлежат ей, как и то, что находилось в ее комнате. Я не собирался стоять и просто смотреть на все это, как холодное полотенце прекратило свою эффективность, и ей снова что-нибудь потребуется, чтобы ей не было так плохо, как могло быть, если ничего не предпринять. Я знал многое, что Рикке точно сейчас было необходимее всего, чтобы ей помочь или же на время успокоить собственные муки, потому, не тратя время на простую трату осмотра, я быстро вышел из комнаты, где она увидела это, повернув чуть-чуть, не делая при этом резких движений, налево свою голову, к самой двери, которая была открыта, где около нее находился я, а теперь меня там уже не было.

Оказавшись в гостиной, ибо много показывало мне, что это и есть она, я посмотрел на каждый угол и не только на это, осмотрел каждый шкафчик, который располагался в разных высотных местах, пройдя также и в другие различные места, я оказался в следующем месте, где также располагалось несколько незначительных шкафчиков, но только открыв их, та незначительность будто бы удивила меня, почему она так называлась. Это было больше всего похоже на простую аптечную, где находились многие, возможно, как все до единого лекарства и препараты, которые нужны человеку, если с ним что-то может случиться или, в частых случаях, попросту простудиться. Идя по повторному следу, там действительно не было ничего нужного для нее, никаких лекарств, которые означали нужные признаки ее симптомов, не находилось в том верхнем шкафчике поблизости, кроме того, что бабушка упустила разглядеть. Тогда, разглядывая каждый написанный с малой прописью текст, она плохо видела, и если говорить про небольшое волнение, что Рикки тут же были нужны те лекарства, на некоторых лекарственных средствах она не дочитывала применения, как без повторного осмотра этикеток, уже приняла тот факт, что нужных для нее лекарств не было… там, вделке многих таблеток и других препаратов, все же находилось то, что могло на некоторое время облегчить боль и муки моей больной любви, лежащая на кровати, не зная, что я буду или смогу предпринять.

Быстро придя на кухню, которая была слегка открыта для многих комнат, как гостиная, прошерстив также на многих кухонных шкафчиках, не создавая хаус в них, я все-таки сумел найти простую столовую ложку, где, еще оставаясь там, на самой небольшой кухне, я налил также такой же простой стакан воды, не зная, ее ли этот стакан или нет, когда та мысль быстро пробежалась, пока я не стал возвращаться обратно к ней, чтобы снова оказаться на ее поле зрения, смотрящее в это время в другое место, не представляя, насколько я могу надолго выйти из ее комнаты, оставив ее одну, где каждая ее секунда превратилась в меньшее, чем непосредственно она. Я открыл то лекарство, которое можно, по большей части, назвать лекарственным сиропом, имея темно-болотный цвет, что хоть для меня такой цвет ничего не придало, аккуратно налив на приготовленную для этого ложку, я преподнес ее Рикке, вместе с ним и тот налитый обычной водой из водяного кувшина стакан.

— Ты должна это выпить.

Повернув взгляд на держащую рукой ложку, Рикки увидела смесь, которая находилась там, увидев таким же образом на сам цвет лекарства. Она привстала, без раздумий, однако слегка затруднилась с оттенком того, что я сейчас ей давал выпить, не зная, не ядовита ли это или насколько может иметь ужасный вкус данного лекарства, закрыла свои глаза и вместе с этим приоткрыла свой крохотный рот, куда могла уверенно влезть та ложка, где она все выпивает, быстро проглотив тот непонятного мрачным цветом сироп.

…

Ожидая, что он сразу подействует в ее собственном организме, что ей сразу станет лучше, ибо она так думала и, как глупенькая, считала, что настолько быстро, с лекарством я точно не ошибся — я три раза убедился, что ей давал, правда ли то, что это оно, трижды снова проверив состав и многое, чтобы наконец убедиться, что это было нужное для нее лекарство, только, когда я преподнес ей ту налитую лекарством ложку, я не предупредил ее о небольшой вещи или факте, какой он был поистине на вкус. И для ее надежд — не такой уж и вкусный, и для ее не то что к огорчению, как ее к действию, — тот темно-болотный сироп имел слишком сильный горький вкус, что сразу через пару секунд, благодаря защитному человечеству организму рефлексу, от такого вкуса Рикки начала мгновенно кашлять, как ее горло от этого пересохло, в то же мгновение не поняв, что я ей дал выпить.

— Чт… что ты…?!

— Не бойся, яд с собой я не брал, гомобатрахотоксинов и батрахстоксинов тоже.

Услышав такие слова, которые сами звучали страшнее, чем простое слово и его значение опасности яд, она слегка еще сильнее начала кашлять от испуга таких формулировок слов, возможно, впервые их слыша, когда по ее реакции было итак ясно, что в первый раз.

— Ч… чего?!

Зная, насколько эта горькость, или же назвать ее горечью, будет для нее ужасной, особенно для ее сухого горла, которая стала таким благодаря самому лекарству, я не зря преподнес вместе с той ложкой, наполненной сиропом, который она уже успела безупречно и так любезно выпить, и сам стакан, поначалу казавшийся простой и никак не тронутой воды, что так было на самом деле, просто налив его и больше ничего не делая с ним.

— Лучше попей воды. — ту руку, державшую его, я преподнес ближе к ней, чем другую, уже с пустой ложкой.

Рикки сразу это сделала, когда смогла также заметить и сам налитый стакан. Взяв его двумя руками, она поспешно сделала несколько глотков, однако, к удивлению, не поперхнулась, видя, как же она начала быстро пить, а наоборот, ей быстро полегчало, где во рту хоть и остался горький привкус, он уже не был таким горьким, а ее горло больше не было таким сухим, и больше не чувствовала эту внезапную горькость, не ожидая его от лекарства, который я дал ей, чтобы выпить.

Вернув его обратно, Рикки снова легла на кровать, нельзя сказать, что не так осторожно, как просто плюхнулась на бок, когда, к новому удивлению, запоздалый эффект резкого выхода из положения лежа пришел также к ней, как тогда, встав с кровати, чтобы открыть мне вход в собственное жилище, в котором я никогда не был, где ее голова тут же начала побаливать и кружиться из-за того, что ее неосторожные и резкие действия не давали ничего хорошего для нее. Она всего лишь сделала тяжелый вздох, сделанный точно из тяжести выполнения, считая, что это могло бы дать ей какую-либо легкость. И я это видел, как он был сделан с больной для ее охватившей простуды трудностью.

— Да уж. Простыла ты, конечно, сильно. Даже не могу подумать о том, что такое могло бы случиться, особенно вот так. Если бы не я, не знаю, что могло быть еще с тобой, ты точно бы не дожила до этого момента.

— Н… не… не говори этого.

— Кто знает, что это могла быть настоящая правда, я боюсь даже представлять, какая у тебя вовсе температура. В такое время лучший способ сделать себе лучше — просто лечь спать. Не мучай себе, просто закрой глаза и ни о чем не думай.

Выйдя тогда из своего же одеяла, чтобы сделать то, что я ее сейчас попросил, я снова накрыл ее, только еще плотнее и комфортнее, и сел рядышком к ней, сев на ее кровать, хоть поблизости находился стул, где тогда сидела ее бабушка, ухаживая, как я сейчас, за ней. То свободное местечко на ее кровати, где ее ноги никак не мешали мне, а я им, было ближайшим, чтобы сесть к ней и быть для нее еще ближе, чтобы она могла что-то меня попросить или же моментально среагировать на ее просьбы. Быть рядом с ней и смотреть, как она мучается, никогда не чувствуя такого же, что и она… что и многие люди, когда начинают простужаться.

— Ты прости меня, из-за меня ты сейчас мучаешься, когда… когда я хотел всего лишь порадовать тебя, когда у тебя был день рождения. Хотел попросту, как настоящий друг, оставить добрые намерения в таком для тебя празднике. Я знал, насколько он важен для тебя, ты не так много говорила о нем, однако всегда мечтала, чтобы он был лучше всех дней и праздников. Прости. Может, мне не дано делать добро в жизни, но я не могу смотреть, как ты все больше и больше чувствуешь себя хуже.

Я привстал. Как бы это ни было странно, начав такую тему моей виновности, она вынудила меня, спустя меньше минуты сидения, снова встать, чтобы перестать смотреть, как ей все равно было тяжело, никогда не видя ее такой. Для меня, для моих мыслей, которые знали, что нужно делать в таких ситуациях, даже то, что я не имел при себе ничего, что бы я не делал… все еще казалось, что этого было мало, поэтому в тех быстрых раздумьях я хотел найти немногое, только хоть что-то, что может дать ей возможность перестать чувствовать собственные муки.

— Я найду что-то еще, что может тебе помочь. Я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы облегчить твои страдания.

Я не долго сидел возле нее, как бы я сам хотел остаться там сидеть и быть всегда около нее, Рикки тут же почувствовала, что кровать, то место, которое было ближе к ее собственным ногам, стало легче от того, что я встал и направлялся к тому, чтобы выйти из комнаты, как бы не звучало это не культурно, пройтись по всему, что являлось в принципе и лекарством, и болеутоляющим, которые могли бы быть для Рикки разрешены, и если не найду, то просто оставлю ее, чтобы она смогла легко заснуть, ни в коем случае не тревожить ее… как вдруг… я тут же услышал еле-как слышанный голос, еле-как произносящий издалека от меня за спиной, когда, сделав всего только пару шагов, слыша только их… я услышал что-то еще.

— Н… не уходи…

…

Я остановился. И снова это услышал. Это снова повторилось, но теперь я повернулся и посмотрел на Рикки, которая смущенно не могла посмотреть на меня.

— Не… н… не уходи, п… п-п… пожалуйста. П… прошу… останься. Мне… мне большего не нужно, чтоб… чтобы ты сделал…

…

Она хотела скрыть ее — то проявившее будто в мгновение покрасневшее полностью лицо, как и ту свою смущенность, которую спрятала, спрятав также пол своего лица под то накрывшее ее одеяло, но все же сказала это, что остановило меня и дать повернуться к ней.

— Мне… мне сейчас ничего не нужно, кром… к… кр… к…

Рикки снова не могла договорить, однако через попытки она справилась.

…

— Кроме того, чтобы ты был рядом со мной…

…

…

— Так уж и быть. Если я так искуплю всю свою вину и все грехи, то больше отсюда не встану без твоего позволения. И не позволю себе сделать хоть одного движения, чтобы оказаться в другом месте, а не тут.

Я больше не сделал ни шагу вперед к той двери, дающей мне выйти из комнаты, поменяв направление, я ничего не сказал против, когда я не имел на это право и иметь право как-то возразить ей или не послушать, как я все-таки, ни капельки не думая о другом, послушался ее и сделал это так легко, ведь другого от меня ответа не могло быть. Никогда. И я вернулся к тому месту, где словно пару секунд назад я сидел на ее кровати возле нее, чувствуя, что каждый был близок друг другу. Теперь я не смогу вот так быстро с него встать. И теперь точно к нашему взаимному счастью.

— Н… не говори т… т-так. — присев к ней, Рикки все же смогла посмотреть на меня, застенчиво начав наш, будучи недолгий для некоторых обстоятельствах разговор.

— Не говорить, что это моя вина? Тут никак ты меня не оспоришь, даже не знаю, как я могу безжалостно еще находиться перед тобой. Наверное, ты уже меня ненавидишь.

— Н… неправда. Какой же ты… д… дурак. Ты… т… ты не виноват. Ты сам не знал, что такое… что так все сможет произойти.

— Мы тогда оба знали, что он однажды все же сможет прийти. — я говорил про тот обещанный дождь, который не соврали телевизионные синоптики, ведь он, как видите, пришел и был сильнее всех прогнозов, которые говорили о просто дожде.

— Н… не пытайся говорить, что все равно виноват, ты так больше кажется на невиновного.

— Так я и поверю тебе) — не говоря пока что о плохом, я был вправе перед ней улыбнуться, будто давая ей желание смущенно сделать также, но, к сожалению, не сделала, где я не позволил себе как-то вынужденно прикоснуться к ее лбу и дать ей щелбан — не сейчас и, возможно, точно не в это время.

…

Как бы мне хотелось прибавить сюда тоненькую паузу, которая всегда будет в ранних или поздних днях, в каждом моменте, когда она будет нужна и при этом необходима, вдруг… наш спор, не имея за собой последствия продолжить его, этот диалог о той теме, где ни одна сторона не была согласна с этим, продолжился, однако совсем в другом понимании. Лучше всего сказать, что я пытался доказать ей, что эта боль приходит лишь от меня, а она хотела мне доказать, что эта боль шла и будет идти, но при этом моего значения здесь, в ее словах, не будет и не будет это до конца, когда я смогу это понять, а она то, что ей хочу сказать. Цикличная недоговоренность всегда приведет к одному ответу.

Мне бы знать или самому хотелось понять, почему она так отрицательно оставалась на одном и том же собственном мнении, чтобы решить все к одному решению. Мне никогда не чувствовать, почему так все было. И хочется сказать, при этом сам не зная этого, Она… не хотела меня винить, потому что для нее я являлся тем, кого никогда и невозможно назвать виновным в чем-то… но даже так Рикки просто знала, как я на самом деле не был виноват, однако все равно это считал, продолжал считать, вбивая в ее голову то, что не каждый человек может быть добр к кому-то, когда она даже в таком состоянии казалось разумнее меня… ведь только Рикки не могла забыть, что я тогда вчера ей сделал.

Не буду снова перечислять тот салют, тот испорченный, однако все же аппетитный тортик, и тот подарок, завернутый в коробке с бантиком, это, можно сказать, кратко, но никак не повторяющий много раз повод вновь рассказать об этом, где меня никто не пытался останавливать, где ни у кого не получится меня остановить, только также подробно и запоминающе будет помнить всегда она сама. И я говорю про Рикки, которая закончила эту паузу не с нового спора… а с благодарностей, которых для нее будто было мало, чтобы просто один раз сказать мне спасибо — и на этом все, да даже, наверное, два или на то три раза. Благодарностей будет больше, чем может для нашего будущего казаться.

— Спасибо… что бы сейчас не произошло… сп… спас… спасибо тебе за вчерашнее. С… спасибо.

— Ты сама тоже не глупи. Сама же видишь, какой итог этого вчерашнего вечера.

— Я… я вижу. Вижу то, что ты смог мне вернуть.

— Вернуть простуду? Ну... с этим я не могу не согласиться.

— Не порть, пожалуйста, мои слова. Дурак.

— Прошу с вашего понимания, мадмуазель, не оскорблять вашего господина ухажера.

— Дурак…!

Ее возмущение на каплю возникновения сложного и собственного состояния дали мне хихикнуть и также слегка улыбнуться.

— Даже так, в тебе осталась капля самой себя) Ты тогда чем-то была недовольна, не напомнишь? Что-то там про свои слова… А. Точно. То, что я смог тебе вернуть. И в чем я был не прав?

— Ты ж… ты же сам понимаешь, что я… говорю совсем про другое, только и делаешь, как придуриваешься… — она чуть надула щеки, понимая, что точно не просто так называет меня сплошным дураком.

…

— Понимаю. Я же делаю это неспроста. Нужно искать во всем плохом веселое и позитивное. Не твои это же слова? Эх… ладно, я действительно понимаю, о чем ты. Еще как понимаю, о чем именно. Только ты никак не докажешь, что сейчас с тобой все хорошо. А обманула же ведь меня, когда писала.

— Нет. С… со мной…

— Еще скажи, что с тобой все прекрасно. Прекраснее некуда. Вот прям готова сейчас встать и сделать все, что может прийти в твою голову.

— Нет… п… просто…

— Знаешь, какой бы ты не была дурехой, ты должна просто понять, что я никогда не могу быть белым и пушистым. Мы все не можем быть такими. Не нужно утверждать, что я могу быть особым исключением или вообще…

— Ты просто вернул мне счастье.

…

…

Не один раз, предугадывая ее будущие слова, они дошли до основного содержания, чтобы это произнести, и дать мне замолчать, больше ничего не испортив в ее словах, которые продолжились...

— Ты… вернул мне то, что уже для меня казалось невозможным… а я…

…

— Я… больше не верила, что оно когда-нибудь сможет ко мне вернуться, чтоб… чтобы я могла легко суметь улыбаться и радоваться… что я счастлива… Кто… кто я тогда такая? Я никогда… попросту больше никогда не чувствовала, когда… когда я могла быть по-настоящему счастливой. В последний раз это было… боже… не может этого быть…

…

— Д… дев… девять…

…

— Это было девять лет назад… Девять… лет… назад…

…

Прошлое уже никак не изменить, если оно вернулось к нынешним воспоминаниям, то уже никак не сможет позабыть или перестать думать о том, чтобы подумать что-то о другом, но только не об этом. Рикки начала вспоминать все плохое, я бы мог сказать более ласковее, что, хоть она и получила то, что давно искала, хоть и вернула то истинное счастье, которое придало ей новые краски жизни и ее словно начавшего прорисовываться будущего… она не могла смириться с тем, что вместе с ним… Рикки с трудом или вообще никак не могла после него, после его получения, что-либо уже делать или сделать, проводя долгое время, которое может еще сильнее затянуться, особенно во время лета и летних каникул, у себя дома, лежа на своей кровати, вот так умирая от обычной простуды, ставшей сильнее и страшнее той уже не видевшей простоты. Она считала, что одна глупость, что якобы счастье не могло прийти к ней без того, что могло ее усугубить, что она никогда не сможет получить счастливое будущее без того злобного несчастья, ждущее ее каждый день и каждое мгновение ее проживания и жизни. Ее неудача стала как оно, это давало ей понимать, что в ее жизни не будет что-либо счастливого без собственной жалости и неудач. Ничего не может быть такого, что также не сможет прийти его противоположность. А ей так хотелось, чтобы это было не так, как не доказывая ей, что это просто чушь, Рикки сильнее верила в этом и верила. И вновь все плохое закрыло все счастливое, когда такое уже никогда не должно было повториться… оно повторилось. Это дало одну маленькую слезу, будто не хотела выходить, однако все-таки начала выходить из ее прелестных глаз.

— Тогда… я не могла подумать о том, что больше не смогу его увидеть… тогда я только-только смогла понять, в чем был мой смысл жизни. Пр… просто жить и быть счастливой, что… я такая, какой была. После этого… я… я… нет… я… я… не хочу этого говорить… не хочу… не хочу… не хочу… я не хочу это вспоминать, когда я… я… я потеряла всех, кого только могла. Я… я… я потеряла все, что давало мне жить как счастливому ребенку… и маму… и папу… я… я осталась без всего… что могло быть в моей жизни дорого. А теперь… теперь это продолжается, она никогда не уйдет от меня… ни… ког… да… я… не хочу так жить. Не хочу… не хочу…

Тогда она вчера не вспоминала про это, про безжалостное начало ее продолжения жизни, спрашивая еще себя, как она еще жива и имеет силы продолжать сил — вчера, в тот прекрасный и счастливый для нее праздник, она не вспоминала то, что тогда случилось после очередного ее радостного детского дня рождения, прошедшее девять лет назад, которое было счастливее всех праздников тогда, как сейчас... она могла только и делать, что завидовать прошлой себе, которая имела все: и родителей, и те счастливые краски, которые будто шли единично, и ничто не испортит их… когда она имела все, но позже так безжалостно потеряла, как бы она не старалась предотвратить это и начать сопротивляться судьбе, она никогда не даст ей покоя жить так же счастливо, как она хотела всю жизнь. После ее дня рождения, довольно было несколько дней, как это счастье будто навсегда ушло из ее тела… когда она в тот день не потеряла всех.

В том дне рождения, которое шло вчера, ничего уже ужасного не произошло, оно не было таким мрачным и одиноким, все то, что она так давно мечтала вернуть, — вернулось… тогда… почему она была готова распустить ту слезу по кровати, которую никак не могла остановить? Рикки придется выпустить еще не один раз ее, чтобы при новом скоплении ее неудачи выплеснуть их и начать совсем другую жизнь… сейчас что-то было совсем другое. И вновь эти слова, вновь какие-то осознание, только это никак не какое-то, а полное осознание многого, что уже не было в ее жизни… — осознать… что твоих родных никогда уже не будет с тобой рядом, чтобы они смогли поздравить тебя с днем рождения и сказать, что они так сильно любят свою дочку. Именно в ту сторону отчаяния, которое сейчас не пыталась остановиться, ее сознание никак не пришло к тому, чтобы начать нормально размышлять, однако чтобы вспомнить то, что всегда приходит к ней с ее пролитыми слезами, для этого ей никак не потребуется подумать, чтобы просто вспомнить. Просто… вспомнить…

И вот тогда, к доброму и счастливому, вспомнив про свое тогда счастливое детство, когда она была еще счастливой со своей семьей, еще пока что живой, видящей и любящей семьей… к ним, к тем словам… пришел мрак и злосчастие, а вместе с этим те слезы начать литься совсем с другим смыслом огромного разочарования, которые стали больше, чем просто малая капля в ее глазах, которые оставались у нее внутри и всегда будут оставаться, как бы она не хотела их убрать, чтобы прекращать раз и навсегда их выпускать. Для ее надежды… навсегда. Она также не хотела распускать их при мне, вчера ей было стыдно вот так выглядеть перед своей бабушкой, которая шла к ней, чтобы сказать те поздравительные слова, держа в своих руках торт, а на них были приготовлены ради нее многие свечи, которые… которые она не смогла потушить, пока сейчас Рикки хотела прекратить плакать, самой стыдясь, когда те слезы шли от того, что ее мысли остановились на одной больной вещи и не хотели уходить или менять. Вот так расплакаться перед другим человеком она точно не хотела, те проливающие слезы не были такими сильными, как вчера, слабее, но все равно безостановочно шли, текли также безостановочно, как малая капля за малой каплей, где она не могла снова их остановить, пыталась любыми способами отвернуться от меня и перестать издавать звуки нынешнего горя, чтобы я смог на это посмотреть и продолжать видеть, как она в таком состоянии не могла ничего сделать… только все уже было для нее, увы, обречено.

…

…

Внезапно, как бы я не был далек от нее, Рикки смогла что-то почувствовать. Что-то прикоснулось к ней, прикоснулось к ее мягкой и прекрасной головке, и это что-то начало ее гладить. Моя рука продолжала это делать, я присел к ней поближе, сидев возле ее лица, которое видело больше всего только мои глаза, направленные взаимно на нее.

— Когда-то, еще не так давно, но и не так с давних пор, ты говорила мне так же, как и сейчас. Говорила, как тебе больно, как ты не могла продолжать так жить, но ты взгляни — ты еще жива, ты дышишь, ты чувствуешь все, что можешь только почувствовать, ты еще тут, еще с оставшимися людьми на этой большой планете… и со своим другом, который не бросил тогда тебя, а подсел рядом и, можно так сказать, дал тебе возможность отпустить то, что так долго в тебе тяжело держалось. Я сам чувствовал, какое оно было больным, что причинило тебе большого вреда и ран. Нам повезло, что мы встретились, ты, наверное, тогда не подумала, насколько мы похожи, с чего бы Богу пришел интерес нас познакомить? Я не хочу знать это, а просто радоваться, что такое совпадение оказалось в нужном времени и месте, где мы, спустя то время и все, что успело с нами произойти, все равно будем вместе, либо как обычный друг к такому же обычному другу, либо как близкий человек к такому же другому близкому человеку. Я много пообещал тебе, и сейчас хочу также начать обещать совсем новое, ты всегда хотела, чтобы наше лето было счастливым… — прости, это было мягко сказано. Ты всегда хотела быть счастливой, стать совсем другой девушкой, которая может сказать себе, что она никогда не сможет сдаться несмотря ни на что. Возможно, у меня это получилось вчера сделать, но… счастье не может прийти за один день, это… это сплошная глупость, в которую ты не должна верить. Не легко мне это суждено сказать, но только я смогу пообещать тебе, что у тебя с этим получится. Обещаю, что у нас вместе это получится. И если хочешь, чтобы я это повторил… то повторю. Мы сделаем это… во что бы то нам это ни стало. Во что бы то мне это самому ни стало.

…

Рикки услышала каждую строчку моих искренних слов, но не настолько, чтобы сказать слишком искренними, когда я смогу еще сказать также, однако сильнее и душераздирающее остальных моих повествований, которые казались ярче и красивее всего, как я мог бы ее сейчас успокоить, когда я сказал все так, как на самом деле есть. Наверное, прочитав бы их снова, в их содержании было мало поддержки, только плевать, кто так хочет мне сказать, ведь чтобы изменить, надо дать этому изменению новое понимание. А для нее, для такой несчастной человеку, как Рикки, чтобы забыть ту оставшиеся на всю жизнь боль… нужно дать той боли новое осмысление. А что может ее накрыть? Неправильно — это не счастье. А его истинность. Истинное счастье. Для вашего понимания, это совсем другое, чтобы понимать. Счастье… — это просто счастье. Но истинность… — это не ли сама она? А что если говорить про истинное счастье — как можно считать его повторение как ответ? Я не придумал ничего нового, слегка повторив старое, оно преобразилось в что-то более совершенное к новому и незаконченному пути. Он никогда не сможет закончиться. Тот путь, а не та сказанная формулировка слов, которых никто, к сожалению, не сможет до крайней глубины понять. Никто не сможет, если сможет просто прочитать.

От моих гладких и пушистых прикосновений к ее головке, которые продолжались и какое-то время не пытались остановиться, понимая, что это больше всего стала любить Рикки, когда ей было от этого приятно, когда за всю ее жизнь не только я один мог себе такое позволить, как и бабушка, которая частенько любила тоже делать это ей, потому и назвав это любимым и приятным, что она могла только представить, насколько это же расслабляюще и ощутимо тепло в ее душе. Настолько, что начала засыпать, не успевая до конца поговорить со мной, рассказать мне что-то еще, что я всегда был рад тому, чтобы, никак не перебивая ее, послушать. Когда я понимал, что она потихоньку засыпала, как ее глазки закрывались, а вместе с ними и чувство, будто она вот-вот сейчас отключится и наконец получит тихое умиротворение, в один миг я не резко, плавно подходя к этому, остановился, сделав последние обороты, я убрал свою руку, уверенно подумав, и вместе с этим решив, что мое дело было сделано. Сделано в счастливой ноте ее появившегося сна.

…

Хочу не только себя огорчить, но и, по возможности, огорчить своих невымышленных ожиданий, что для чего-то будет мало, когда это ощутимо и ощутимо, то, когда это прекратилось. Рикки быстро заметила, как те расслабленные действия моей гладкой руки пропали, и так не заснула под последнюю секунду времени, чтобы уже ничего не слышать и быть не со мной, а в своих чудесных, надеюсь, снах.

— Еще…

— Я, конечно, понимаю все, но… в какой-то части, не кажется ли тебе неловким, что я делаю?

Этот вопрос оказался для нее прост, чтобы вникнуть. Рикки поняла, как мои действия показывали на романтизм ее требований, не каждому другу захочется такое приближение, чтобы не думать о том, как для нее это черта становилась странной, когда сложно было еще определить, друзья ли мы или больше этого, отчего этот вопрос имеет долю вероятности находится перед нами с ответом, но она сама ответила как себе, так и мне в целом.

— Эт… это… ничего не значит. Это и в правду приятно… и я не хочу от этого отказываться. Хочу… чтобы ты продолжал это делать.

…

— Ладно-ладно. Как пожелаешь. Ты везунчица, Рикки, что именно тебе я не могу отказать.

Не мне решать, что ей будет казаться, или определенно выбирать лучший вариант, чтобы вновь не засмущаться, когда она не была такой. Перед собой я открыл новую подругу, новую личность Рикки, которая будто казалось, что вовсе никогда не показывалась за столько такое время нашей дружбы, которая не могла показать новые возможности как то, что было большего этого, но при этом меньше того, о чем можно было подумать. Этот миф будет быстро распущен, как и некоторое, что я это смог увидеть, — увидеть настолько спокойную, насколько мы были с ней знакомы, возможно, когда такого не было никогда, где не скажешь никаких ответных глупостей, где не услышишь никаких от нее самой этого в ответ моих ответных ответов, где не будет никаких споров и прочего, что давало нам некую частицу ее любимого и общеобязательного возмущения, что мы очень сильно привыкли друг к другу, что каждая такая подобная вещь не могла давать нам другие мысли о глупой развратности. Я находился перед человеком, с которым я хотела находиться всю жизнь, не представляя и не спрашивая себя, когда вообще такое пришло, что я без остановки гладил Рикки по ее головке, где она не была этому смущенно против? Давно пора… давно пора также спросить себя, а когда мы вовсе стали чем-то особеннее и откровеннее, чем просто друзья, чем просто наша дружба? И этот вопрос, хоть и понимая что-то, это осознание не могло быть вот так раскрыто, пока я не смогу узнать… что она на самом деле хочет мне сказать или признаться.

— Вот смотрю на тебя, если говорить так, как на самом деле есть… знаешь, ты больше всего уже не подходишь под роль обычной подруги, как мне может уже казаться, тогда я смотрел на многих людей, дружба это совсем для нас другое, и понял, что мы не можем быть ими. Мы как брат и сестра — вот честно, и даже сейчас я тут с тобой, что бы ни произошло, ухаживаю за своей младшей сестренкой)

Те слова не имели смысла что-то признаться ей. Слегка хихикнув, эта шутка имела долю правды, а та улыбка дала мне посмотреть на ее новое смущение, когда такие слова точно дали бы ей это сделать… но… этого не случилось…?

…

— Этого… эт… этого никогда не может быть.

— Знаю я, но… дружба для нас уже как будто стала пройденным путем, странно это, конечно, говорить, однако… припоминается мне, что нет ничего другого, что может идти за ней, но при этом иметь тот же смысл, как и сама дорога к простому значению… дружбы. Если подумать, я так не смог понять, кто мы друг для друга… хотя… уж слишком много белиберды я себе позволить сказать. Мы и есть простые и лучшие друг для друга друзья, что еще тут говорить? Только и делаю, что придумываю сказки.

…

— Это… это не так. Ты… т… ты не можешь быть им… ты больше, чем просто он… и если не для тебя… то тогда только для меня… все потому… что я…

…

На моем лице… это не было удивлением. Того чувства, того внутреннего истинного смысла Рикки, которое приходило лишь от мысли обо мне, было чем-то малой частью того, чем мысли, что сейчас, в новый для нас день, обещавший быть для нас новых, как для таких же новых приключений, я находился в ее доме и гладил ее по головке, не понимая, что действительно происходит в ее голове… в ее мыслях… и в ее чувствах, ухаживая за ней, как за младшей сестрой, когда она, моя любимая дуреха, была и в правду младше меня примерно на полгода, что давало мне больше представлять ее младше меня, когда мне это только нравилось.

Простой разговор между друзьями не мог быть в нас, как в наших отношениях друг к другу, для нее, чтобы оно появилось, потребовалось бы многое вернуть или сделать… — да кому это вообще сдалось? Глядя на нее, на ее слова и то… как она была сейчас смущеннее всего, что могло заставить ее смутиться… для меня та удивленная от своего удивления и недопонимаем истина еще удивительнее стала казаться не в том плане, чтобы удивиться, а начать ничего не понимать, когда она сказала близкое по значению обратного поворота моего мнения, точно что-то зная, кто я для нее был не на самом деле, а, воистину, в правде ее того же продолжаемого смысла жизни. Только сейчас, вникая в смысл ее произношения… они больше не казались тем, чтобы засмущаться… — это был признак того, чтобы сказать больше, чем просто слова. Если она могла все это время иметь сомнения по поводу этого — это уже нет никакого смысла. Ее вчерашние слова, то, что дало ей понять новое и невообразимое, — это никакая уже не ошибка. Те последние четыре слова — никакое не заблуждение ее оплошности. Все это — это настоящая реальность происходящего. Все это — настоящая истинность.

Влюблена. Она просто-напросто влюблена.

И Рикки не могла уже прятать это в секрете, и так не сдержалась, чтобы просто промолчать. Я должен был это знать, плевав, что я могу ей сказать или подумать, она сделала поспешных ход… но, как бы она не собиралась остановиться, как в ту секунду что-то еще успеть произнести… то, что я успел сделать ей, сделать не только вчера, но и в остальных днях. Думая о настоящем, она не смогла просто промолчать.

Это было самое искреннее и самое сложное решение, чтобы сделать это… когда она вот так просто захотела сказать все так, как было в действительности и по-настоящему, в ее сердце.

— Л… лю… б… лю. Я… пр… просто… люб… л… ю… … т’…

…

Она не успела договорить, больше не сумела что-либо уже сказать, как мои прикосновения к ее голове не прекращались, как она тогда велела мне безостановочно продолжать их делать, не зная, когда наступит конец, когда он уже наступил. Она потеряла сознание, снова, снова это случилось, только уже нельзя представить так, как тогда случилось в первый раз. Ужасно, больно и тяжело. У Рикки получилось сделать это, сделать маленькую вещь, где она много старалась и пыталась справиться с этим, но пришел я, и у нее это без труда и сложности получилось. Свершилось, как мгновение ока достижимого. Она наконец для себя и не только сумела заснуть. Она заснула. Она уснула. Заснула очень крепко, уснула точно надолго, почувствовав напоследок, как и прошлые минуты, расслабляющий покой под мою дружескую и моей руки ласку. Хочется сказать, что так и называлась. Она слегка больше этого, только этого больше никто не скажет, ни я не смогу это сказать, ни она не сможет это снова досказать. Рикки произнесла свои последние слова настолько неточно, что я не смог ничего понять, сказав каждую букву по отдельности, где можно собрать все в единое… и все же понять. Но я так и не понял, что она хотела мне сказать. Что это все означало. Я так ничего не смог осознать, что Рикки имела в своем уже спокойном виду.

Жаль, что не получилось в ту секунду, когда мог. Мог это сделать.

Увы и ах, эта секунда стала уже совсем другой, чтобы что-либо начать понимать.

Увы и ах.

Увы…

…

…

< … >

Ее глаза непременно для неотъемлемости не открывались, в то время как и мне, так и ей самой не хотелось, чтобы они сейчас захотели открыться, пропустив свой долгожданный для расслабления сон, который продолжал идти минутой за минутой ее сонного отдыха. Они ничего не видели, те очи не были видны, пока тем временем Рикки просто легонько дышала, слыша краем своим ухом, каким это дыхание было спокойным и расслабленным, которое не напрягалось, которое не было тяжелым или больным. Для нее это было большим удовольствием находиться в своем сне — он все-таки явился для ее прекрасного внутреннего пространства, для ее создания, где она не думала внутри себя ни о чем: ни о тех чувствах, ни о тех мыслях, не дающие ей заснуть, когда в один миг они смогли пропасть, и она сумела оказаться в сонном блаженстве. Так красиво звучит, и мне это не суждено оспорить, чтобы назвать это по-другому, чем просто блаженство. Ладно. Все-таки скажу не так, как есть. Все равно ничего не сможет измениться, хоть назови идиллием, хоть ее счастливым ликованием.

Сейчас, в такой бескрайний для ее покоя миг, он появился в расцвете лучших воспоминаний или вымышленных приключений, которых она не контролировала, но и это ей не нужно было делать, чтобы быть этому против, чтобы быть в отрицании своих сонных действий, которые, в каком-то смысле, и происходят, однако мы этого попросту не видим. Они и так были счастливыми, хоть, наверное, она сможет в каком-то времени дальнейшего проживания своей жизни позабыть о том сне, когда она, спящая красавица, сможет проснуться и либо все вспомнить, вернуть мне ту Рикки, от которой смущения больше, чем самой себя… либо она проснется уже не такой, какой уже считала вчера.

Долгое время находясь с ней, еще пару секунд поглаживая ее головку, где мне самому не хотелось убирать свою руку от такого мягкого и пушистого покрытия ее волос, будто трогая не их, а что-то намного пушистее и шелковистее, я сам не хотел ее убирать, никак не устав от этого. Когда мы трогаем себя, трогаем на многое, что не может казаться именно в нас приятным, но приятным у других людей, в некоторых случаях мы не можем сказать, что они также могут быть прекраснее, чем у них, — и это не вина того, что мы плохо заботимся о себе, о своем теле, мы просто привыкли к себе, понимая, ибо мы гордимся собой, ибо будет всегда говорить, что мы кусок отборного ничтожества. Вся Рикки, все ее тело, оно было нечто неприкосновенным для меня, будто прикасаешься к чему-то новому, необычному и лучшему, как бы я мог продолжать тут сидеть перед ней и гладить несколько часов ее голову, все же это смогло прекратиться. Я отпустил свою руку, когда, сделав одни и те же действия раз за разом, это дало ей заснуть, чтобы она уже не попросила меня вновь это продолжить. И когда я в первый раз услышал это, моя воля обещала не останавливаться, но у всего, к заключению, есть предел.

Время не так сильно улетало, когда все успело это произойти, когда я все еще сидел, все еще смотрел на нее, на ее закрытые глаза, на те самые рассказанные недавно ее глаза, которые были закрыты, только даже так, я всегда понимал, что там находилось у нее, если она сможет их вновь открыть. Совершенно очаровательные, слишком неописуемое чувство красоты и прелести, а самое главное… они были прекрасными… — ведь именно это я впервые сказал себе, когда их увидел, может, не у самой Рикки, которая сейчас находилась возле меня и спала, а у другой, которой больше нет не в нашем мире, не во всех измерениях, существующие за пределами наших догадок и теорий. Мне незачем спорить, в них не было никакого отличия, они были одинаковы, те глаза, в которые я посмотрел в первый раз, девять лет тому назад… я никогда не забыл их, кто бы мог услышать меня обратного? Такого никогда не будет. И я никак не смогу забыть, как они будут выглядеть, когда я стал их видеть каждый свой повседневный день. И так уже полгода. Полгода учебы. И чего-то нового в продолжаемой истории. Которая все еще идет.

Так, смотря на нее, пройдет еще не одна минута — прошло уже десять, а я так ничегошеньки не сделал в это время, когда мог, но я просто захотел стать счастливым, подглядывая за ней, когда в сонном состоянии она выглядела еще милее, что бы ей не снилось. Всегда вериться, что только доброе, превосходное своей радостью и счастьем чудесные сны препровождения спокойствия и тишины, сны гармонии своей прелести и спокойного счастья. И хочется верить, что она сможет от всего отдохнуть. И я всегда буду в это верить.

…

…

Пока она спала, пока я также смотрел на нее издалека, хоть и не был так далек, чтобы вот так проговориться, чтобы я сидел не так напрямую к ее лицу, как и самому ее телу, где на моем лице виднелась слабая улыбка, однако какой она бы не была, она все же была, была в таком безличном теле, что, увидев бы его, самое открытое безличие, никто бы не сказал мне, что тот человек сможет однажды стать кем-то другим, кроме мрачным на всю ее жизнь никчемный человек. Каким-то новым, особенным человеком, кто смог победить ее, не понимая, что она с ним навсегда… или нет? Все-таки лучше описать не то, как все до этого дошло, а то, как, находясь в тихом комнате, где ни один шорох не мог разбудить Рикки… оно на время прекратилось. Она продолжала лежать, она не собиралась вырываться из объятий Морфея, и если проще и понятнее сказать — то никак иначе она продолжала спать. Ее телефон начал не в таком громком состоянии вибрировать, не так уж и громко начала произноситься телефонная мелодия, которая продолжалась бы некоторое время, что точно бы могло разбудить ее, что ни мне, ни самой сонной ей этого никак не хотелось слышать и делать.

Я знал не многое о том, как был настроен ее телефон, как она каждый день использует его, что в нем могло быть, кто мог ей позвонить и для чего. Пока что не думая об этом, я не позволил тому, кто совершил «попытку» потревожить ту спящую на своей постели принцессу, кто сумел сделать этот звонок, дать очнуться тому, кому ни в коем случае нельзя по не ее вине проснуться, как и самому телефону. Поэтому я быстро взял его, когда после того, как Рикки открыла мне дверь и потеряла сознание, положив его на тот ближайший стул, я также быстро вышел из комнаты, заглушив сам звук другой рукой, нежели просто его отклонить, как сначала узнать, насколько важный человек ей мог звонить. Оказавшись вне самой комнаты Рикки, закрыв за собой дверь, чтобы она не дала бы распространять все звуки к ней, слегка их оглушая, как и полностью не доходя к ней, я оказался в гостиной, которая точно отличалась от моей — но я сюда пришел не ради того, чтобы оценивать разные места определенных жительств.

Я все же убрал руку от нижнего основного динамика, кроме того, что та телефонная мелодия была простой от самого телефона, я недолго ожидал, чтобы повернуть экран вверх и посмотреть, кто же ей звонил. В таком моменте я бы не позволил себе лазить или что-либо делать с ее личными значениями, что-либо делая за нее, когда сама Рикки не могла этого сделать… мне это, то ли к несчастью, или к спокойному понимаю, нужно было сделать или, лучше сказать, — совершить. Здесь мне не получится сделать затишье, кто же это все же или все-таки был, у нее и так не было никого, чтобы кто-то смог позвонить ей, набрать ее собственный номер, который никогда не был распространен для многих людей, и то, что она, как я, была обезопасена от рекламных злоумышленников, ей не мог позвонить другой иной человек, как ее родная бабушка. «Любимая бабуля» — так и назывался контакт, который сейчас звонил ей.

Я не мог его отклонить, но в то же время разбудить саму Рикки, чтобы она ответила на него, ведь если отклоню, когда человек, которого ты оставил одного, где не можешь знать, что с ним сейчас не происходит, и может еще происходить, понимая, насколько ему в то незадолго до оставления ее одного дома может быть плохо, тот звонок, если его не взять, точно даст ей переживать за свою внучку, которая не отвечала ей больше, чем просто малая мысль, что с ней, может быть, хуже. Даже если концепция с тем, чтобы потревожить спящую Рикки, была единственной нормальной, я не мог позволить прекратить ее покой, чтобы ответить на него. Всегда будет что-то другое, чтобы на это решиться.

Простой вариант сделать все без шума или новых волнующих проблем — я мог просто от ее лица написать, что со мной все хорошо, что не нужно за меня переживать, но при этом врать тому, с кем я не смог познакомиться, с кем мне через целое мгновение придется познакомиться с ней, смело смотря ей в глаза, оказавшись тем самым беленьким и пустым. В тот выбор, что бы сделать правильнее, где в моменте, где это необходимо, лучше сказать, как говорят, по чесноку, сказать так, как есть… только ко мне пришла не то что идея, как просто решение, не думая о том, что она могла бы быть ужасной или того омерзительнее, — просто в ней я увидел многое, как от одного недочета, который был во мне и там, в том не прошедшем вчера знакомстве, где я так и не пришел к ней в гости, где меня, бесспорно, с нетерпением ждали. Не уметь мне врать тем, кому я не могу иметь право. Особенно такому пожилому поколению.

И что я придумал?…

Просто не лгать и сделать все так, как было на самом деле.

И как же? Как же я смог это сделать?…

Ответ сам был во мне. В моем безличном теле, который мог быть вежлив для тех, кому я должен быть вежлив, зная, как тот человек сумел сделать многое для Рикки, для моей истинной во всей жизни любви, как я сумел это сделать сам, вместе с ним или, говоря именно про того человека, — вместе с ней.

Никак. Вот и сам ответ. Ничего не делая выдуманного… я просто принял тот звонок. И он начался.

…

…

— Рикки, как ты сейчас, моя внучка? Могло полегчать?

…

Приложив ее телефон на ухо, я не собирался сказать что-то первее самого пожилого голоска, который я услышал в ту задержанную секунду, когда преподнес его к уху. В ней у того, кто начал сам звонок, было небольшое переживание — переживание, что с Рикки могло случиться не хорошее… еще не понимала, что тот звонок приняла не она, не сама ее внучка, которая в это время не могла никак ей ответить, как и что-либо сделать, не само сказанное пару слов назад ее имя, не сама Рикки. Тот звонок принял совсем другой человек. И мой ответ не заставил ее ждать.

…

— Она спит. С ней все хорошо. Я позаботился о ней, чтобы ей не стало снова плохо.

…

Я понимал, что, взяв чужой телефон, ее бабушка быстро сумела понять, что это не был ее голосом, да что еще тут говорить, — она сразу поняла, что он даже не был таким же женским, как и сама Рикки, услышав совсем противоположный голос — мужской, который был спокоен и, по крайней мере, вежлив к собеседнику, который тут же испугался его, моего неожиданного голоса.

— К… кто это…?!!!

— Вам ни к чему волноваться, с вашей внучкой на самом деле все хорошо, и, может, в ту минуту быть чего-то другого, как этого. Она написала мне и попросила, чтобы я пришел к ней. Она говорила вам обо мне, наверное, не один раз, и мне действительно сейчас неловко оправдываться перед вами, что не смог все-таки тогда, вчера, успеть с вами познакомиться. Точнее, лучше произнести, что Рикки не смогла нас познакомить.

…

Ее внучка… ее имя Рикки… — может, она хотела испуганно, не ожидая этого, что я скажу ее имя, спросить, откуда я его знал, кто я вообще такой… пока в ту секунду она смогла все понять, вспомнить также многое, что тогда, хоть и не случилось вчера, однако было сказано. Было сказано обо мне, говоря о том друге, который должен был прийти… только не пришел, когда сейчас он разговаривал с ней по телефону Рикки, ждав, что ей ответила она, а никто другой. Ее бабушка слегка, когда поразмыслила обо всем, о том, что я ей сказал, дав намек, кто же все-таки был на линии этого звонка.

— Ты… ты же тот друг...? К… Кай…

— Кайоши, я и есть тот, о котором рассказывала вам ваша внучка. Меня звать Кайоши Танака. Проще для вас быть просто Танака Кайоши.

…

Когда с начала звонка не прошло и минуты, от серьезного испуга и другого для значения переживания, что тот, кто не был ее внучкой и самой Рикки, который мог что-либо сделать с ней, не говоря, что он хотел бы совершить над ее телом, она смогла успокоиться, выдохнув, все же услышать мой спокойный и более приятный в разговоре голос, который будто говорил ей, что она, ее родная внучка, была в безопасности с тем, кого бабушка не знала, но имела на это размышления.

Хоть она никогда меня не видела, она стала принимать меня и мою личность по словами самой Рикки, много раз говоря, какой я хороший, прекрасный и замечательный для нее друг. Такие и многие еще вещи создавали не картину того, как я мог выглядеть, я мог бы добавить еще сравнение портера, но картина тоже как-то отличалась вместе с ним, не имея никакие представления, каким я мог быть, она создавала ту личную воображаемую реальность, чтобы понять, какой я человек внутри себя. Но, что бы она не думала сейчас, больше всего она волновалась за свою внучку, которая сильно простудилась.

— С ней… все точно так, как вы говорили?

Я понимал это, каждый бы понимал, зачем она звонила, и помня, как ей было ужасно, слегка улыбнулся, что ей стало хорошо, больше не мучаясь от того, что внутри ее могло бы происходить ужасного и больного от зловещей простуды, ставшей не менее жестокой с ней.

— Сейчас ее состояние прелестнее некуда. Не знаю, что ей может сниться, но кажется, что у нее прекрасный сон, что вот так быстро и спокойно смогла передо мной заснуть и больше не тревожиться. Я знаю, как позаботиться о ней, ей слегка стало лучше, и если не мне верить, то могу уверять, что Рикки сможет вам сказать то же, что и я хотел бы вам сказать.

…

Мои слова дали ей поверить, как тот голосок, который был, и вновь повторюсь, произносился, как он не будет меняться за весь разговор, который казался быть вежлив, и это не могло казаться, как то, что это было правдой, продолжая быть вежливым к тому, кому я обращался.

— Ох… ну и Рикки… — ей стало в небольшом плане понятно, но не так, чтобы я это понял.

— Походу не только мне она кажется такой, какой она по-настоящему есть.

— И не говори. Я могу с тобой согласиться, Ка… Ка-а-а…

— Кайоши. Танака Ка-йо-ши. Это имя не так трудно запомнить, если побольше его произносить.

— У меня бывало, что запомнила, а сейчас… эх… старость уже не радость.

— Ну что вы так? Не желайте себе этого, человек отчасти больше принимает свою жизнь так, как мы представляем наши собственные влечения, хоть и странно, что я так откровенно говорю вам это, с кем никогда не виделся, да даже в жизни, если так уж высказаться, не знаком.

— Не нужно об этом думать. Просто… я же предупреждала ее: если что-то случится, то пусть…

— Она просто не хотела вас волновать.

…

— Вол… волновать…? — она слегка понизила и так тихий тон, удивленно не понимая, что я ей говорил, хоть и смог ее перебить суждение, где я дал быстрый ответ, который она не могла додуматься.

— Рикки говорила мне об этом, я сам не был готов к тому, как она попросит меня срочно прийти к ней вместо того, чтобы попросить об этом вас. Она не могла позволить себе вновь дать вам волноваться за нее.

— Она вот так и сказала вам?

— Точнее сказать, что написала мне не так, как по-другому. Я не хочу лезть в ваши отношения, в вашу неравнодушную жизнь, я просто не тот, чтобы казаться таким же вашим членом семьи, но точно могу знать, что вы для нее самый важный человек в ее жизни. Знаю, как она любит вас, сильнее всех, кто может быть однажды появиться в ее жизни, как и вовсе в далеком будущем. Она говорила мне, как вы многое сделали для нее, как вы в сложной жизненной ситуации не оставили ее одну, где Рикки осталась с вами под вашим же взрослым присмотром, сколько вы тратили на нее силы и собственное время… из-за этого она обратилась к единственному человеку, которому может также, как и вам, смело доверять. Если вы могли бы подумать, что я был для нее просто друг, то я был тем, кому она могла довериться. Ваша внучка, что бы с нами не случилось, всегда мне доверяла.

…

— Это… это правда?

— Правда, что я такой человек? — в одну пройденную секунду прозвучало кратковременное хихиканье, сделав его один раз, он не повторился. — Не обижайте.

— Ну что вы такое говорите? — она была также любезна со мной, как и я с ней, и если что-то говорить с тем легким и в одном действии хихиканья или малого смеха, то это всегда было в хорошем для нас обоих смысле. — Никак не смею, если вы такой человек.

— Тогда что вы имели в виду, что вы хотели узнать?

— Узнать? — ее бабушка вспомнила, о чем хотела спросить. — Да. Хотела узнать об этом.

…

Спустя несколько секунд, от двух до четырех, она все же спросила меня.

— Это правда… что… что она так говорила?

…

Спустя еще нескольких секунд, от двух до четырех, не мысля о них, я ей ответил.

— Вы прекрасный человек, ваша внучка не много говорила о вас, однако говорила, как дорожит всеми близкими, которые у нее остались в живых.

Что бы я не говорил, многие вещи, которые я легко рассказывал, становились для нее новым открытием и небольшим удивлением, добавив сюда малую часть своего ошеломления, каким мы бы не представляли, не думая, что Рикки сможет когда-то рассказать кому-то, что с ней… что в ее жизни, которая будто не хотела по ее величию становится открытой, смогло произойти. И то, как прошла ее жизнь… и как она сложилась. Рассказать ту боль, которую будто не хотелось повествовать направо или налево, и говорить больше от своей жизни, дающая ей больше несчастья, чем чего-либо другого и противоположного, когда она, ее непосредственная бабушка, не так много разговорила с ней по поводу этого. Не разговаривала с ней о том, как она потеряла своих родителей.

— Она… она все-таки вам…

— В тот день, он как давно прошел, когда все встали против нее, я не оставил тогда ее одну и встал возле нее, как она встала сзади меня. Нет ничего ужасного, как зло, которое решилось вернуться… вернуться снова к ней. По большой части, она не сможет многого сказать вам, как Чиба вернулся обратно к ней, чтобы попытаться искупить свою вину. Она не говорила вам о нем?

…

— Говорила. Только не так, как вы.

…

— Понимаю. Рикки сама этого не понимала, что человек — это единственный случай, когда никто не смог измениться. Чиба остался таким, как был. Тогда он бросил ее, потому что имел такую возможность. Он вернулся сюда не потому, что он понял свою вину, а потому, что любовь не бывает такой легкой, чтобы ее достичь. То искупление было простым признанием любви… и тогда Рикки ему отказала.

— От… отказала…? — она изумилась, нет, она была в шоке, что такое вообще могло быть, и точно стало понятно, что ее внучка многое скрывала, чтобы не пугать собственную бабулю.

— Она сама знала, что больше его не любила, той детской любви больше не было. Тогда, когда у него ничего с этим не вышло, он хотел повторить свой поступок дважды. Он захотел разрушить ее жизнь также, только также уже не получится. Он хотел ей навредить на всю жизнь.

…

— Не знаю, что бы там могло произойти, если бы тогда он не стоял бы напротив меня, а стоял бы напротив беззащитной Рикки. Я видел, как капля ее слезы вышла из ее глаз. Если хотите знать окончание этой истории — вы его больше не увидите. Потому она и дорожит мной, и, наверное, она мало рассказала вам, что же я сделал для нее, чтобы много раз говорить, какой же я хороший не только друг, но и человек. Потому я никак не могу ее подвести, раз так все смогло сложиться. Сложиться для нее, как и для меня, в лучшую сторону нашей школьной… да и не только этой жизни.

…

Рикки все мне сказала. Когда-то смогла по частям признаться мне во всем, рассказать все, что и не нужно мне представлять, как все происходило, будучи находясь там, на тех событиях, являясь когда-то простым второстепенным человеком… а когда-то вовсе, наоборот, главным героем предисловий. Скажу так: иногда лучше быть второстепенным, чем главным — это всего лишь иногда. В какой-то момент для ее бабушки значение меня, как просто «друг», не могло уже быть. Тот лирическое представление, назвав все-таки его ближе к портрету, созданный по первым минутам разговора благодаря первым моим раскрытым признакам личности, уже был облит белой краской, чтобы автоматически не знать, как бы описать меня как личность. Но одно она смогла понять. Я будто знал больше, чем она. Знал больше того, кто много лет живет с ней. Знал больше о ней. О Рикки, как подругу… да и, наверное, лучше уже говорить, что больше, чем простая для меня подруга. Сколько уже пройденных лет, которые не были рассказаны, но для этого тоже будет свое, может, особенное время.

— Знаете, Кайоши…

— Вы так быстро запомнили мое имя. Не могу быть не рад этому)

Сквозь телефон, не понимая и не чувствуя этого, она сама слегка улыбнулась, когда я это обратил на это, на маленькую деталь, свое внимание.

— А я, как услышу, вы внимательный парнишка.

— Вы хотели что-то мне сказать. — я точно понимал, что она хотела начать что-то новое не с того, чтобы говорить о моей внимательности.

— Я хотела спросить вас про вчерашний день. Я хочу быть уверена в себе, что вы сможете вспомнить его.

— И в чем же ваш заинтересованный вопрос?

— Вы знаете, что… что вчера случилось с ней? С ней… с Рикки… все ли было хорошо?

…

— Я не хочу вам лгать, вы успели собрать собственное мнение обо мне, где я не могу его сломать, но при этом не могу создать вид доброго подростка, который познакомился с вашей внучкой. Я не хочу избегать вашего вопроса, можно ли вас спросить об одном?

— Д-да конечно. — она не была готова услышать от меня простую, на вид, просьбу. — Что именно вы хотите спросить?

…

— Рикки не говорила вам, чего она больше всего хочет в своей жизни? Не хочу самому скрывать, я все это время знал, и знал, что нужно было тогда вчера сделать.

…

— Этот вопрос не такой простой, как кажется?

— Он и есть ответ на ваш вопрос. Я убежден и уверен, что вы знаете то, о чем я вас спросил. Он проще, чем можно его представить. Это правда. Не буду вам ложно врать.

…

— Знаю. Много лет это уже знаю, только все это время не знала, как мне это сделать. Она…

Не заканчивая свои слова, мы оба произнесли то, что на самом деле знали. Точь-в-точь.

— Она хотела быть счастливой. — в одночасье было услышано два разных голоса, которые сказали это одинаково.

— Видите, разве обычный друг мог бы этого понять? Знаете, если однажды она сможет познакомиться со совсем новым для того, чтобы подружиться, человеком, сколько бы он не дружил с ней и не был знаком, он никогда не сможет этого понять, что понимаем мы. И даже это сказать. Я не просто для нее тот обычный человек, который появился в ее жизни, в тот вчерашний вечер я знал, что ей нужно больше всего, что не хватало ей продолжать той жизнью, с которой она мечтала жить, и я подарил ей это… но… как бы я сам не старался сделать ей хорошее, из-за меня… из-за меня она сейчас в таком состоянии. Хочу принести вам, как тому, кто больше всего переживает за нее, свои глубочайшие извинения за то, что я успел плохого ей сделать. Прошу простить меня.

…

Спустя время, раскрыв большую часть нового портера, характеризующий меня уже не как личность, а как другого человека, который все это время казался для нее, для пожилой женщины, совсем другим, кто и назывался простым и обычным другом, я оказался чем-то новым и не таким, каким мог быть в разговоре, не меняя попросту ничего, просто добавив одно значимое толкование. Я был больше этого, больше, чем значение дружбы между мной и ею, Рикки, — даже так она не могла полностью представить, что тогда вчера случилось, но теперь смогла точно понять, для кого эти слова были сказаны. Те, сказанные напоследок хорошего конца слов Рикки, которые объяснили ей многое, почему она ушла из дома, оставив при этом ту записку для своей бабушки, еще не зная, да и, наверное, не будет уже так сильно интересовать… как то, как она пришла обратно домой. Теперь она все поняла. Рикки точно не могла сказать это понарошку. Те слова… они были настоящими. Те недуги больше нельзя было излечить. Но чтобы сказать насчет этого, она услышала мои последние извинения.

— Не нужно этого, друг вы мой Кайоши, вы сделали мою внучку той, которая она всегда на самом деле мечтала. Рикки… она стала счастливой, что сейчас кажется, что… за все время… у меня этого так и не вышло сделать.

— Она была и так счастлива с вами, порой мы просто этого не замечаем.

— Значит… в ней все это время было оно?

— Счастье? Вы про него? … Хочу вас огорчить или уже порадовать, что оно не может быть одним. То счастье, которое было в вас и в ней, это ваше счастье, но то, что мы называем истинным… это мы сможем заполучить только тогда, когда поймем, что для нас наша жизнь. И, по большой объективности возможности и шанса, Рикки сделала это. Она его заполучила.

Она, в каком-то случае, и поняла мои слова, и не поняла что-то вовсе другое, что не связано с этим.

— Я… я никогда не понимала, что она больше всего хотела в жизни, всегда считала, что у нее началась хорошая жизнь… только, как уже понимаю, хорошее отличалось от ее счастливого, что она так долго искала.

— Наша жизнь полна чудес. Ваша внучка, мало вероятно, не много рассказывала вам, как проходил ее повседневный день, — скажу так: если она что-то начнет, то мало ли кто-то сможет ее остановить, если только не она сама себя)

— Тут вы точно правы. Она бывает такой)

— Хочу сказать, что это не бывает, а происходит всегда. Может, потому она такая приветливая ко мне, что тогда показался собственный интерес к ней, где с ней, что мы бы ни делали, нельзя было никак и ни при каких обстоятельствах заскучать, что бы то это ни было, и, может, из-за этого она стала всегда находиться со мной как не разлей вода. Эх… печально смотреть на нее такую сейчас, даже так я бы не мог не прийти к ней, все же она мне подруга, как никак я…

…

Она поняла, что конец таких красивых слов, которые казались не только одной Рикке, но и ее бабушки, не был закончен. Что-то заставило меня остановиться, что ее не малую часть удивило.

— Что-то случилось?

— Да так. Как-то раз… я смог задуматься, и так не смог себе ответить, кто же я такой.

— Не нужно думать об этом, друг вы мой любезный, это слишком философский вопрос…

— Я не то хотел вам сказать.

Не внедряя в свои мысли более значимые слова, как мои, я все же говорю ей то, что и давало мне задуматься об одном. И об этом я раздумывал много. Очень много раз. Чаще, чем та мысль пришла ко мне.

— Я так не смог себе ответить, кто же я для нее. Возможно, я могу вам такое говорить, раз вы хотите знать, с кем ваша внучка дружит… или же назвать все этим долгим и дружеским знакомством?

…

— Кто… кто же вы… для нее? — не глядя своими ушами на вопрос, который и не казался тем, чтобы она должна была на него ответить, ее слух прицепились к другим словам, казавшиеся не тем, чтобы назвать простой частью разговорных перечислений.

— Глупо будет, по большой частью, это говорить, но… сколько мы бы не продолжали дружить друг с другом, наша дружба… она… ее будто уже и не было — на друга я уже не казался для нее, да и для меня она на простую подругу тоже. Это и в правду глупо звучит, я сам не понимаю, что говорю, снова прошу вас простите меня, что такое вам приходится выслушивать.

— Нет-нет, что вы. Это, в случае, не что-то секретное, что не можете напрямую сказать моей внучке? Я тоже была в подростковом периоде жизни и знаю, как бывает сложно что-то сказать другому человеку, особенно, когда вы одинаковы по возрасту. Обещаю, мой рот будет на замке!

…

— Этого не нужно. Я также ее спрашивал, только не смог. Не хочу сейчас ее тревожить, когда она так спокойно спит.

Я вновь слегка улыбнулся и закончил собственные слова.

— Так мило спит)

…

Увы, для двух принципов того, чтобы начать говорить или повествовать в ту же секунду, которая прошла, и идет новая и так далее, начну лучше с того, что слишком уж много этих пауз, которые должны быть и всегда будут, чтобы их ставить, — та задержка всего происходящего влияет и на представление, что могло сейчас быть, и понимать, насколько нецикличные слова могут быть трудными, чтобы что-либо сказать. Начиная говорить про второй принцип, перед тем, как оказаться в новом абзаце, в котором и будет находиться сам ответ, можно успеть спросить одно, что никак не казалось в конкретном контексте нашего разговора, но имеет значение, чтобы подумать об этом. Насколько любовь может иметь смысл, как то, чтобы этого не отрицать, но при этом не раскрывать его как вещь, чтобы об этом признаться?

Думайте, размышляйте, вас никто не заставляет, и да мыслью такой не было, просто такая тема, такой вопрос, близкий по значению мысли, которые пришли к ней, к ее бабушке, чтобы, говоря ей об этом, вновь не оставить себя без мысли вспомнить, чья любовь… любовь Рикки, которая все-таки смогла раскрыться… была посвящена. Ей уже не нужно было понимать, как она, ее глупенькая внученька, была влюблена в того, с кем сейчас находила наедине, где, пока что, ее любовь — это не то, что можно открыто называть чувством романтической любви. Она, ее пожилая бабушка, не могла не спросить меня об этом.

— Она… она вам ничего тогда вчера не сказала?

— Как помню, Рикки часто любит мне возражать, но… что вы хотите мне сказать по поводу этого?

— Про саму дружбу. Она… она не говорила вам вчера, кто вы на самом деле для нее?

…

— Кто я… на самом деле для нее…? Неужто вы знаете на это ответ?

— К сожалению, про это я ничего не могу вам сказать. Я просто хочу сама чуть-чуть узнать о вас, и узнать, как вы сами считаете, Кайоши… кем вы, да и лучше, наверное, сказать на другом примере, если не сочтете за небольшую грубость… — ты можешь быть для нее? Что… что ты вчера смог увидеть, когда… сделал ее счастливой?

…

— Кроме ее счастливых глаз… я больше ничего не видел и перед ней не слышал. Мне неважно, как она может обо мне подумть: плохой ли я человек или хороший, главное… нам просто нравится проводить друг с другом время. Она удивительная девушка, таких прелестных тихонь редко сможешь найти, когда при этом я всю жизнь не мог встретить таких, как она, которая была такой же, как и я. И вы должны знать, что я не позволю никому ее обидеть. Я знаю, что тогда случилось с ней, что случилось в ее сложной жизни, и знаю, что говорю. Все-таки нужно было вчера прийти, а не по телефонному разговору все это говорить. Честное слово, тогда все было еще легче и прекраснее, как я готов до конца думать.

Ей не пришлось ничего говорить о том, что, главным образом, чувствовала на самом деле Рикки. Она не раскрыла свою внучку, поняв, что я ничего не знал. Мои слова дали ей желание согласиться со мной, когда вчерашний день мог быть не только для нее, для самой именинницы, счастливым, но и всем, кто был на ее дне лучшего рождения. Она ничего не сказала по поводу того, что успела намекнуть, но не дала мне понять, что именно.

…

Действительно, за столь прошедшее время этот телефонный звонок не был остановлен и сброшен, он продолжался и продолжался, и удивительнее всего то, что в нем участвовали всего только два человека — и то не знающих друг о друге ничего, кроме одного объединения. Они люди, которые связаны с одним объектом. С одним человеком. Мы оба были как близкими, так и, в моем случаем переносном значении, родными для Рикки люди.

Этот диалог, который шел не так долго, чтобы прийти к тому, что мы называем завершением, начинался с одного, а перешло все с другого конца. Мы не сможем уже так долго что-либо говорить друг другу, время, чтобы сделать это, еще придет, придет наше общее знакомство, и будем жить долго и по-настоящему прекрасно, чем уже счастливо.

— Спасибо вам, что присматриваете за моей внучкой, а я так вчера ожидала вас, чтобы познакомиться. — по ее словам, я чувствовал конец нашего разговора.

— Знаю-знаю, Рикки тоже говорила об этом, я вчера ей предлагал сделать все цели достигнутыми, однако, как понимаете, я никак не мог отказаться от ее намерений, что захотела провести это время на улице, нежели у себя дома.

— Это как? — она удивилась.

— Не буду говорить то, что, наверное, она сама может вам сказать. Тем не менее, спасибо также и вам, что вы спокойно смогли понять меня… даже сейчас, когда вы смогли еще лучше узнать обо мне, мне все же стыдно обращаться с вами, не зная спустя долгого разговора, как вас зовут или как вас лучше звать.

— Ох. Простите. Это точно моя вина. Меня звать Хитока Накано. Накано Хитока.

— Накано-сан, значит. Такая же фамилия, как и у Рикки. Как так случилось?

Мое удивление было не просто так. По традициям и по обыкновенной международной культуре, приукрашивая этим международием, в Японии фамилию берут от мужей, нежели являлось редкостью брать от жен, да и назвать эту фамилию мужской, которая у них — «Накано», сложной, когда больше была склонена к женскому роду. И чтобы так произошло, для этого существуют многие исключения: обоюдное согласие, другие прочие причины, но один из немногих, по которому Рикки приобрела эту фамилию — принять ее, бабушку Накано Хитока, как единственного родителя Рикки.

— До трагедии… она имела совсем другую фамилию. Когда она осталась одна, в какой-то момент ее чуть не отправили в приют для детей: никто не захотел ее принимать, и когда я узнала об этом, что дочь моего сына (отца Рикки) осталась жива и вскоре отправится туда, я тут же не дал этому сбыться.

— И вы… ее удочерили?

…

— Все верно. У меня не было другого выхода, чтобы не оставлять ее одну, я… не могла сделать иначе, это же моя внучка… и пусть будет так, что она останется со мной. Как можете уже понять, вместе с этим ей пришлось поменять собственную фамилию на мою. Так работает Гражданским кодексом. Думаю, что Накано, сказать бы для вас с честностью, стало сильнее ей подходить, чем прошлое. И со временем Рикки сама привыкла к ней и не была никак не против.

…

В ту голову, которая сейчас никак не серьезно о чем-то размышляла, не пришло желание разузнать, кем была Рикки до всего этого, какую фамилию имела и много еще чего — почему-то все это хотелось разузнать в недалеком будущем… как будто уже понимая, каким будет сам не откровенный от будущих намеков, которых не будет, ответ. Она тоже ожидала, что я могу это спросить, но не дождалась того, чтобы я спросил ее об этом. В конечном счете, та история возникновения того, что сейчас существует, была рассказана не так, как по полочкам, но была все же рассказана. Если она есть, то она всегда будет. Всегда.

— Понятно. — я вернулся к тому, к чему все заканчивалось. — Как бы то ни было, приятно с вами познакомиться, хоть мы не смогли вчера познакомиться. Приношу свои повторные извинения за это.

— Не волнуйтесь. Мы всегда рады твоему будущему приходу)

Я снова улыбнулся.

— Время покажет это.

Ее имя, та фамилия, которая была мне всегда знакома, но никогда не думая, что так могло все сложиться, не раскрывалась долгое время, бывая, что путаясь во многих словах, которые могут быть адресованы одному из двух в повествовании или рассуждениях людей. Теперь такого больше не будет, и лучше запомнить ее, так и само имя — оно тоже важная часть в нас, как то, кто мы и как нас зовут, ведь с ним и не только, как и со многими будущими с нами приключениями, мы сможем справиться и оказаться в одном месте. Где будет и я, и Рикки, и ее бабушка Хитока Накано-сан. Или же наоборот. Накано Хитока-сан. Разница, может, и есть, однако моя часть — это история, а не урок того, что до крайних случаев правильно, а что является примером недочета.

…

Наш звонок, приближавшийся к ближайшей отметке больше половины, состоящая в получасе, приближался к концу, чтобы уже сказать, что он скоро уже завершится. Он так шел к завершению, был сделан небольшой намек, и сейчас он производился, чтобы уже чувствовать, что осталось сказать пару точно не лишних и, как можно сказать бы, прощальных слов и окончить этот ожиданий для ее переживания и неожиданным тому, как все сложилось, звонку.

— Если с Рикки что-то случится, то обязательно обращайся, не оставляйте меня без известий.

— Конечно. Но со мной ей уже не будет плохо, как могло бы быть.

— Все может быть, я не могу не переживать за это.

— Если что-то, не оставлю вас без наших известий.

…

— Хотел напоследок спросить вас. — когда должен был сделан конец, он слегка затянулся. — Этот разговор… он будет для нас личным, или Рикки имеет право знать, как она долго хотела нас познакомить, мы это сделали без нее?

— Вы сейчас вместе с ней находитесь, вам, к лучшему случаю выбирать это, когда для меня это будет любой хорошей новостью. Главное, сделай это аккуратно, а то…

— Вам не представлять, как я устал видеть, как она готова от любого слова начать смущаться. Знаю я, какой она бывает смущенной и краснеющей. Даже так, пожалуй, на это все равно приятно посмотреть.

— Теперь я точно уверена, что вы знаете о ней все)

…

Завершающая минута, чтобы закончить звонок, пришел. Все дошло до того, чтобы наконец попрощаться.

— До свидания, Накано-сан.

— И вам тогда тоже до свидания… м… Танака? — она спросила меня, имея неуверенность, что могла запомнить мою фамилию, когда прошлые разы называла по имени.

— Все верно, но для вас я могу быть просто Кайоши. Это не трудно и весьма для в некоторых принципах не грубо, когда вы уже меня так называли.

— Вы правы, это может быть так, я сама даже этого не заметила, но лучше сохранять традицию уважения друг к другу и обращаться так, как нас учили предки, а у тех предков их более старинные предки.

— А за ними еще, еще и еще?

— Как вы это поняли?) — она не могла не хихикнуть, когда имела на это возможность.

— Но, однако, я могу вас понять и понять все это. Тогда, если просто Танака, тогда я и есть он. Мне не может быть от этого не приятно.

Ей хотелось что-то добавить, однако, опустив телефон, я все-таки нажал на эту красную кнопку, где мгновенно завершился наш звонок, где каждый был спокоен к тому, как он прошел и что он смог завершиться, где больше никто не тревожился по поводу этого. Во всяком случае, в тот период, когда все казалось спокойным и продолжало так казаться без другого ответа. Этот разговор, тот небольшой по времени диалог, который казался долгим обменом небольшого знакомства, оказался не тем, что мы планировали, где я не ждал его, а она, Накано-сан, не ждала другого, кроме самой Рикки, однако также не оказался дополняющей полосой, при котором я смогу показать ей настоящего себя — это слишком было преувеличено, когда я смогу показать свое дружелюбие и вежливость, чтобы сама Рикки видела, как ее друг… или уже больше, чем он, знает толк, чтобы с первого взгляда дать ее бабушке понять, как же будет выглядеть ее будущий жених, — это тоже можно подсчитать как за преувеличение, только, наверное, мне не хочется так называть, когда она, непосредственно Накано-сан, как бы мне не было просто называть ее по имени, когда я имел на это лимит права, она сможет дорисовать тот недорисованный портрет. Вместе с ним и портрет самого себя, а не только не то что уже личности, как осознания, кто же я такой.

Тот разговор завершился, он шел дольше, чем можно подумать, сколько может идти диалог между двумя разными и незнакомыми людьми. Я такое говорил, не буду уже повторять, спустя время, спустя недолгой разлуки, я вернулся обратно в ее комнату, аккуратно и тихо повернул ручку двери, чтобы позже открыть саму дверь, и вместе с этим бесшумно вернуться к Рикки, положить ее никак не использованный по другим назначениям телефон туда, откуда и брал, положив его на ближайшую в ее комнате тумбочку, чтобы больше его не брать, каким бы он ни был доступным для меня. Я не долго это делал, не совершал такие действия, которые заняли у меня меньше минуты, как в каком-то огромном кругу других вещей перестать на него смотреть, как тут же забыл про то, держать в своей руке долгое время, ни на одну секунду не забывая, кто передо мной всегда находился. Если тогда не рядом, то поблизости, за той дверью, которая стала открытой. Рикки еще спала, и ее сон не прекратится вот так быстро, часа будет мало, чтобы набраться новых сил, потому мне оставалось только ждать, когда она сможет вновь открыть свои глаза, не ожидая и не желая, чтобы не настолько немедленно, чтобы об этом проговаривать. И у этого ожидания нет границ времени, я готов ждать, но не до конца, если завтра наступит новый день.

Проверив еще раз лоб, тронув его, то прошлое ощущение, когда я также прикоснулся его, помня, каким он был горячим, сумело пропасть, как ее лоб сумел остыть, однако никто не сможет сказать, как он снова окажется на том беспредельном уровне горячего прикосновения, когда сможет ласково проснуться. В ее комнате нужен был покой — и он был, и я хочу, чтобы всегда был и никуда не собирался уходить и бросать ее, оставив бы вместо него то, что не должно влиять на ее тихий сон. И все для этого, чтобы ей ничего не помешало, было сделано. Моя рука сумела снова прикоснуться к ее голове, не ей, а ее безупречным шелковистым волосам, чтобы слегка их погладить, где та продолжаемая для повествования рука захотела еще раз вспомнить, какие они были прелестными, чтобы снова это сказать, и снова, и снова, и снова — какими бы эти строчки не были длинными, не означающие, что не хотел останавливаться, эти действия быстро прекратились. Я захотел оставить ее одной, направившись к выходу из комнаты, входя сюда ради того, чтобы понять, что с ней, что с прекрасной для меня девушкой для всего Божьего мировоззрения, что с самой прекрасной Рикки все было хорошо. Или, как тогда сказал, — прелестнее некуда. Пусть ей сниться все хорошее и счастливое. Я так сильно надеюсь и буду на это надеяться.

— Добрых снов. Моя любовь.

Я сказал это шепотом, мало вероятно, что она могла это услышать, если бы в то время, к моему удивлению, она не спала. И к счастью, такого не было, ее организм не мог вот так быстро собраться с силами или вот так неожиданно для такого раннее понятия проснуться и открыть долгожданные глаза, чтобы вернуться в наш мир, открыть глаза и посмотреть на все, что ее окружало за время, когда она их надолго закрыла. Я хотел бы это, хотел увидеть снова ее радостную, улыбающуюся мне, смотрящую на меня своими очаровательными глазами, я хотел увидеть ее снова счастливой, только не сейчас, когда для Рикки нужен был сонный покой, чтобы им наслаждаться минутой за минутой в своем сонном мире. Она спала и никак не могла это услышать, услышать то, что было сказано именно ей и больше никому, чтобы позже сломать собственный мозг этими же словами, как и свое смущение. К сожалению, не могла, как бы я хотел это произнести вновь и вновь, чтобы она без долгих раздумий всегда знала, кто она для меня. Однажды вся ложь обоснуется к тому, чтобы прекратить ее повторять, повторять вести себя как простой друг, который много лет не хотел им становиться, но что еще поделаешь, чтобы мой план воссоединения работал, и он работал гладко, как ничто другое, чтобы сделать нашу совместную жизнь счастливой до конца наших счастливых дней, когда мы будем знать, что мы оба любим друг друга. Как она меня. Как и я... давно ее.

Я вышел из ее комнаты, закрыв за собой дверь. Дальнейшее время я к ней не заходил, но частенько все же посещал ее раз в полчаса, чтобы легонько открывать каждый раз ту дверь, чтобы быстро посмотреть на нее собственными глазами, и когда понимал, что она еще не проснулась, что с ней все было в порядке и что она спокойно продолжала спать, снова ее закрывать. Закрыть ту дверь, которую вскоре снова открою.

…

…

< … >

Время шло, а за ним шли и мы. Как бы сказать, никто из нас не шел и никуда не уходил из находящегося этого места, хотелось просто из всего сказанного сказать то, что прошло много времени, и трудно будет описать каждый час, в котором не было попросту ничего, чтобы так изящно рассказать их, да и, в каком-то значении дописать существенное, чего не имело существующего — и ключевое слово тут каждый. Прошел не один час, хотел бы снова сказать, что это максимум — только не сегодня, не в этом дне, когда в нем, в обычном дне, будет многое, что не должно было прийти, только оно пришло, и мне ничего не остается, как следовать по этому пути, где прошел также и второй час, и так далее, когда не закончится цифра, что ы позже понять, что этого слишком было много, чтобы считать. У всего есть предел, а на каком счете он остановился — гадать долго не придется, и, как бы мне это хотелось, не будет нужным. Все еще был день, пока что был, ведь через немногое время он превратится в вечер, и он, как и сам день, окажется не вечером, а уже ночью, которая пройдет не так много, чтобы позже увидеть новый рассвет. Тихим, ночным и, наверное, совсем одиноким, чтобы не быть им, не быть тем одиноким, но все равно это чувствовать. Чувствовать свое одиночество, которое всегда останется в нас, каким мы бы не были счастливыми.

Все это происходит из-за моей искренности к тому, что повествую все это — и это слишком сильно все затянулось, если раньше подобные дни шли меньше многих часов, чтобы все это представлять, я сам этого не заметил, как все стало более длинным и долгим, а когда заметил, многое говорил себе, но кто же сможет остановить то, что невозможно остановить? Я каждый день начал думать, что в чем моя ошибка — но ее и не было, как можно себе одно и то же говорить, что если все это продолжается, что если все изменилось с одной поры на другую, я смогу сказать себе, что это так должно было быть? Не хочу об этом говорить, это уже никто не сможет это прекратить, как оно будет продолжаться, и Бог знает, насколько же в больших размерах. Если что-то началось, то нужно, сквозь немногое, что стало находиться во мне, закончить. Так и во всей нашей жизни. Не нужно об этом думать, никто не сможет выслушать мои проблемы и проблему роста моих быстрорастущих желаний и мечтаний — просто не нужно об этом вникать, вникать то, что уже произошло и вникать в те слова, которые вновь и вновь производятся, все это не для того, чтобы говорить о проблемах, а говорить то, что сейчас происходит. Время шло, а за ним шли и мы. Мы не шли, я просто ждал, а Рикки… она просто спала.

Тот сон, шедший не так много, чтобы сказать, что он шел дольше всех моих ожиданий, продолжать идти, она, спящая на своей постели девушка, которая весь день мечтала о том, чтобы вернуть вчерашний день в свои объятия и больше не отпускать, когда она хотела такого по разным причинам, когда не хотела чувствовать ту боль, пришедшая к ней сегодня, в этот день, в этот простудный для нее день. Рикки много часов ничего не чувствовала, не чувствовала той боли от простуды, ставшей не просто обычной, пока те мысли, не дающие тогда ей заснуть, делали ей только хуже, также не виднелось, однако продолжать так дрыхнуть она, может, несомненно, хотела и могла, но она не понимала, что все могло давно успокоиться. Ее боль, мучающую не только ее голову, но и сам организм, ослабел, где он не сможет так сильно начать ее безжалостно мучить, как было в начальном дне. В это время, когда секунды продолжали идти, когда в ее комнате не было ничего, что могло создавать лишний шум, чтобы ее потревожить и дать разбудить, вдруг, как спокойствия всех наших действий, как умиротворение после неодушевленной смерти, этого не было, чтобы прийти к ней, чтобы пришел нужный час, как Рикки потихоньку начала открывать глаза, открыв их не до конца. Она увидела пока что не многое, однако понимала, что видела то, что не являлось сном или его продолжением. Тут все гораздо проще. Она очнулась. Лучше произнести, что она спустя время проснулась.

Понимая, что она вышла из своего сна, который не так резко оборвался, слегка уже не помня половину, что ей снилось и что происходило, Рикки снова закрыла свои очи, не желая так быстро просыпаться, когда в ее мыслях были планы пролежать еще некоторое время вперед, только пролежав так меньше минуты, пытаясь найти необыкновенное чувство, когда она сама, без собственных сил и стараний, вновь опустила глаза и заснуть… того повторного желания, чтобы ее глаза захотели без ее ведома вновь закрыться, больше не было. Рикки больше не хотела спать, когда смогла понять это, слегка привстала, где ее половина тела, включая ноги, находились еще под одеялом, пока что не выходя из него, словно сама какое-то время не хотела этого, чтобы посмотреть на первое попавшее окружение, глядя ближе к окну и тому, что было поблизости к нему и что там находилось. Именно в этот момент, посмотрев на одну точку, ничего не делая, будто старалась понять, что сейчас происходило, ей пришлось понять, что ее день, который будто будет таким, каким будет и утром, все простудные симптомы без промедления продолжатся… только она не почувствовала этого, не почувствовала того, что казалось большой температурой, что казалось головной болью, кашля или боли в ее горле — будто этого не было, однако все же, что она бы не думала или приняла в ту секунду, было.

За многое время, когда я немного чего сумел сделать, не направляя свои цели к тому, что сделать больше, чем было достаточно, однако не отменял тот факт, что все же сделал, я не мог быть в другом месте, как находится в ее же комнате, передвинув тот стул, стоящий около ее кровати, не так далеко от нее самой, ближе к двери, чтобы сидеть на нем некоторое продолжительное время и ничего делать, привыкнув к этому, как самому стулу, так и тому, что я делал, и редко (не правда) смотреть на нее, когда сможет очнуться и встать. Спустя время, услышав от нее небольшой шорох, это все-таки свершилось — сонная принцесса проснулась, повернув свой первый взгляд не ко мне, не заметив меня, но я не дал ей остаться незамеченным, когда я привстал из сидящего много времени стула и подошел к ней, когда она этого плохо услышала.

— Вот и проснулась соня.

В какой-то мере, где в ее голову не пришло многие воспоминания прошлых часов, еще тогда находясь в сознании, Рикки подзабыла, что она тут находилась не одна, помня, что бабушка придет обратно не скоро, что тот час, который не казался поздним, не был, чтобы все было так ярко от солнца, не собиравшееся какое-то время еще уходить, забыв, что вместе с ней находился тот, кого она не могла ожидать, если сама его попросила прийти, особенно в таком испуганном для меня контексте, чтобы это совершить.

— К… Кайоши…?! П-поч…?!

К счастью, такое удивление, что я находился в ее доме, где она сама впустила меня, не было долгим, ее мозг все же дался за работу, включился и дал ей быстро вспомнить то, что не сумела за пару минут просыпания вспомнить. Она нежно, не говоря при этом в другом ключевом слове — «слегка», опустила взгляд вниз, на саму кровать, чутка сумев смутиться, когда все воспоминания этого удивительного дня пришли к ней, чтобы подумать о них и о том, что уже произошло и что нельзя изменить, как позже начать рассматривать каждую минуту под воображаемым микроскопом, чтобы понять, что на самом деле все же в сегодняшнем дне случилось такого невообразимого и прекрасного.

— Скок… сколько я спала?

— Не так уж и много. К удивлению, говоря про твой сон, он был довольно крепким.

— Твое немного… это сколько? Кажись, где-то часик, раз я чувствую себя хорошо, ну или чутка больше.

Договорив, Рикки без принуждения подняла свои руки, и первое, что она захотела сделать, это, как утреннее, зевнуть, открыв широко рот, не пытаясь закрыть его руками, тем временем ожидая, когда я же отвечу ей. Хоть она сама могла ответить и мне, и себе, ведь, лишь повернув взгляд к окну, к той правой тумбочке, она бы увидела свои стоящие часы, а там и само заинтересованное время, однако я сделал это быстрее ее и посмотрел на те часы, а затем на то время, которое там показывало. Оно точно было больше часа, Рикки, как я уже сказал, крепко за это время спала, никто ее не тревожил или не давал ей мешать спать, что вернула все свои утраченные и утраченные от простуды сил, но насколько сильно она могла это понять? Понять, что то время, о котором она думала, было настолько далеко от ответа, что я сам был удивлен, как она могла столько засыпать под дневным покровом дня.

— Сейчас… без семи пять часов.

— Сколько-сколько?! П-пять часов вечера?! — не успев до конца окончить свой зевание, Рикки совсем не того ожидала, чтобы от меня услышать и понять, сколько же прошло времени, отчего сумела вздрогнуть. — Это сколько же я вообще дрыхла?!

— Больше четырех часов.

— Я и так уже поняла без тебя! — в ту секунду мне хотелось спросить ее, зачем она тогда вообще спросила об этом, но не сделал этого. — Я целый день проспала! Как так?!

— Не весь.

— Еще как весь!

— Еще есть вечер.

— Я говорю не про день, а про время дня!

— Ну… тогда ты, наверное, права.

— Не наверное, а права!

Рикки, не начав даже продолжать этот день после хорошего для нее сна, начала мгновенно возмущаться, только как бы сказать это возмущением, если не было виновного, чтобы кого-либо и что-либо винить. Ее утреннее, назвать бы так, когда уже день, и позитивное настроение, несмотря на ее отсутствие, и еще некоторое, что стало для нее не тем добрым днем, чтобы проснуться, показало мне, что она стала совсем другой, нежели сравнивать ее с самой себя, только в начале раннего дня я смог увидеть, как ей слегка полегчало, когда в тогда она не могла сказать нормально ни слова, чтобы лишь постараться над этим и остаться без их произношения.

— Вижу, уже можешь что-то соображать. Все-таки сон помог тебе.

— Неужто ты за это время, пока я была в отключке… успел что-то со мной сделать…?! — она начала искать на своем теле мои следы, которых и не было.

— Или все-таки я такой наивный. — мне уже казалось, что я совершил ошибку, когда поверил в такую правдивую небылицу.

Как бы я не хотел дать ей щелбан, однако, к случайному счастью, эта мысль дала мне все же сделать свое дело до конца и приблизить мою правую руку к ней, к ее лбу, чтобы проверить ее температуру. Благодаря тому, что она начала действительно понимать, что происходит, она, не поняв мои действия как что-то необходимое для простой проверки ее состояния, без промедления засмущалась и вернула то смущение, пришедшее не настолько сильно, как сейчас, прибавив пару сил своей смущенности.

— Уже не такой горячий, как тогда днем. Сон все-таки смог тебе помочь избавиться от мук, а ты смогла помочь своему организму, что и сделала свое дело. Можешь этому радоваться. — я быстро ее убрал из ее лба.

— Й… я… ты…?!

— Тем не менее, тебе стало лучше, в отличие от того, как ты успела помучиться, неприятное зрелище было, чтобы посмотреть на тебя так. Я не могу быть не рад этому, что все вот так быстро исправилось, и тебе полегчало. Ну и ну, даже интересно узнать, как тебя не все это время смущает, что за все это время я ухаживал за тобой. Это очень странно.

Лишь открыв свой рот не по назначению, Рикки давала признаки своей смущенности, прекрасно их видя, только сейчас, подумав об этом, как такое недосовпадение оказалось перед ее лицом, как самой перед ней, так и для ее разума, чтобы понять это, она двойне от этого смутилась, когда теперь это было еще заметнее благодаря ее легкому покраснению.

— Д… дурак…!!!

— Дурак, дурак, дурак. Начни меня называть каким-то другим приятным в значении словом, а то это уже…

— Ду-рак, и больше ничего…! Может, в будущем, но только не сейчас!

…

— Эх… тебе виднее. Удивляешь ты меня, Рикки, хотя… к чему это говорить. Ты всегда меня удивляла, как только могла.

— Как бы сказать, что ты меня еще сильнее. Мне вот это легко это вспомнить!

— Я совсем про другое.

…

Ее смущенное лицо оставалось таким, чтобы, имея такую возможность, удивиться.

— А… а про что тогда?

— Про саму тебя, чтобы ты вот так смогла запросто простудиться, особенно настолько сильно, чтобы потом следить за тобой, чтобы тебе не стало хуже…хотя… почему я вообще могу удивиться? От долгого нахождения под сильным ливнем никто бы не смог остаться здоровым, не говоря уже про тебя, Рикки. Что ж… из-за меня все это, что ты тут лежишь и это чувствуешь, снова я виноват, что тогда задержал тебя.

— Опять ты за свое.

— А я то думал, что ты не помнишь этого. — я имел в виду про наш последний разговор, когда она смогла потом уснуть, недолгое время рассуждая о том, виноват ли я все-таки или нет.

— Нет… просто… многие имеют возможность защититься от этого, а я… таков мой противный организм…

— Нашла повод кого обвинять, ты еще скажи, что другой на твоем месте чувствовал бы сейчас себя как ни в чем не бывало.

— Ну… когда ты объяснишь про себя?! Почему с тобой все замечательно, будто ничего не случилось, когда ты стоял там дольше меня?!

— Откуда ты знаешь, что я продолжал там стоять?

— Может быть, что стоял, но то, что дольше меня, — это неописуемая правда!

— Почему ты так считаешь?

— Я тогда бежала на последнем издыхании, чтобы дойти до собственного дома, и потому могу…!

— Тогда лучше ответь, зачем ты вообще бежала?

— Д… давай уже не будем об этом говорить. — на ее лице, ближе к лбу, словно наклеилась бумажка, а в ней было написано, что она не хотела больше сказать ни слова о том, что вчера произошло, пытаясь уйти от ответа, что тогда ее сердце смогло поучаствовать.

— Раз хочешь вернуться к старой теме, тебе не надо искать другие причины, чтобы поставить под свое сравнение и по нему все решать, кто прав, а кто нет. Нам обоим разрешено говорить все то, что хочется сказать.

— Мне… мне нечего такого сказать тебе. — как только я это сказал, в ее голове пропали все идеи, чтобы рассказать мне.

— Правда? Как странно, что только я вижу свою вину, когда она сейчас все еще находится внутри тебя. В твоем организме, которое из последних сил борется с тем, что могло попасть к тебе.

Мои слова имели про обычную простуду, которая надолго осталась в ее теле, не говоря о ее неизвестных для того, чтобы не ее лечить, последствия — можно это было сразу понять, в этом случае не было ничего сложного или трудного, только эти обыкновенные для общения значения слов не только имели двуличный характер и тот нескрытый смысл. Все это как-то двулично, в это время не хочется глубоко что-то воспринимать, но для этого я и здесь, чтобы не оставить от того, что могло остаться незамеченным. Внутри Рикки находилось также подаренное до любви счастье — именно об этом она подумала, будто не умела думать о том, о чем нужно подумать, и то, что нужно при этом понять, когда она всегда искала из правильного что-то другое, что им не казалось, однако она ничего по поводу этого не сказала, чтобы об этом повествовать чуть больше нужного времени, чтобы продолжить.

Осмотрев ее комнату, сделав тогда так много раз, когда она была и в сознании, и не в нем, никто мне этого не запрещал, да и говорить что-то откровенно про то, где я сейчас находился, не буду — просто скажу, что я смог снова, по своему величию и интереса, рассмотреть немногое, как она тут живет многое время, как каждый день и, может, каждое свое время находилось именно в своей комнате, запомнив все, что тут было расположено, как свои пять пальцев на собственной руке. Это была такая же уютная комната, как и у меня, но словно казалось, что у нее этого уюта было больше, чем у меня, когда все тут кишело чем-то приятным и атмосферным, что здесь мне нравилось сильнее, чем в моем одиноком заточенном мраке.

— Пока ты не просыпалась, а это было еще как долго, я успел здесь обустроиться. Тебе и в правду тут хорошо живется, и когда ты об этом даже не говорила, я не мог представить такого простого пространства.

— Не говори глупостей. По сравнению с тем, что я видела у тебя…

— Как и ты, я также живу в месте, где есть пол, стены и потолок, а вместе с этим еще немногое, что могло бы это все приукрасить. Нет никаких отличительных признаков.

— У тебя все жилище под твоим расположением!

— А у тебя что?

— У меня… т… такого не чувствуется…! К тому же ты вообще один живешь, это полный рай как для такого парня, как ты, так и для такой девушки, как я!

— Не верю, что ты хочешь ежемесячно расплачиваться за коммунальные счета. Даже готов до конца идти, что ты даже об этом не думала.

— А ты их платишь, что ли?

— А ты думаешь, что я получил все это за красивые глазки? Если так работал бы наш мир, мы все бы были богаты, а хаос для нас стал бы еще страшнее, чем сейчас.

— Я про то, что именно ты их платишь?

— Кому еще платить? Как будто есть кому-то дело платить за меня, а не их же квартиру.

— Мог просто сказать, а не дураком себя выставлять!

— Кто бы говорил. Эх… кто бы говорил.

— Это что еще за вздох такой?!

— Обычный вздох. Человеческий.

— В нем явно нет ничего обычного! Вот ты снова повел меня туда, куда не нужно.

— А куда нужно?

— К тому, чтобы изначально тебя спросить!

— Что именно спросить?

— Про твое жилище!

— А что с ним не так?

…

— Раз ты говорил про свою собственность и про ежемесячный какие-то там счета… а сколько, собственно говоря, если не секрет?)

— Как наш разговор про твою комнату в целом дошел до того, чтобы начать интересоваться про мои финансы?

— Мы еще не проходим финансовую грамотность, чтобы наш разговор дошел до этого!

— А это откуда вообще пришло к тебе в мысли? Понимать, как жить уже так, как взрослый человек, не имеет значения, чтобы быть увлеченным к этому.

— Ну хорошо. Раз хочешь все начать с чистого лица…

— Я такого не говорил.

— Как и ты, что было у тебя и что у меня, это полная неправда. — Рикки все же вернулась к нашему разговору, сравнивая мое жилище с ее, хотя я имел всего лишь в виду про ее комнату, как все до этого дошло.

— Твоя неправда и есть неправда.

— А твое неправда, которое говорится на мою неправду, также неправда!

— Тебе всего лишь кажется. — я попытался остановить эту новую игру слов, где можно успеть уже запутаться. — У тебя тоже просторно и обширно, особенно в твоей комнате.

Рикки слегка засмущалась, это не к моему и, наверное, многому удивлению, она будет множество раз так делать, много раз чувствовать себя смущенной, как сейчас и в других прошлых ситуациях, просто повернув свою голову от меня, приняв то, что я якобы осматривал ее комнату, при этом используя свои глубокие умения смотреть все глубже, чем нужно, сам того не понимая, как она могла подумать на счет этого, на все, что тут находилось, где мы оба сейчас находились. Она не сильно хотела этого, чувствуя, будто в ее личные границы проник посторонний взгляд, который, по ее мыслям, не давал ей покоя, чтобы так считать, чтобы я смотрел на каждый уголок ее личного пространства, в котором редко кто может к ней приходить, приходить в ее комнату, чтобы тревожить саму Рикки без особого дела.

— Д… дурак. Тебе точно было нечего делать.

— Оставлять тебя одного я никак не мог это себе позволить, кто знает, если тогда тебе могло стать хуже. Пожалуй, хорошо, что такого не случилось, что с тобой все в порядке.

— Даже сложно представить, что ты делал за это время один… если, конечно…

— Да не делал я с тобой ничего. — она снова вспомнила то, что я мог что-либо сделать с ней, когда она заставила меня дать ей щелбан, когда ее организму ничего не угрожало, особенно ее лбу, чтобы это сделать.

— Точно? — ее повторения, к странности, чтобы не удивиться, не шли на собственные нервы, видя только в этом ее глупые навыки, глупее которых я редко что видел в ней.

— Ты хочешь снова повторить наши поговорки?

— Ты про что? — она не вдупляла, о чем я.

— Ладно, проехали. У меня есть дело по-особеннее, чем продолжать с тобой заниматься ерундой.

— И что же это?

— Сейчас увидишь. — всегда находясь возле нее, я начал отходить и приближаться к двери, чтобы ее открыть. — Раз ты наконец проснулась, с твоего позволения я выйду из комнаты и точно приду обратно не с пустыми руками.

— А что если запрещу? — мои слова вынудили ее саму сказать это, раз я сказал так, будто я обязан подчиняться ее словам.

— Уже поздно что-то запрещать. — как бы я мог в ту секунду сыграть в дурака и послушать ее, я вышел из комнаты.

Я это сделал, Рикки на недолгое время осталась одна в комнате, слыша, как мои шаги стали все меньше и меньше слышны. Все же за это время я не мог просто сидеть и ничего делать, я вышел на самом деле не просто так, чтобы позже не забыть об этом, потому я и ожидал, когда она сможет проснуться, чтобы сделать это. Тогда, оставив ее одну в своей комнате и со своим прекрасным сном, который шел больше четырех часов, что даже сейчас давало удивиться, как она могла настолько крепко спать, я подумал над тем, что она сможет захотеть после того, как сможет проснуться, — я говорил про ее голод и про то, что ей точно понравится, приготовив ей кушать.

Каждое наше утро начинается с того, что мы хотим есть, — это простая процедура из всех остальных простых, которые мы делаем по утрам, и даже то, что сейчас был день, ничего не дало в значении, и, не меняя никакой формулировки, означать. Рикки спокойно приняла мой уход, дожидаясь в это время, которое шло и шло, меня, пока что не понимая, что я имел в виду под тем самым небольшим, чтобы подумать о большем и о многом, предлогом, в котором не входило многое, как то, что туда также не могло войти. Она, как и я, за это время, когда уже не хотела лежать на своей кровати, как, расположившись в одной лежащей позе нескольких часов, не спеша, убрав из себя одеяло, отталкивая его с помощью собственных ножек вперед, повернулась в двери, села на край самой кровати и, просто продолжая сидеть уже в другом, недалеком, все еще находясь там, где и лежала, месте, стала ждать меня, по большой части, моего прихода, и еще по большой части, моего возвращения.

…

Она могла продолжать смотреть на ту запертую дверь, которую я закрыл за собой, — у нее не было никакой идеи что-либо сделать, кроме того, что же я вновь смог ей приготовить, ведь только ради этого я вышел и направился ближе к кухне, она начала легонько приподнимать одну ножку, затем не хаотично поднимать другую, пока та опускалась и могла так продолжать до конца времени, ничего не придумав… пока Рикки все-таки не убрала свой взгляд от той самой двери, не повернув свои глаза вниз, посмотрев на то, чем пару секунд двигала. С ними ничего не было такого ужасного, чтобы продолжать тянуть, ноги так ноги, что еще скажешь?… Так ей казалось и будет казаться, но, посмотрев, во что она была надета, точнее сказать вовсе не так, как должно, — Рикки поняла, что на ней не было ничего, кроме той бирюзовой футболки, находясь только в ней, вместе с ней также и в единственном надетом нижнем белье, как было тогда не подробно замечено мной, в чем она была надета. К ее новому покраснению пришло новое объяснение — она точно не собиралась находиться полуголой передо мной, и то, что она уже привстала и сидела возле кровати, где ей все же встать, где уже все это не скроешь, что с минуту на минуту я могу вернуться и увидеть ее такой, где, по ее рабочему воображению, которое начало воображать, я буду на нее бесспорно смотреть, особенно то, что не было накрыто, — мне жаль ее фантасмагорию, насколько она была забита тем, что хочется спросить, как вообще она могла туда попасть?

В ее комнате было все, что ей было необходимо — Рикки это знала, знала также многое, где находились все ее вещи и прочее — это прочее ее в ту сторону времени, которое шло и не собиралась останавливаться, не интересовало, когда она не тратила и секунды, чтобы по-сильнее внутри себя вздрогнуть, представив, куда мои глаза смогут направиться, что явно было ложью от моего лица, быстро встать с кровати, подойти к тому шкафчику и найти любое, чтобы надеть на себя вниз, не находясь больше в одном нижнем белье передо мной, как не того, кому разрешено пялиться на то, куда точно не надо было. Сквозь многое, что не являлось этим, она все-таки нашла что-то напоминающие на простые и домашние в полоску шорты, не думая над тем, насколько это может быть красиво выглядеть вместе с тем, что было также надето на ней, однако кроме той надетой футболки нечего было говорить, чтобы быстро надеть их, те шорты, торопясь совершить свои неточные движения, дабы не быть передо мной…

— При простуде говорят, что нужно…

…

Успев надеть их на ноги, те шорты находились ближе к ступням собственных ног, что и не скажешь, что их так нужно надевать и использовать. Она не успела их надеть до конца, повернув свой взгляд на меня, который открыл дверь и держал двумя руками белый поднос, в котором было не так мало чего, чтобы об этом говорить, мои глаза, ожидавшие увидеть Рикки на кровати, когда я там последний раз ее видел, направились в совсем другое место, где сейчас она стояла, держа также своими руками свои шорты, пытаясь их надеть, но остановилась, когда она увидела меня. Она застыла на месте, никак не поднимая футболку, чтобы показать мне многие женские прелести, которыми они обладают, как и я застыл на своем месте, придерживая левой частью тела дверь, которая открыла не до конца и слегка собиралась закрыться, что я не давал ей это сделать, не подходя к ней, самой застывшей Рикки, и шагу, глядя на то, что сейчас видели мои глаза, никак не обманывая меня в ту секунду. Что ж, раз смущаться, все, что тогда она показывала мне, что называлось тем смущением, это не может казаться тем, насколько, находясь в таком положении, где и не сможешь назвать его привычным, или тем, чтобы оказаться в таком моменте, ее лицо сильнее всего, что тогда могло на ней покраснеть, покраснело, будто направив свой взгляд на мою сторону, говоря, чтобы я перестал на нее пялиться, чтобы я никак не смел направлять его при этом все ниже и ниже, если там бы что-то было видно.

— Что-то не во время зашел. Дай знак, когда закончишь. — для ее стыда эти слова были произнесены спокойно, будто для меня это было дело привычки, что никак это нельзя назвать, быстро прикрыв за собой дверь.

Как бы это не выглядело нелепо, оно стало еще нелепее, когда Рикки тут же подумала, что я сам подумал не о том, о чем нужно подумать, а когда я все подумал о том, что… я сам ничего не понимал, для какого ее желания она захотела начать переодеваться или, наоборот, что-либо надевать на себя, будто я должен это понимать за пару метров от того, чтобы вернуться к ней. Она и подумала над тем, что и казалось тем, что я ничего не понял.

— Н… н-не думай ничего плохого…! Я… й-й… я…!!! — она мгновенно, не дожидаясь больше никакого момента, их надела, когда за прошедшее время никак не приблизилась к тому, что сейчас сделала.

— Понимаю-понимаю. — те слова начали произноситься за дверью.

— Ничегошеньки ты не п-понимаешь…!!!! И в… в-вообще, нужно стучаться, о… о-особенно в мою комнату…!!!

— Действительно, стоило было это сделать.

— Идиот!!!

Все же, как бы она не распоряжалась своими правила, который я был обязан слушать, говоря их совсем поздно, чтобы как-нибудь меня предупреждать, та сцена не долго игралась, когда все могло закончиться: и та глупость, и та нелепость того, что я смог увидеть, и то, что она смогла воспринять. Прошло где-то еще несколько секунд, и я начал медленно приоткрывать дверь, слегка опасаясь, что там могло мне ждать, пока та дверь полностью открылась, и передо мной оказалась все еще до безумия смущенная Рикки, уже давно покрасневшая от этого, нежели что-нибудь сказать мне, не думая, что она бы захотела что-нибудь мне произнести, когда оно только и делало, как продолжалось находится на ее лице, стояв возле меня, как и я, войдя в ее комнату, остановился. Я помнил, как она выглядела первоначально, как она стояла возле меня, когда позже потеряла сознание, я сразу же увидел на ней те шорты, которые не особо скажешь, что подходили к ней как по цвету, так и по смыслу, что с ними она стала красивее, что можно было сказать наоборот, надев на себя то, что попалось в первую руку. Если смотреть по другой точки зрения, мое лицо бы никак не изменилось, как и то, что я смотрел на нее так же, как и всегда, не прибавляя к нему ни капли чего-то нового, если бы она была и без них. Весь бесстрашный я ей произнес:

— Как будто без них было лучше.

Рикки точно не хотела об этом говорить, хотела начать наш диалог с чего-то другого, чтобы больше не вспоминать, какой я смог увидеть ее, но мои слова, то, отчего мое бесстрашие в таких случаях было сверхредким, которые хотели сказать не о том, о чем мгновенно она вновь подумала, как бы я не смог разузнать, откуда такие мысли могли бы однажды прийти к ней.

— Еще одно слово…!!! — сняв из своей ноги тот пушистый тапок, она взяла его в руку и стала им угрожать, не говоря, что собиралась с ним сделать.

— Хорошо-хорошо. Я ничего не видел. — я повернул неуверенно взгляд кругом, что дало ей понять, что было что-то не так.

— Т… так всегда говорят, когда ты еще как видел…!!!

…

Что-то еще сказав мне, словно в своих словах, в которых не остановится смущенное негодование ее непристойных случаев настоящего времени происшествий, Рикки все-таки успокоилась, сама не продолжила распространять на весь смутившийся голос дома, особенно на всю комнату, однако такое нельзя было сказать про ее оставшееся смущенное состояние, которое осталось в ней.

— Ты… т… т-ты там что-то говорил про простуду. — то, про что я говорил пару слов назад, показалось в ее словах и в ее собственной речи.

— При простуде говорят, что нужно давать больному горячее, но я так подумал, что тебе сначала нужно что-то менее разнообразное, при этом больше вкусного, ведь я знаю, какой у тебя огромный аппетит, потому, чтобы не оставалять тебя голодной, из всего, что находилось тут и что смог найти, я сделал тебе омлет омурайсу и горячий час с двумя чайными ложками сахара — малиновый, все как ты любишь.

Удивительно, начав тему с чего-то поистине другого, мои слова и то, что я сделал ей покушать, из ее лица ушло многое, вместе с ним и то покраснение, где Рикки не могла с первого взгляда поверить, что я приготовил в ее же доме, используя ее продукты, такое на вид аппетитное блюдо, из которого шел прекрасный аромат омлета, который и не был заметным, только она смогла почувствовать его траекторию, по которому он шел к ней.

— Ты… ты сам его сделал? — ту смущенность она легко смогла позабыть, пока что не вспоминая, что тогда пару минут назад произошло, увидев другой факт, стоящий передо мной, в моих руках и в том подносе.

— Ну а как же? Все вкусное из собственных рук.

…

— Откуда ты знаешь, сколько я кладу себе сахара?! — подумав-подумав, Рикки точно подумала не о том, о чем нужно подумать, когда перед ней была еда, сделанная для нее.

— Никто больше не пьет ни больше и ни меньше. Это стандартная середина всех ложек сахара в чай.

— Н-не может быть это…!

— Не начинай новую чуму с пустого воздуха. Ты же не хочешь, чтобы все снова остыло?

Не сказав ничего в ответ, ее возражения, в которых не было ничего нужного, кроме глупого, не захотели продолжаться, и Рикки молчаливо согласилась со мной.

…

— В смысле снова? — все же ее молчание не шло, когда она спросила меня об этом, удивленно не поняв смысл того, что я имел в виду.

— Кто же знал, что такая сонная медведица не так быстро сможет выйти из зимней спячки?

Рикки действительно много за сегодня, за тот день, спала, дневной сон никогда не может быть таким длинным, чтобы столько уметь находиться во сне и просто спать, не думая над тем, сколько она на самом деле может оказаться без сознания и когда сможет проснуться, когда прошел лишний час, как я начал уже думать над тем, чтобы приготовить ей поесть, когда ее живот точно не откажется от этого, чтобы все успеть, не оставляя ее без то ли обеда, то ли можно назвать это самим дневным завтраком. Омурайсу делался недолго, он, в каком-то случае, являлся идеальным омлетом, чтобы съесть после собственного пробуждения, который был приготовлен мной за небольшое время его приготовления, которому ничего не оставалось, как оставаться приготовленным и ждать неопределенного периода, когда Рикки сможет съесть его… однако она все не просыпалась и просыпалась, что мне приходилось всегда оставлять его теплым и приготовленным, чтобы не подавать его холодным и невкусным.

— Никакая я не медведица, не надо мне зиму, у нас, если что, и так лето! — Рикки быстро ответила мне.

— К счастью. Наверное, истинный вкус омлета мог потеряться, но надеюсь, что даже так он понравится тебе и твоему голодному желудку.

В каких-то мыслях, запланировав все наперед, я смог быть правым, когда, проснувшись совсем недавно, она была жутко голодна, ничего сегодня не съев, когда тот запах, идущий к ней, все сильнее и сильнее привлекал ее тем, что находилось в моих руках и на подносе, который также нашел в ее доме, не долго копаясь, как собственные глаза сумели его заметить, и воспользоваться моментом, чтобы его использовать. Рикки не долго ждала, чтобы насладиться им, каким бы он не был, когда тот запах давал ей другие ощущения вкуса, представляя, каким он же вкусным смог приготовиться, она, не торопясь, чтобы сделать это, села обратно на свою кровать, сделав для этого не так много шагов, чтобы вернуться к тому месту, где долго время лежала, начала сидеть, не думая над тем, чтобы, как нормальные люди, пойти есть за стол, когда вместе с ней я встал возле нее с тем самым подносом с готовой едой, которая ждала, чтобы кто-то ее наконец съел.

На подносе, кроме самой еды и чая, находились также все необходимое для того, чтобы все приготовленное съесть: простоя вилка и такой же простой нож, все взяв из кухни в том шкафчике, что и первоначально чайную ложку для того, чтобы налить туда оставшееся лекарство. Хоть тот стул не так далеко находился передо мной, чтобы приблизить его к Рикки и на него позже сесть, на краю ее кровати оставалось еще небольшое местечко, чтобы сесть возле нее, возле той недавно проснувшейся девушки, которая ждала, когда сможет все это скушать. Это место идеально подошло для меня, я спокойно сел к ней, сев ближе к концу кровати, как она сидела возле подушек, взяв вместе с свободными руками, которые больше не держали этот поднос, положив его на свои колени, и кухонные приборы, где я отрезал кусочек того омлета, который поблизости стал еще аппетитнее для голодной леди. Он уже находился в вилке, чтобы, вместо того, чтобы дать Рикке самой поесть, отдав бы сам поднос к ней, я направил его ближе к ее лицу, где она сразу поняла, что я хотел сделать. Тут было все и так ясно — накормить ее из своей держащей ту вилку с омлетом руки. Ее небольшое смущение, чтобы на минутку отвлечься на него, чтобы сказать, сколько уже это возможно, чтобы вновь появиться за один случай и говорить о нем, не было похоже на прошлое, быстро последовало на ее лице, поняв, что я собирался сделать.

— Д… дурак. Я сама могу. Только и находишь причины дать мне смущаться…

— Как больному, ты должна молчать и делать то, что будет велено.

— Мне не настолько плохо, чтобы ты меня…!

Не договорив, по ее лицу я видел, как это возмущение хотелось был сказаным, что-то бы сумев тогда мне признать, я впихнул ей кусочек в ее рот, что она точно не была к этому готова, как тот кусок уже находился в ее рту, отчего она молниеносно замолчала и начала его пробовать.

— Не настолько сильно истратил свой вкус?

Сначала Рикки хотела снова начать передо мной негодовать, что могу себе позволить многого, что таким и не было, и всю оставшуюся возразительную бессмыслицу, однако те мысли не долго крутились по ее голове. Из-за вкуснейшего вкуса, который становился еще вкуснее, когда она его чувствовала, когда она не останавливалась его разжевывать, начала быть в восторге от него, что расслабила все свои окончания тела и повод, чтобы что-то мне все-таки сказать или в таком значении возразить свое смущенное разъярение. Назвать бы проще его негодованием, но говорить раз за раз — мне хотелось сказать что-то новое. И вот это и есть повод назвать вместе с тем, что уже не было внутри ее.

— Боже… как он же прекрасно тает у меня во рту… Как… как ты вообще научился так вкусно готовить?

— Мастерство не оставило меня голодным. Обычное омурасу, нечего передо мной фантазировать, да еще кучу раз кладя его в микроволновую печь.

— Это не просто обычное… это… это превосходство…

— Может, еще кусочек?

— Ты еще спрашиваешь?

Одного малого куска ей, безусловно, было мало, Рикки хотела еще и, наверное, больше, чтобы понимать, насколько же он был вкусным, продолжая бы поедать те куски за кусками, набивая сначала свой рот, а затем и сам желудок. Она начала ждать, когда я смогу вновь отрезать его, только побольше, чем в первый раз, и преподнести ей в ее открытый рот, который она уже открыла, ожидая, что я его положу именно туда, чем самой положить себе.

— И ты сейчас не против того, чтобы я…

Не договорив, я тут же заметил, как, ничего не делая для этого, она не могла долго ждать, когда я решусь на это, потому сама наклонилась к нему из моей вилки, взяла кусок в рот, оставив на моей руке саму вилку, а ее ни чем. Ей потребовалось нескольких жевательных процедур и небольших сил, чтобы снова почувствовать тот безупречный вкус, хотя еще больше, чем могла тогда попробовать.

— Я точно не ошиблась… это еще как вкусно. Мне буквально сложно произнести словами, как это обалденно. Как же я завидую тебе, что ты можешь сделать это себе, даже не могу представить, как ты себя балуешь каждый день…

— Баловать это слишком преувеличенно сказано, каждому нужно есть, чтобы не умереть от голода.

— Но каждый день есть то, что делали эти замечательные ручки… — Рикки посмотрела на них и быстро убрала грустно этот взгляд на что-то другое и отдаленное. — Эх… мне бы так, чтобы мои вкусовые сосочки всегда наслаждались таким вкусом… а я… я даже готовить не умею. Я ничего не умею. Кому я такая вообще нужна…?

Рикки снова начала это говорить. Той причины, чтобы снова об этом говорить, не было, а она нашла, хоть воспринимала ту зависть не так сильно к сердцу, чтобы снова такое говорить. Говорить, какая она по жизни неудачница. В какой-то проницательности, такие мысли пришли к ней от малой ревности к моим умениям, я много раз приносил тогда в школу, тогда на крышу, вкусную не только для себя, но и, не забывая про саму Рикки, еду, никогда не отказывался от того, чтобы она сумела ее попробовать и тысячу раз показывать мне то лицо, которое все за себя говорило, как же это было вкусно и безупречно для такого замечательного для себя вкуса. Я умел готовить, умел сделать обычное блюдо, или завтрак, или обед, или ужин, в что-то грандиозное, чтобы тот вкус был бы безупречным, когда, что бы я не делал, все это останется во мне как простой и чистый вид энергии, без которой мы не можем жить. Она с небольшой грустью взяла двумя руками горячий чай и начала его пить, совершая пару неторопливых горячих глотков, не казавшиеся не такими горячими, чтобы перестать их совершать, ничего не говоря про него, про сам чай, когда он был таким же обычным, как и омлет, лишь мечтая о том, чтобы когда-то она бы смогла такое же сделать, только без помощи кого-то, а собственно сама, чтобы позже съесть это и сказать себе то же, что и мне, — как же это вкусно. И тогда не обмануть саму себя, что это было не правдой.

…

Что бы в ту минуту не произошло, как бы она не продолжала молчать и продолжать пить тот чай, который всегда ей нравился, нравился ее вкусный малиновый аромат и сам вкус, я не мог оставить ее такой. Такой, кто готов каждый раз говорить себе, что у него никогда ничего не выйдет. Я помнил ее слова по поводу всего, почему она не могла такое же приготовить — даже лучше сказать, что она вообще не умела ничего себе приготовить, чтобы что-то еще говорить про сам вкус.

И тогда я спросил ее:

— Ты точно не хочешь снова попробовать готовить?

— В таком состоянии… я ничего не могу сделать. Даже без него…

Несмотря на все это, как бы я хотел ее подбодрить, она не осталась без моего сделанного по ее лбу слабого щелбана.

— Тебе нужно перестать такое себе говорить, вместе с недостатками есть также и свой достаток.

— Тогда скажи… какой у меня есть достаток?…

— Ну…

— Вот видишь, его попросту нет, тебе не стоит тратить на это свое время, чем постараться и ничего не получить… — она сквозь все, что произошло с ней, как ее неудача поглотила ее не так сильно, как полностью, не могла поверить вот так легко.

…

— Знаешь, когда не проверю, я точно в это не поверю. Я не смогу потратить свое время на то, что останется без результата, что-то начать — это всегда достигаемая вещь, в которую нужно просто вкладывать свое желание и силы. Ну же, Рикки, попробовать еще раз никогда не поздно.

…

— Ты… ты уверен во мне? — мои слова потихоньку давали ей задуматься.

— Человек не может иметь в себе лишь неумения, не собираешься ли ты всю жизнь говорить это себе, не попытавшись все же что-либо изменить или повторить? Не нужно ничего говорить, ты тогда захотела попробовать в одиночку, и у тебя ничего не вышло… но теперь ты не одна. Почему бы не снова попробовать? Со мной не получится так же, как ты можешь все это время верить. Могу дать на это свой зуб, хотя… — мне уже не хотелось давать на это собственный зуб, если все может пойти не по плану.

— Раз дал зуб, то не пытайся сказать этому против!

— Значит, ты готова все же сделать это? Твой ответ не так зависит от того, чем мы сможем еще позаниматься или поделать, но та попытка не будет лишней, чтобы еще раз попробовать. Я хочу верить, что ты это понимаешь. Раз дал зуб, то я его и даю.

…

Я много раз пыталась говорить особеннее, чтобы мои слова давали ей ощущение того, что, что бы она не сделала, я всегда буду ее поддерживать, даже если она окажется тем, что даже божье чудо не спасет ее от безысходности ее неумений, давным-давно признавшись себе, что я не тот, чтобы говорить ей, что она воистину безнадежна. Тот глупый страх — глупый, потому что от одной неудачи Рикки готова больше не стараться попробовать снова, готова больше не вспоминать об этом, и если сможет вспомнить, то обязательно будет стараться перестать об этом думать, или же, как в этом примере, долгое время завидовать, грустить и так далее, что можно было также сказать про все, что у нее не получалось.

Я не много раз говорил это, но хочу снова это произнести: попытка — это не один шанс, чтобы уже с чем-то смириться, она и есть то, что мы называем не пыткой. Лучше просто и проще сказать то, что я хотел этим сказать. Попытка не пытка. И это не только я смог произнести, произнести те слова — в глубине души, начав верить в то, что со мной все может стать по-другому, Рикки все же решилась спустя время попробовать это. Попробовать вернуться в кулинарию. Это слишком рано для нее, чтобы такое говорить. Все когда-нибудь происходить от малого. Потому она снова попробует начать то, что тогда давно начала. Вновь попробовать начать учиться готовить.

…

Чтобы снова, без каких-то проблем или обстоятельств, поставить эту паузу, я должен сказать, что она как бы и есть, но как бы и не было. Хоть и Рикки проснулась и почувствовала себя здоровой, в ее теле все же чувствовалось некое подталкивание, чувствовала некую слабость или, проще сказать, усталость, которая никак не шла от того, что она хотела без продолжая снова заснуть — мы этого не замечали, когда болеем, не чувствуем этого внутри себя, но все происходящее — это лишь некоторые слабые симптомы, где будто будет казаться, что всего лишь мелочь, когда так было и на самом деле, не догадываясь, как выбор может стать не одним для размышления. В этих словах нет ничего риторического, поэтому не будем о них говорить.

Аккуратно встав из кровати, из моей головы не могло уйти воспоминания мемории, не веря, что после всего, что я повидал за сегодня с ней, в каком состоянии я смог ее улицезреть, как, не чувствуя это издали, но близи я смог почувствовать многое неприятное, что от нее шло, ей могло быть лучше, чтобы ее состояние чувствовала себя лучше, чем прошлый раз, где она чуть упала на пол, где никто не может знать, как то падение могло бы быть сильным и ожесточенным по физическому величине скорости, направленно вниз, к этому полу и самой силы, шедшая не так быстро и сильно, как можно перечислить. Когда Рикки стала стоять ногах, ей слегка помог, не забыв спросив ее свое личное волнение, оставшееся со мной, какой бы она сейчас не выглядела здоровой и хорошей по здоровью.

— Можешь сама ходить?

— Я тебе не инвалид, чтобы у меня парализовало ноги.

— Сейчас ты в его состоянии.

— Тогда я могла сама ходить.

— Тогда это когда?

Рикки явно говорила про тот случай, о котором она не хотела вспоминать, или чтобы я о нем в очередной раз говорил, дав ей это без труда вновь и без замедлений вспомнить.

— З… забудем…!

Вместе с ней, когда наши мысли были, по моему мнению, одинаковы, я все же удостоверился и поверил ей, что тот сон, и, возможно, а может, и нет, лекарство, которое и было противным, и, на ее взгляд, несъедобным, помогло ей уничтожить на какой-то высший процент из всей простуды саму простуду. Я хоть и был готов ей помочь, если что-то с ней сумеет произойти до дороге к тому, куда мы начали направляться, не давая друг другу никакого подтекста, что нужно туда идти — начать идти на кухню.

И если что-то говорить про нее, я ничего не мог сказать что-либо необычного, что я бы не видал: она, о чем сейчас шла речь, ее собственная кухня, как и весь ее дом, — здесь не было какого-нибудь волшебного, но при этом уютность всего, что тут было, довольно радовало меня, как гостя, нежели там, где Рикки сумела вообразить о моем месте жительства, посещая его несколько дней подряд, когда такие дни были великолепнее всех, которые могли бы быть, когда мы были вдвоем, однако они прошли, и прошло с них больше недели, и, как будто, больше самой недели. Даже что-то родное, что находится с тобой многое время, или ты в нем живешь, может не так радовать и удивлять, как то же одинаковое значение чего-то, кроме того, что мы сможем увидеть в нем что-то другое и особеннее.

Без особой задержки, никак не отвлекаясь на что-либо, что могло бы отвлечь нас, чтобы сделать не так много шагов, как представить, что долгое время мы дойдем до нужной точки направления, мы оказались на кухне, где она, сама Рикки, видела ее тысячу раз, зная, что и где находилось и лежит… увидела что-то не такое, что могла тут видеть. Она осталась такой, какой всегда была, была попросту прежней, чтобы говорить о многих изменениях, касаемо чего-нибудь новейшего и непредсказуемого, но ее удивило, какая тут была чистота, как каждый край всего, что там находилась: кухонная раковина, стол, на котором готовят, плита и много еще чего, сверкало чистотой, что точно не было до моего прихода в ее небольшой, но благоприятный для меня, как простого, однако не для отличительных людей, как Рикки, гостя, дома.

— Тут… тут так чисто! — она начала смотреть на каждый сантиметр, что блестело.

— Я слегка прибрался, когда готовил, все же не имею право в посторонней квартире все пачкать. Чистота всегда необходима, и нужно это…

— Это не квартира.

…

То, что постепенно не нравилось Рикки, как немногие могли заметить, как я имел шанс вот так перебить ее, она все-таки подловила меня в такой вещи, где я всегда подправлял, а ей это, кто бы мог подумать, не нравилось.

— Тогда в доме. — не думая о том, о чем она думала, я спокойно ей произнес.

— Вот чувствуешь, как это не приятно, когда тебе такое же говорят?! А я еще как чувствовала! — она пыталась мне учесть то, как разница, которой не было, всегда не нравилась, когда я ее исправлял.

— Не суждено мне каждый раз вспоминать твою печальную мелодраму. — те слова были отчасти ближе к смыслу того, что она была обидчивой ко всему, что ей, повторюсь, не нравилось, однако она молчала, чем просто вновь возмутиться, как сейчас.

— Эй! Я сейчас ничего не буду делать, и фиг мы будем что-либо готовить!

— Отказано.

— В смысле отказано?! — Рикки негодовала от моих издевательских слов.

Ее негодование от таких произношений всегда радовало меня, когда она сама не была глупа и понимала, что является глупым дурачеством, а что являлось в полном серьезе значения мыслей философии и прочей ерунды, произносящаяся моим ртом и на моей стороне, где всегда я находился. Все же она понимала меня, когда нужно что-либо понимать правильного, она редко могла сделать это, но, как говорится, раз в год и чудо может прийти с удивительным свершением. Точнее, палка стрельнет, только кому такая разница?

Мы быстро перестали возмущаться, точнее сказать, что она перестала, пока я перестал валять дурака, хоть и не был им никогда, — не буду ничего говорить про себя и про свои эмоции, где я мог сокращенно (нет) дать все вспомнить, что было много раз сказано или, к удивлению, сказать, что не было за это все время произнесено. Не раз находясь тут, на той не такой уж и большом кухонном пространстве, зная, что сюда мы пришли не просто так, у Рикки всегда останутся плохие воспоминания по поводу готовки, что она не хотела даже когда-то снова попробовать, желая верить самой себе, что у нее сможет получится, только из всего этого, что казалось верой, будет и его мнения противоположности. Ее побуждение игралось от интереса, как бы правдиво это не звучало.

— Ты же там говорила, что у тебя в прошлый раз не получилось сделать яичницу? — я хотел вспомнить, что находилось внутри нее, что казалось ее собственным врагом того, чтобы уметь готовить, да и вообще уметь что-либо делать.

— Да. Обычная яичница.

— Об… обычная…? А… а можно у тебя поинтересоваться, что… что у тебя тогда не получилось…? — я уже забыл про свои раздумья, я не мог до конца поверить, чтобы, попытавшись расколоть яйцо и пожарить его в скотоводе, все это на вид, да какой на вид, они и так были простыми действиями, чтобы никак не назвать их сложными, чтобы все дошло до пожара, когда это было невозможно не то что представить, но и, как бы это сейчас не звучало, репрезентировать, чтобы это было в каком-то правде ее возможных слов.

— Не давай мне вспоминать это, ты будто хочешь только посмеяться над этим, а не учить меня…! Дурак…

— Мой косяк. Только тебе придется думать о ней, чтобы стать сильнее и увереннее в себе.

— Ты… ты считаешь?

…

— Каким бы я сам не был парализованным человеком, я бы с одной рукой сумел сделать эту яичницу.

— Ну и дурак…! — Рикки явно обиделась на правду, надув вместе с этим свои щеки. — Только можешь смеяться над этим, когда я… когда я останусь тем, кому никогда не сдалась в жизни…

…

— Тебе однажды стоит прекратить думать о себе лишь о плохом, особенно о таком, что даже я сам не знаю, как на ум могло тебе прийти, чтобы так сказать про себя.

— Ты такое уже говорил.

— Что говорил?

— Говорил также, как сейчас.

— Уже понимаю, что тогда тебе эти слова никак не сумели помочь что-то изменить в себе. — я дал ей щелбан.

— А тебе не помогли перестать усмехаться надо мной…! Дурак.

— Все это сплошная от тебя непонятно что. Тут нет ничего плохого, я просто подумал и смог одно понять…

Рикки часто умела менять свои эмоции и менять также свое лицо, когда недавно она успела загрустить, после него возразить, а позже обидеться, чтобы назвать ее «ласковой обидой» ко мне, чтобы... не знаю, как уже сказать, то ли повторить потом или позже, удивиться, не поняв, что я имел в виду.

— Я сам с утра ничего не ел, как хотел тебя позвать прогуляться, и вот все так вышло, что я у тебя дома, и мой желудок целый день голоден, как никогда.

— Ты хочешь сказать, что ты слишком жалок ко мне…? Тогда прости меня.

— Дай хоть до конца сказать, дуреха ты простудная. — без промедления я дал ей продолжительный к старому щелбану новый и не заключительный в этом дне щелбан.

— Я же права, чего тут еще рассказывать?!

— Жалок ли я к тебе или нет, я это не могу сказать, но сказать, чтобы мой желудок также не против съесть что-то простое, вот это я бесспорно скажу тебе.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Раз хочешь научиться готовить…

— Это ты вообще захотел, чтобы я научилась! — Рикки перебила меня, чтобы подправить меня и мои слова, направленные на определенное либо от меня, либо от нее ходатайство.

— А ты сама не хочешь? Не будешь ли ты каждый раз говорить, что именно я заставил тебя, а не ты сама и твоя воля?

— Ну… есть небольшая доля правды.

— А что насчет твоего желания?

— П… попробовать можно.

— Вот тогда не нужно мне возражать.

— Тогда начни правильно делать формулировку, и тогда мой рот будет всегда на замке!

— Чтобы он всегда был там, нужно потратить на это собственные деньги, купить в магазине сам замок и приклеить его к тебе и потом никогда не жалеть, что потратил на это свои сбережения.

— Много чего хочешь! — Рикки явно чувствовала, что всегда в своих словах была права.

— Хорошо. Все ради тебя. Только это не отменяет факт, что я голоден, а мы сейчас находимся на кухне, и ты, надеюсь, по своей воле хочешь готовить, когда сама не голодна.

…

— Ааа…! — Рикки поняла, в чем заключались мои недосказанные за это время, когда я мог их наконец сказать, но этого не получилось, слова. — Я отчетливо поняла тебя. Ты хочешь, чтобы я взаимно, как и ты, что-нибудь приготовила тебе?

— Ладно. Ты все-таки умнее индейки.

— Это что за вообще сравнение?! — ее нового негодования не пришлось так долго ждать.

— Раз ты в конечном счете смогла понять, о чем я, тогда, с моей помощью, приготовь мне… хм… ну не знаю… дай-ка подумать… ну например… как и я, тоже омурайсу.

— Ничего себе ты захотел! — в тех секундных мыслях Рикки считала, что он намного сложнее, чем просто блюдо, когда такое нельзя было сказать. — Вот тебе самому не стыдно больного отправлять готовить, да еще того, кто больше никогда не собирался стоять возле плиты?!

— Я всего лишь хочу доказать, что ты не такая и безнадежная, как ты представляешь.

— И еще при этом поесть нахаляву?!

— Ну, во-первых, почему на халяву? Ты не хочешь оставлять своего друга голодным?

— А что, во-вторых? — она решилась дослушать до конца.

— Во-вторых, почему бы и нет?

— Все-таки ты просто хочешь посмеяться над моей неуклюжести и больше ничего! Мне от этого еще хуже становится. — странно бы ее спросить, как это имело дело с тем, о чем сейчас шел сам нелепый, чтобы его так называть, разговор.

— В плане хуже? Голова болит или что-то еще ужаснее?

— Да не в этом дело. Я не это хотела тебе сказать. Хуже… хуже внутри себя, когда все осознаешь, насколько я неудачница…

…

— Тебе это решать. В нашей жизни не все может получиться с первого раза, а твоя неудача сделала свое дело, раз так готова легко сдаться, даже не сказав себе обратное. Я же правду говорю, не так ли, Рикки? Какой бы ты не была неудачницей, не говоря уже про твою неугомонность, невозможно ничего не уметь, ты не то исключение, чтобы так себя считать и продолжать об этом думать. Все невозможное приходит от возможности показать или научиться чему-то возможному, а я тут нахожусь с тобой, чтобы сказать, что ты не тот, который ничего не умеет, — главное, только учиться к этому и просто с помощью своего проделанного труда верить, что все может получиться.

…

Рикки все же, даже сейчас, когда была больна, когда не считала сейчас такой, не чувствовала себя плохо, чтобы еле-как стоять на ногах или о чем-либо размышлять, желанно поняла мои слова, что с моей помощью я смогу ее научить всему, что казалось для нее никогда невозможным, если она сама захочет этого, используя при этом все свои проценты желания, чтобы быть на все готова ради этого. Ее неумение пришло от неудачной попытки — та попытка была ужаснее, чем просто сказать, что во второй раз сможет получиться, и, неприкосновенно чувствуя собственные страхи того, что все неудачи могут повториться, она поверила мне, потому что не подумала о том, что удача сможет прийти к ней, — Рикки поверила мне, доверилась, можно сказать, не как другу, а как больше, чем ему, потому что знала, что если я что-то утверждаю, то я не могу делать это без понимания собственной уверенности, которая всегда была со мной, где бы я не был, как бы она не думала, чтобы отказать мне, она такого не могла сделать.

— Я… хочу. Хочу доказать себе, что я все могу. — Рикки начала держать правую руку другой рукой, почесывая его, застенчиво веря в себя, где и не скажешь, что это было видно, что все то, что было с этим, не было видным, я всегда видел, особенно в ней, в том, в ком я всегда буду рад видеть рядом со мной все это время.

— Вот такой настрой должен быть. — я не оставил ее без поддержки, какой бы не был урок простым или слишком легким для этого.

— Я с радостью могу тебе поверить и всегда верить, что ты хороший шеф, который можешь легко научить меня во всем.

— Если знала, то чего тогда молчала и не хотела, чтобы я раньше тобой занялся?

— Думаешь, что ко мне придет интерес что-нибудь приготовить после того, что уже было пережито?

— Наверное.

— Вот и оставь при себе это наверное! Дурак… — те слова, на первый взгляд, отдалились от своего настроения начать что-то сделать, не оказались этим, когда тот желанный настрой, находясь возле меня, оставался в ней как ничто и никогда, чтобы показать мне, что она что-то умеет или готова стараться, чтобы это дать мне показать.

— Меньше возражений, мы же не просто так пришли сюда?

— Угу. Я готова!… — Рикки больше не показывала свое возражение и была готова работать и учиться, что бы она ужасного не сделала на готовке. — Только… только я хотела сначала сказать тебе перед тем, как мы сможем начать.

— И что же? Не хочется верить, что это новая отговорка.

…

— Ты прав.

…

— Серьезно?

— Да. Прав. Я уже устала называть тебя одним и тем же словом, нужно обязательно что-то придумать. Но пока… какой же ты дурак…! — оно все же было в ней, то самое любимое возражение. — Я… я просто хотела сказать тебе, что… я хочу сначала одолеть то, что стыдило меня много времени, оно долго не выходило из меня и оставалось в памяти как самое ужасное, что могла я попытаться приготовить. Да какое многое, каждый день не давало мне не сказать себе, какая же я неумелая.

Я сначала удивился, не поняв, о чем шла речь, пока Рикки… когда для этого не нужно было сильных стараний или умений… хотела попросту отомстить обычной яичнице. Да-да, именно ей, которая тогда у нее не получилось, думая, что для нее нужны большие навыки и умения, где лишь от такой мысли я старалась не убедить себя в ее безнадежности и ее обреченности к тому, чтобы понимать что-то легкое и простое, как бы она не являлась для меня глупышкой и дурехой, когда факт, что она моя любовь, перекрывал все это в больших моментах того, чтобы не прекращать говорить себе: «Какая же она дурочка».

— Я хочу начать с самого малого. Я хочу… я хочу приготовить эту яичницу и доказать, что я все же могу ее сделать!

— Вот такой ты должна быть отважной, чтобы… чт… п… повтори еще разок, что ты сейчас…

— Я сказала и буду всегда это говорить, что я во что бы мне это ни стало одолею ее, эту неповторимую яичницу!

— Я… я, конечно, вижу, как ты уверена в себе, какой стала серьезна к этому… но чтобы такое говорить, когда ты хочешь приготовить обычную яичницу…? — я сначала захотел похвалить ее, но понял, что яичницу можно сделать за пару минут, не прикладывая больших сил, когда я хотел научить ее совсем другим и более прогрессирующим вещам, что точно бы порадовало и меня, и себя, и свой организм, в будущем умея готовить подобные блюда, когда она просто сумела меня сильнее разочаровать в словах, что в них не было никакого разочарования, чтобы просто вновь все приукрасить.

— Тебе просто этого не понять, ты никогда не сможешь почувствовать себя тем человеком, который ничего не умеет.

— Сложно об этом подумать.

— Ну конечно, ты же все умеешь…!

— Умею или не умею — это не то, чтобы сказать, что ты не лучше меня.

— Это сколько мне нужно стараться, чтобы хоть на малый процентик быть наравне с тобой…?

— Нисколько. Не думай об этом, как раз все необходимые… ну… (для того, чтобы назвать их необходимыми, я говорил про оставшиеся запасы еды, нужно было только яйца, да и приправа) продукты остались для твоей… ну… можно так сказать… для твоей мести. — я не хотел приукрашивать обычные, совсем простые слова что-то невообразимое и сверхъестественное, но мне пришлось.

— Я покажу ей, что она точно не на того нарвалась и встала на мой путь!

Мне хотелось радоваться, что она сейчас была такой уверенной, где ее желания сделать это было гораздо сильнее многого, что тогда ей желалось с такой необычной в размерах уверенности сделать, однако, с другой стороны, это все казалось сплошной глупостью, в которой я буду, по большей части, главным вербовщиком всего происходящего. Мне придется учить человека, который был также со мной в одном возрасте, при этом я умел все, что жизненно необходимо, а она… будто дитя, которое плохо знала, что такое, между прочим, еда, тому, что даже без практики и моей помощи было бы не трудно сделать — моя наивность будет не так суммарной для безличной амбициозности, бывающей на этом свете.

От простого значения простой яичницы я попытался избавиться, брав в помощь то, что бы могло сделать ее более усовершенствованную, чем просто приготовленные яйца на сковороде.

— Для этого, раз ты хочешь начать со своей мести…

— Великой мести! — Рикки сама сказала это, не прося этого говорить.

— Допустим, великой.

— Не допустим, а так скажи — великой мести! — она начала дурачиться, где я, в каком-то плане того, что на кухне нельзя дурачиться, не мог продолжать ее, но не мог при этом не послушаться ее, раз она так хотела.

…

— Н… начать с в… великой мести… — почему-то для меня это было трудным, не понимая, что я вовсе делаю, что так откровенно сказать.

— Вот так лучше звучит! — Рикки была довольна этому. — А что ты хотел еще сказать, кроме этого?

— Сказать, что для нее я подготовил все нужное, что тебе потребуется, и нашел также то, что может тебе еще пригодиться, и не только.

— В смысле, не только?! Что ты еще успел в моем доме найти?!

— Для начала, не в доме — а на кухне, а под конец — для твоего облегчения, ничего особенного. Не люблю я копаться в личных вещах.

Спустя время, которое успело так незамедлительно пройти и тут же исчезнуть, мы смогли приблизиться к тому, чтобы начать думать хоть над тем, чтобы начать личные уроки… по приготовлению яичницы. Это не я так назвал это, не назвал личными уроками — догадайтесь, в чьей голове, в которой ничего нет, кроме чего-то, что и мне самому неизвестно, что там находилось, было такое не особое дурное знамение?

Перед тем, как, без выбора другого решения, наконец, начать это и начать то, что будет выглядеть не таким уж и затянутым, как, не дай Бог, будет, а Бог дал, раз он не может знать, откуда вылезли ее руки и из какого места, чтобы ими каждый день управлять, я не мог сделать заключительное обоснование не промолчать насчет того, чтобы окончательно убедиться, что все будет хорошо не только в самой готовке, но и с тем, кто будет сейчас поваром. Я снова спросил ее о собственном самочувствии, пока мы не успели начать, все-таки простуда — это не просто вещь, которую нельзя игнорировать, и в краем случае то, что останется в этом дне, для нее самым тяжким образом чувствовать себя хуже всего, только не так, как сейчас, находясь передо мной.

— Тебе точно хорошо?

— Жить буду. Хватит уже переживать за меня.

— Если что-то будет с тобой, вся вина будет лежать только на мне. Ты это понимаешь?

— Да не бойся, все будет пучком!

— Уверена?

— А когда я была неуверенной? Вот тебе и сам ответ — никогда!

— Ник…? — я хотел бы показать на своем лице, а также в словах, насколько ее ответ не был правильным, но я больше не мог ничего сказать, как играть под ее управляемую дудку. — Хорошо. Я хочу в это верить. Может, что-то на самом деле тебя беспокоит? Ты лучше сразу скажи, мало ли.

— Знаешь, спасибо тебе, Кайоши, что готов до конца тревожиться за мое здоровье. Хоть и так видео, что тогда со мной было, все равно спасибо тебе, но сейчас со мной на самом деле все хорошо, я отлично себя чувствую, и я готова, несмотря ни на что, что может нам помешать, начать готовить, как готовят все повара всего мира!

Она сказала это уверенно, не про то, что она могла равняться со всеми поварами мира, кто умели готовить помимо одной простой яичницы еще столько всего, сколько бы ей в жизни не представилось в голове, чтобы сказать эту цифру, а про ее здоровье и про ее здоровое состояние, что дала мне наконец сделать тот спокойный выдох, который не был тяжелым или сложным, чтобы сделать, хоть сколько не говори себе, даже так мне хотелось еще сильнее защитить ее от мелких проблем с готовкой, с которыми она сможет встретиться, вплоть до обычной раны от ножа и многого еще чего ужасного, что с ней еще может произойти. Не знаю, как все может закончиться, сколько времени это уйдет, но хочется надеяться, что все будет не так, как бывает в нелепом мире неуклюжести и сумбурности стыда и ненужной хаотичности, — я многое бываю о чем-то надеюсь, сейчас это не такая значимая просьба, чтобы настолько сильно в это верить.

Все может быть обманчивым — я это ни раз говорил, и если все готовы к тому, что произойдет с нами, какое приключение всего этого будет задолженным и противоречивым, то лучше приготовьтесь получше. Это точно не будет лишним.

…

…

Мы быстро к этому подошли, подошли к этому делу, раз все уже были готовы. Больше некого нужно спрашивать: я был готов, а Рикки… мне не сложно сказать, что она тоже готова, чтобы сказать, что она была просто Рикки. Не вините меня за многое, что произойдет, когда я говорил, что она ничего не умела, — когда я такое говорил и сейчас говорю, именно это я и имел, чтобы предупредить о многом — к примеру, к цирковому представлению, которая придаст новые краски, особенно не я, как тот, кто будет учиться готовить. К сожалению, без этого не могло обойтись, все это новое предисловие было сплошной нелепостью, не нужно говорить, что я ничего тогда не говорил. Да придет он, раз Богу захотелось повеселиться. А он, к плачевному случаю, никак не сможет насладиться тем ожиданием веселья.

— Чтобы что-либо себе приготовить, никакое состояние не может тебе помешать, когда твои руки должны быть сконцентрированы только на этом, и больше не о другом, как и твои решительные действия, которые будут сделаны тобой, чтобы также иметь собственные последствия. Ты же это понимаешь?

…

— Ничего не понятно, но очень интересно!

…

Я стал много замечать, как я много желал от нее большего, когда такого никогда не сможет случиться, но все же желал, продолжал делать это как что-то, что уже никогда не пригодится нашему миру, как и его обществу. Ее слов было достаточно, чтобы тяжко выдохнуть — тот выдох был первым, который произведет будущие и одинаковые повторы, не представляя, из-за чего они будут происходить, будто из-за них, из-за ее собственных слов, будто вся моя готовая для такого случая уверенность, что все пройдет гладко и быстро, все-таки прибавив к обычной норме приготовления простой яичницы еще некоторое малое время на всякий случай, когда она, уверенные надежды, оказалась пустым ветром, улетела также уверенно, как и мои уверенные мысли, что такого не может случиться. Что я не говорил себе, не дать шанс ей изменить свои умения, я так не мог посметь, потому собственные навыки учения, которые успели показаться и дать огромные плоды, дадут пользу не только в учебе, но и в самой кулинарии. Учеба готовить… ту самую простую яичницу.

— Ладно уж. Займемся уже этим.

— Погоди минутку. Как я могла вообще это забыть?! Есть еще то, что я не сделала.

…

По ее приказу я остановился.

— И что может быть не сделано для этого?

— Я сейчас вспомнила, что для такого особенного случая у меня есть особое, что можно на себя надеть.

— Особенный случай приготовить яичницу?

— Ладно, для тебя это не только для особенного. — это еще сильнее закрепило ее утверждение о том, что для нее были жаренные яйца.

— И что же это? — смирившись с этим, я дал ей сделать то, что она вспомнила и захотела надеть, по ее словам, не понимая, что заключалось в ее особенности.

— Увидишь!

Я не успел и глазом моргнуть, как Рикки тут же побежала в неизвестное направление, побежала в гостиную, где там ее не было, побежав совсем в другое место. Я не успел первоначально удивиться, для того, чтобы это сделать, мне не хватило времени, чтобы понять, о чем она говорила, когда она не вернулась обратно.

Имея при себе футболку и в раннем, недавно надевшие шорты, вспоминая то представление, где находился смех да и только ее смущение, в эти ряды, не зная, насколько по времени, однако все равно прибавилось в счетчик того, что на ней было надето. Это не было какой-либо новой одеждой для того, чтобы начать готовить, чтобы казаться истинным поваром на кухне, для такого случая, может, не было предназначено это, но все же Рикки надела это на себя. На ней был простой фартук.

— У тебя есть фартук? — я ожидал примерно этого от ее слов, но, чтобы гореть желанием ей надеть его на себя, этого я сильно не воспринял, когда уже жалел.

— Ну да. Что за повар без него? Ради этого момента я всю жизнь мечтала и ждала, чтобы наконец его надеть!

— Дай угадаю. Он не твой.

— Почему не сразу мой? — она слегка начала недовольствовать. — А вдруг мой? Откуда такие сомнения, ты что, не веришь своей самой доброй на свете подруге?!

— Зачем тебе он, если ты никогда не собиралась готовить?

…

— Ладно, ты угадал. Это фартук моей бабушки.

— Говорил же ведь. А еще возражала, будто это не так, что ты там еще говорила про самую добрую подругу на свете?

— Мне можно! Мои вещи — мои правила!

— Это не твои вещи.

— Наши общие с ней вещи! Еще попробуй его отрицать!

— Для твоего счастья не буду.

— Вот и прекрасно! Ты так не сказал, — она начала крутиться возле меня. — Ну как? Подходит?

— Фартук как фартук, будто в жизни я их не видал.

— Мог бы сказать что-то хорошее, чем снова портить настроение, когда я собиралась готовить.

…

Я ее услышал.

— Вау!!! Да это же фартук?! Не могу собственными глазами поверить!!!

— Ну не так же заигранно! Видно, как ты сам себя не любишь, когда такое говоришь.

— Ты еще не видела, как я чуть не умер внутри себя, когда я это сделал. — это было самое позорное, что я мог только сделать не только за сегодня, но и за всю свою жизнь.

— Лучше верни старого себя, это хоть приятнее видеть, чем это!

…

На моем лице появилось безличие.

— Я не про это имела в виду, верни сегодняшнего Кайоши!

— Я тут.

— Фух. Вот и славно. Больше так не делай, мало ли еще потеряешься в своих личностях!

— Она у меня одна. Я никогда не любил приукрашивать свой тон. Тебе еще не хватало поварского колпака, вот тогда…

— Мне не кажется, что он где-то был, хм… если дашь вспомнить, где он… то еще как надену! Вот тогда каждый сможет меня назвать шеф-поваром!

— Ты серьезно…? — сложно было представить ее такой, но в маленькой частичке все же некое любопытство осталось, чтобы подумать о ней.

— Эх… невезуха. Не помню, чтобы он был у нас. Ну и ладненько. Я уже чувствую, как он (фартук) уже придает мне поварские силы! — это еще глупее звучало, когда я понимал, что мы будем конкретно готовить.

Все продукты были на столе. Убрав не нужное, в основной своей массе для простого и не такого сложного омлета омурайму, как она всегда думала, на столе лежало просто три яйца, некоторые для приправки, специи и обыкновенная соль, а также некоторые овощи, где я полагал, что смогу их также положить на тот небольшой кухонный стол, где она, наша, в сегодняшний момент, «величайшая» повариха, воспользуется ими, а не то, что они были тут для нужного вида, и Рикки забудет про них. Хоть я и сказал, что сумел все это убрать, я сделал это не до конца — все же я был решителен приготовить вместе с ней тот самый вкуснейший омлет, раз она сумела облизать все, где он находился, не пропадать же добру вот так?

— Может, все-таки научу делать ому…

— Сначала эту яичницу! — не договорив, она тут же поняла, что я собирался сказать, наполовину сломав то другое, направленное в нужное русло кулинарное желание.

— Но…

— Я-ичницу! Я-ичницу! Я-ичницу! — не полностью поднимая свою правую руку, а затем опуская ее, и так три раза Рикки бунтовала передо мной, не давая что-либо сказать против или утвердить, чтобы все же смириться с тем, как она умела оставаться на своем.

…

— Так уж и быть.

Я хотел повторно вздохнуть, ожидая от этого получить новую бодрую энергию для того, чтобы продолжить, но повторные повторения не дадут повторной силы и чрезмерного результата. Если это простая на все свои сто процентов яичница, где только мне это казалось, и не только мне, но и для миллиарда человек, да и, наверное, еще больше, живущие на этой планете, которые умеют готовить легкую кухню, то пусть она такой и будет. Просто жаренные на сковороде яйца и ничто уже другое. Я не имею право что-то ей опровергать, точнее сказать, мне это право забрала сама Рикки, оставшись без своего мнения, от которого, к несчастью, в тот момент ничего уже не могло поменять.

Та попытка перейти на другую сторону своих мечтаний готовить, не тратя время на то, что, каким бы она ни была, не было экстремально сложным, я хотел ее научить чему-то этому сложному, только я еще не догадывался, как наша цирковая кулинария создаст новый жанр, чтобы это как-то транслировать. И мы без промедления каждого ожидания начали тратить время на то, чтобы начать готовить, смирившись с тем, что конкретно она будет готовить.

В ту секунду, наконец, еще не подозревая, как все дойдет до молитв к самой себе, как к Богу, мы начали готовить. Начали первый урок кулинарии… — мне не хочется так называть то, что мы будем делать.

— Итак, вот для тебя первый урок. Самое простое — это включить плиту, положить сливочное масло на сковороду, дождаться, когда оно растает, и размазать его по всей поверхности самой сковороды. Я даже не хочу спрашивать тебя, поняла ли ты или нет.

— Почему же?

— Только не говори, что ты также ничего не поняла…? — я не хотел начать свое кулинарное приключения с сожаления о том, что я на это подписался.

— А что тут непонятного? Еще как все понятно!

— Тогда приступим.

— А как же яйца? — Рикки мгновенно спросила меня об этом. — Мы же готовим яичницу, а не масло!

— Раз сказал, что это первый урок, все остальное будет для тебя страшным сном второго этапа.

— Ага, размечтался! Я ничего больше не боюсь!

— Не боишься?

— С этим кителем мне все стало бесстрашным!

— Посмотрим, насколько оно быстро выйдет из тебя, да и сам он (фартук) убежит от тебя. Начни сначала с первого плана, чтобы что-либо мне говорить.

— Включить плиту? — сковорода уже стояла на самой приготовленной плите, где ей только оставалось включить газ и выбрать его нужную силу, которого будет достаточно, чтобы она не была сильной и тем временем не слабой.

— С этим ты и сама справишься. Мне тут нечего помогать.

…

…

Она застыла.

— Рикки?

…

…

— А… хах… ха-ха… а как…?…)

…

Наверное, мне не нужно описывать, насколько сейчас, стыдясь себя, она неуверенно хихикнула, не зная даже этого. Наверное, мне не нужно описывать, как я посмотрел на нее — посмотрел на нее так же, как и всегда, но в том лице, которое смотрело на нее, Рикки увидела, что я будто смотрел на нее не так, как всегда. Это только мне казалось, когда я на самом деле посмотрел на нее, и будто вся уверенность к ней, которая хранилась в моей голове, и все надежды, что значение «простоя яичница» не могло бы никогда превратиться в «безумную кулинарию готовки нескольких яиц», и все желание, которое не давало за пару секунд ее глупостей смириться с тем, чем мы начали заниматься, чтобы уже просить высших сил, которые были бы выше меня, чтобы это быстро все закончилось… все это, все то, что казалось хорошим началом… испарилось, чтобы остался хоть один шанс сказать себе, что она не безнадежна. Она была безнадежной простофилей — я это сказал, и ни капли не желаю, что сделал это.

— Ну не смотри так на меня! Сказала же ведь, я больше не притрагивалась к плите!

— И даже забыла, как ее включать…? — в том лице было все: ее зеркальная отчаянность, перешедшая ко мне, чтобы продолжать хотеть начать готовить ту яичницу, смотрящая на меня дважды, и чувство того, что я занимаюсь не тем, чем нужно, и осознанием, что все не только в этом месте, но и во всем в этом мире, бывает обманчивым.

— Ну что еще поделаешь! Люди не могут все помнить!

— Я сейчас готов взять из стола лопатку, или, хуже в твоем случае, взять ту сковородку и бить ею по твоей голове целый час, если ты посмеешь сказать, что можно забыть, как включается газ, и буду делать столько раз, пока мне это не надоест, а я хочу тебе уверять, что я ой как не устану это делать, особенно по твоему лбу.

— Тогда я точно не буду этого говорить…! — Рикки не хотела получать от меня такого, однако ее слова уже дали причину, чтобы сделать это.

— Просто включить газ. — в тех словах была боль, что спустя время Рикки не смогла поумнеть. — Н… не из-за этого ты впоследствии чуть дом не сожгла…?

— Это все было из-за этой проклятой яичницы! Я точно это помню, как собственный страшный сон!

— Просто включить газ. — я повторял это раз за разом, не реагируя на то, как от них становилось все больнее и больнее.

— Ну хватит уже! Лучше скажи, как! Помоги бедняге!

— Бедняжка, значит? Ты будешь ею, когда позволишь раз стукнуть тебе по голове, особенно той сковородкой, нежели безобидной лопаткой.

— Запрещаю!

Я знал, что она сейчас просила от меня, знал, как ее включать, да что еще говорить, или греха таить, что за интеллектуальный человек не умел этого? Чтобы ответить на это, мне для этого не нужно ничего делать, он сам себе ответил. Не дожидаясь ответа, уже зная, что таких не бывает, когда Рикки… она просто была Рикки, ее можно не считать уже тем, что может говориться про ум и наши возможности интеллекта, я не дал ей сделать этого, не дав ей играться с газом, как ребенок, играющий с зажигалкой или простыми обычными спичками, где уже не сможешь с уверенностью сказать, что, если дать ей сделать это, ее дом безошибочно взлетел бы наверх.

— Просто нужно зажать стрелку, повернуть его вниз и нажать на дальнюю левую кнопку.

Плита, на которой мы будем готовить, была полуавтоматической: нажав на нужную кнопку, удерживая также вместе с этим приток газа, он сам зажигался, отчего, сделав это, одна из четырех плит без особых трудностей стала включенной, где оттуда начал выходить сам пока что небольшой по силе и разгоранию газ, где над ней уже лежала скорода, чтобы на ней начать что-нибудь жарить. После этого я для ее страха слишком плавно повернулся к ней, и сколько бы не прошло времени, я так и не убрал из своего лица собственное обличие, не дающее мне дать новую возможность не назвать ее неспособной ни к чему доверяющей девушкой, не назвав бы ее так, как бы мог сказать мой язык, в котором словарный запас всегда будет иметь неограниченные вещи, чтобы, не останавливая себя, говорить про нее. К счастью, говорить не о плохом. А жаль, я бы с радостью не останавливался говорить ей, какая же она дура, что хоть и казалось грубым словом, но называть ее при этом самой дурочкой или же для моих основных произношений дурехой было слишком ласкательно к ней, когда даже этого было совсем мало, чтобы сказать один или же десять раз. Сто раз можно уже подумать над этим, чтобы решиться, основано ли ее так не называть.

Вернувшись к моему лицу, в том нескрываемой от зла и лжи обличии, не было ничего, чтобы брать в исключение некоторые перечни того, что Рикки видела: ни того безличия, которое бы сразу показалось, которое и так запомнилось всем, каким было оно страшным, если вникать в нее, когда такого никто не должен сделать, ибо последствия будут не такими хорошими, какими могут быть и казаться, но нет — ее не было, также как и слабого счастья, которого… а откуда оно могло вообще прийти? Говоря что-то еще, внутри моего лица и внешней личности не могло попросту что-либо быть, чтобы там могло что-либо находиться, чтобы там могло что-либо расположиться. Вообще ничего.

Хуже всего, что могло сделаться бы, как немногое, чтобы на ней, на моем лице, показалось что-то ее смирительнее, но, когда определенная нужная плита загорелась газом, когда оно загорелось слегка сильнее, чем нужно, подумав, что так не должно быть, даже то, что на нем лежала сковорода, Рикки сумела вздрогнуть, испугавшись небольшой вспышки, которая никого бы в жизни и никогда не могла испугать, однако это дало новый повод не отводить от нее ни одного своего глаза, где тот взгляд начал ее волновать.

— Я… я просто эт… это…

— Просто включить газ. — не решаясь до конца слушать ее отговорки, я не дам ей забыть то, что должно мучить ее голову не один день, дабы не дать ей вновь забыть о том, что невозможно, каким бы ты не был забытым внутри себя человеком, забыть.

— Ты точно скоро доиграешься, Кайоши! — ей нечего было говорить в ответ, но она не хотела, чтобы я вновь и вновь говорил об этом.

— Это я еще доиграюсь…?

— Еще раз скажешь, то…!

— То что? — я не убирал это лицо смирения, которое ее не пугало и никого не могло напугать, когда в нем не было попросту ничего, как я и говорил.

— То…

Вспомнив мои слова про лопатку и то, что я мог бы сделать с ней, и с ее головой, и ее бронированным лбом, который многое сумел пережить, подробно раскрыв все свои детали пыток, если такое бы произошло, не забыв про саму сковороду, Рикки взяла неподалеку лежащую, саму сделанную из силикона, черную лопатку, примерно ею тогда запугивая пару нескольких секунд разговора назад ее.

— Верну отправителю все его сделанные мне щелбаны!

— Угрожаешь мне тем же, что и я? — тогда, когда я ее пугал тем, что смогу с ней сделать, мои слова могли означать все, что ей захочется понять, никак не пытаясь направить свою руку к ней, к той самой лопатке, чтобы говорить, будто в ту минуту я бы сделал это.

— Тогда ты мне угрожал более ожесточенным оружием!

— Это посуда для жарки, а не оружие.

— Для тебя оно может быть чем угодно!

— Не сомневаешься?

— Угу!

…

— Ладно. — повернувшись к плите, в моих силах не было ей сопротивляться.

…

— Как же хорошо, что ты умеешь меня слушать. Аж даже в душе стало легче) — она убрала ее, саму лопатку, помахав ею около меня, положив обратно ее непосредственно на стол.

Я хотел бы собрать свою волю в кулак, понять, что это не может так долго идти, чтобы Рикки не могла быть такой целый день, или же целый час, или полчаса, не прекращая слышать, видеть и чувствовать, насколько ее действия глупы и нелепы, продолжая их делать, только вместо этого я сумел из последних сил, оставшиеся во мне, чтобы собраться и тяжело вздохнуть, сделав при этом в будущем еще не один и десяток раз. Это был второй по счету, а я уже не хотел их считать.

— Ну не вздыхай так! — Рикки быстро это заметила. — Будто кажется, что я реально заставляю тебя, нежели по своей воли помогаешь.

— Моя вина, что я ждал чего-то большего от тебя.

— Ну не говори так! — она повторила небольшой смысл одинаковых опровержений, слегка возмущаясь, что я не перестал винить себя, если у меня появится такая возможность. — Многие люди ожидают от других многое, потому…

— Просто включить газ.

…

Без лишних слов она вновь начала приближать свою руку к столу, чтобы повторно взять ту лопатку, когда ее левый глаз стал нервно дергаться, смотря все это время на меня, который не смотрел на нее, повернув свои глаза вперед к плите.

— Тебе лучше не поворачиваться, все для твоего же блага)

Повернувшись к ней, убрав свое поле зрения на меня, где она не успела взять ее, как в последнюю секунду услышала, как я к ней подошел, и когда Рикки все же решилась повернуться ко мне, я дал тот желанный для себя щелбан.

— Будь сосредоточена, не забывай, что у тебя плита включена. Я думаю, что ты не хочешь оставаться без дома и жить все свои оставшиеся дни в коробке около мусорки. Подумай о тех, кто с тобой еще живет.

Я дал ей важный намек, хотелось бы и сам урок, чтобы она не раздумывала над тем, чтобы что-нибудь сделать со мной, а то, чтобы не повторить тот первоначальный случай ее первой попытки готовки.

— Х… хорошо. — Рикки слегка успокоилась.

Первый спектакль закончился, далее без задержки начался новый, и по счету второй из всех остальных, которые сумеют еще пройти, если я забуду про них упомянуть. Спустя малое время личных разборок, сковорода успела нагреться, все это время стояв на включенном газе, ставшая готовой для всего, что в ней можно приготовить, однако вместо этого, для такого случая, она была готова, чтобы приготовить яичницу.

— Теперь, когда она (непосредственно скорода) готова, тебе нужно всего лишь положить небольшой кусок масла. Для просто яичницы не нужно так много. Делай.

— Знаю я. Вот тут я точно ничего не испорчу!

Для того чтобы выбрать масло, чтобы на ней жарить наше недоблюдо, не было никакого серьезного выбора, чтобы думать, какое же взять, какое больше всего подходило, а какое нет, когда такого сравнения не могло: хоть обычное сливочное или подсолнечное, что я смог найти в ее доме, сливочное масло могло придать любой продукт немногую частицу насыщенности вкуса, поэтому на столе лежала целая упаковка, взяв ее из холодильника, благодаря чему он стал не менее твердым и замороженным, ибо открытой пачки масла я не смог найти, и, возможно, ее попросту не было, чтобы что-либо затруднено искать. Дав ей под руководство небольшого размера кухонный нож, я позволил ей отрезать тонкий слой масла, где не было необходимости брать больше… пока Рикки сделала вовсе не так, как нужно… пока она не отрезала половину из нее и уже собиралась класть ее на сковороду, видя на ее лице, когда я смогу похвалить ее, что она что-то умела правильно сделать.

— Эт… это ты куда захотела столько положить…? — быстро схватив ту руку, я не позволил ей этого сделать и опустил ее обратно к упаковке.

— Этого мало чтоль? Не припоминаю, чтобы было нужно класть всю упаковку за раз, тогда это нифига не будет выгодным!

— Пожалуйста, из всех божьих, из всех моих проделанных молитв… только не говори мне, что ты также…

— А что?…

…

Рикки уже пожалела, что не подумала над тем, что бы ответить мне, сделав это настолько свободно и открыто, что сама того не поняла, что она только сейчас натворила, раскрыв также при этом все приложенное к тому, чтобы признаться об этом. Ей уже не было нужным договаривать, она сама уже не хотела или, проще говоря, уже не могла это сделать, когда, осознав, без ее продолжительного ответа поняв, что она так и сделала в прошлый раз, я безжалостно воспользовался своими двумя свободными руками, чтобы начать тянуть их в разные стороны для моей фантазии и того, что я хотел с ним сделать, ее щеки, когда она пыталась отстаивать над этим, чтобы я безжалостно не продолжал мою безжалостность, совершающаяся на ее лице.

— Я не могу… просто не могу поверить, чтобы ты все это время казалась обычной для меня девушкой, в каких-то моментах даже умнее самой себя, пока я не сумел осознать, насколько ты запечатанно всегда казалась тупицей, чтобы таких дурочек я бы смог встретить из всех во всем мире в своей несчастной жизни.

— От-пус-ти…!!! Я… й… я боль-ше так н-не бу-ду…!!!

— Конечно. Сейчас отпущу и позволю тебе сделать все, что тебе в душе угодно. Я же тебе всегда верю и знаю, что ты ничего плохого не сделаешь, как же не верить своей подруге, особенно самой доброй из всех на свете? — я не забыл про это.

— К.. кля-нусь…!!!

…

Я не сразу это сделал, слушая ее несколько секунд, как она просила отпустить ее, как после того, как я был слегка удовлетворен этим, сделал это, не долго издеваясь над ее щечками, не придумав ничего, что могло бы заменить обычный щелбан, который, все больше в это веря, не особо помогал ей понять, что я их делал каждый раз не просто так, где ей словно вместо этого казалось, что мне просто всегда хотелось поиздеваться над ней, когда приходила такая возможность. Я их отпустил.

К удивлению, не начав возмущенный для меня новый спектакль, она не хотела этого делать, понимая, что еще сильнее создаст для себя проблемы с тем, что я мог их вовсе не отпускать. Все же, как-то ей донеся мысль, чтобы она столько не клала масла, ибо в ее голове, к большому и верующему счастью, пришло осознание, что она делала не правильно, Рикки вновь взяла ту половину и отрезала меньше ее самой, создав два одинаковых кусочка того уже разделенного на две части куска, который она собиралась положить на сковороду.

— С… столько хватит…?

Если легко представить, как выглядел полный кусок масла, как его разрезать и еще так сделать это, можно понять, сколько масло тратилось в пустую. Ничего ей не ответив, по моему взгляду ей все и так было ясно, когда я всего лишь хотел понять, вот просто как-то признать себе, как она не могла посмотреть на сам кусок и сказать самой себе и своему разуму, которое должно быть каким-то человеческим, что столько было запредельно много, чтобы класть на сковородку, которая не являлась фритюрой для многих жирных для приготовления съедобных вещей, а приготовлением простой яичницы.

— П-понятно! З… значит, нет…! Больше ни слова!

Отрезав тогда тот отрезанный в первый раз кусок пополам, Рикки повторила те же движения, сделав еще одну половину этой половины, ставшая меньше остальных, кроме ее одинакового кубика.

— А… сейчас…?

…

Ничего не поменялось. Я продолжал молчать.

— Ну скажи что-нибудь…! Мне твое молчание пугает…!

— Еще.

— К… как еще…? Не кажется, что столько мало для…

— Ты еще хочешь мне возразить? Я думаю, что твои щеки, по большой частью, не хотят этого. — я дал ей жирнейшую подсказку, что я знал, особенно это, что нужно было делать.

— Поняла…! — она точно не хотела больше говорить глупых вопросов, не осознавая, что она скажет их не единожды, к огорчению.

Одно лишь слово дало ей автоматически сделать вновь повторяющееся движение за повтором, сделав это еще раз, чтобы получить действительно, невооруженным взглядом видящий разницу того, что не нужно было многого, норму простого кусочка сливочного масла, чтобы наконец положить его на разогретую сковороду. Мне сложно представить, что находилось в ее голове, когда она на самом деле хотела пихнуть тот огорченный кусок масла на сковороду, где на ней мало что можно будет приготовить, как оставить это масленное джакузи в это время нагреваться.

Посмотрев на меня, не меняя лицо, которое больше не хотела ждать от нее чего-то нового и грандиозного, чтобы еще сильнее удостовериться, что спектакль, само цирковое в большом проценте готовки кулинарное шоу будет продолжаться, оно, то неизменное лицо, будто поменялось, что Рикки быстро увидела это, увидев также, как и увидела, когда оно появилось, и сама облегченно смогла выдохнуть, где у нее не получится также выдохнуть, как я, также я не смогу выдохнуть так облегченно и мало, как и она сейчас передо мной.

— Фух. Как же страшно на тебя смотреть и одновременно готовить.

— Мы еще не начали готовить. — этот факт не мог выйти из моей головы, когда мы только и делали, что подготовили к тому, чтобы приступить к этому.

— Ну вот, значит, начнем! Не так уж и сложно и долго, чем может казаться.

— Страшнее будет еще то, если ты сумеешь меня еще сильнее поразить.

— Черта с два! Такое больше не повторится! Обещаю!

— Перед тем, как что-либо мне обещать, сначала подумай насчет этого еще раз, и советую сделать так еще десять раз подряд.

— Я уверена на все свои проделанные обещания!

— Все же и мне стоит начать думать перед тем, как что-либо в будущем предполагать.

— Эй! Я же все слышу!

Слушая все одно и то же, я бы продолжал так делать, открывая свой рот, когда у меня не было повода его закрывать, чтобы сказать что-то, по правде говоря, пока, отвлекшись на меня, Рикки быстро заметила, когда повернула свой взгляд на саму сковороду, когда тот кусок, кинув его совсем недавно, быстро расплавился, не видя, как плавно он переходил из едва твердого состояния в полужидкое, что от него ничего осталось, кроме самого пока что не раскаленного сливочного масла, начавшаяся очень медленно течь в разные места, где потребовалось неизвестное время, чтобы без всякой помощи это масло смогло полностью расформироваться на сковороде.

— Ничего себе, как быстро!

— Теперь возьми за ручку сковороды и плавно покрути по всей поверхности, когда она не окажется полностью в масле.

— Поняла!

Рикки не представляла или, лучше сказать, что ничегошеньки не понимала физику многих жидких физических веществ, считая, что если начать быстро крутить сковородку в разные стороны, то, как и обычная вода, сумеет так быстро остаться на поверхности, когда на самом деле она не давала самому маслу пойти течь в нужное направление, направляя тут же его в другой градус держания самой сковороды, а затем в другой и так далее.

— Ну не так же быстро.

...

Она остановилась что-либо делать с ней, оставив ее в одном движении, посмотрела на меня, чтобы еще сильнее понять, о чем я говорил, пока не вернула его обратно к сковороде и стала медленнее делать так, как я ее просил, но все равно безостановочно крутила, не давая маслу вновь потечь в разные стороны сковороды, точно не поняв меня правильно, как нужно было.

— И не так же медленно.

— То быстро, то медленно — определились уже!

— Сначала дай маслу оказаться на одной части, потом перейди к другой и так до конца, когда на ней (сковороде) не будет ни одного места, где не проходило масло.

К большому счастью, каким бы оно не было счастливым и верным, чтобы в него верить, лишь посмотрев на своем примере того, что у нее не выходило, что-то в ее сознании могло произойти, к тому же большому удивлению, в ее пустую дыру, где казалось, что был только череп и все, не пришло понимание, как работает физический закон, который был характерен для простой вещи, как для масла, так и для других величин, умеющие густо течь по наклонной поверхности. Послушав меня, на мое повторное удивление, которое быстро пришло ко мне, особенно туда, через что я смотрел на все это, Рикки все же смогла что-то начать правильно делать, делая все так, как я ее и желательно просил, понимая, что то, что она делала, не получалось, у нее наконец начало получаться, а сделав так по всей сковороде, она была полностью в масле. Так прошло чуть больше минуты, когда я просто смотрел на нее и ждал, когда она закончить с тем, что делалось за пару секунд.

— Готово!

— Слава Богу.

— Эй! — она снова это произнесла. — Сейчас не время радоваться, это еще пол пути.

— Только пол пути…

— Не нужно тут унывать, только продолжать говорить указания и помогать мне, и тогда все благополучно для нас закончится!

— Потому нужно начать уже молиться Богу.

— Раз решился помочь, будь добр — продолжай и не возражай!

— Раз я решился тебе помочь, будь добра — делай все так, как делает нормальный человек.

Когда со сковородой все было сделано, Рикки поставила обратно ее на включенную плиту, где газ продолжал, как ни в чем не бывало, идти, и, не оставаясь над этой мыслью, не пытаясь отвлечься на что-то еще, что было поблизости с нами, мы перешли к тому, что можно уже назвать кулинарным делом, к тому, что казалось ультра невозможным для нее, но не для тех, кто является живой сущностью, имеющий нормальное количество коэффициента собственного интеллекта. Мы перешли к самим яйцам.

— Все, что тебе нужно сделать, это просто, вот просто-просто, до такой степени просто, как это только может быть, любыми способами, которыми ты можешь воспользоваться, не переборщить своей силой, чтобы ничего не испортить, где главное…

— Да говори уже, что нужно сделать!

— Просто разбей нужное число яиц.

…

На столе лежало три штуки.

— Всего три?

— Уже помолился Богу, что именно столько.

— Можешь выдохнуть, это я умею!

— Надо это было раньше говорить, когда я мог тебе поверить.

Увидев многое, отчего мне никогда не хочется вспоминать, худшее, что она могла сделать, это такое говорить, рассказывать мне уже рассказанные собственным лицом слова после того, как уже успело перед моими глазами произойти… но… вдруг, слегка отойдя от стола и места, где еще оставалось для ее яичницы необходимое, она взяла первое яйцо, которые находилось ближе всего, подошла к плите, аккуратно, однако все-таки с небольшой силой стукнула по краю сковородки им, сломав при этом довольно хорошо яичную скорлупу, она правильными движениями раскрыла его, что то, что находилось внутри: сам белок вместе с желтком, оказались на внутри самой сковороды, быстро выбросив лишнее в открытую мусорку. Я бы ничего не сказал, обычные движения и есть обычные, что каждый бы сделал, если начал бы готовить простую яичницу, только после того, что я сумел увидеть, все это, как она сейчас филигранно это сделала, как после всего, что она сумела сделать, казалось необъяснимым, как волшебным для того, чтобы удивиться.

Повернувшись ко мне, чтобы взять второе яйцо, Рикки направила свой взгляд именно на них, но даже так она увидела, чувствовала, как что-то смотрело на нее, когда никого не было, чтобы кто-то смог посмотреть, как я сам, она повернула его на меня, когда на моем лице был всего лишь шок — и он не был от того, как она это сделала, а от того, что она что-то вообще умела после своего выступления, которое точно не закончилось и не сможет сейчас закончиться, не сделав еще немногое, как для нее еще как многое.

— Ну не смотри так на меня! Я не настолько дура, чтобы…

— Ты чуть пол пачки масла не положила туда, делая это с жизнерадостным лицом, будто ты была еще радостнее, если бы это смогла все-таки сделать. Думаю, что не нужно тебе вспоминать про включение газа.

— Давай забудем об этом и больше не вспоминать!

— Ну и ну… оно (говоря это про Рикки) что-то умеет… — в какой-то момент я не слышал ее, говоря самому себе невообразимое, что смог только сейчас увидеть.

— Эй! У этого «оно» есть пол и имя!

— Не врешь?

Я явно не мог поверить, чтобы она начала размышлять, как мгновенно услышал от нее молчаливое возмущение, точнее сказать, что увидел, не чтобы что-либо услышать от нее, кроме того, как она не остановилась на одном яйце. Рикки не ждала, что начнутся новые споры между нами, новые возмущения или что-то еще другое, где то другое и не могло бы быть, когда я сам этого не желал, она сделала то, что сейчас сделала, так два раза с яйцами, чтобы расколоть и отправить их на сковороду, вместе с другими раскрывшимися яйцами, рассчитывая на небольшую яичницу, состоявшая из малого количества яиц — всего три штуки, как я уже сказал. Они уже лежали внутри того, где будут жаряться, Рикки, также взяв наконец лопатку по необходимости, несколько раз аккуратно сломала желтки, находящиеся в не особых кружках, чтобы они могли потечь по всей яичнице, сделав при этом ее разнообразной в плане белка и самого разлитого жидкого желтка.

Больше половины было пройдено, те движение, безусловно, да даже без него, должны были истратить меньше десяти минут, чтобы уже ее приготовить, когда прошло намного больше моих, по большей части, ожиданий, в которых я уже нейтрально относился, больше не жалуясь на то, что прошло. Не хочется говорить конкретно, сколько же, наверное, это и так все видно, что тут нечего раздумывать над тем, насколько же все тут затянулось. Затянулось настолько, что осталось всего лишь два или на то одно действие — добавить некоторые приправы, возможно, добавить в нее что-то еще, но мы этого не сделаем, и положить яичницу на тарелку. У нас все получалось, не глядя на то, что тогда происходило с каждым пунктом того или другого-либо действия, все это прошло не гладко, однако было пройдено, где не особо захочется нам двоим вспоминать, как мы часто ругались, вспоминая это в будущем со смехом и не только. Все-таки не все ужасное может оставаться таким, когда сможем посмотреть на него с другого и будущего ракурса.

Мне бы и в правду радоваться этому, что такая особь, как Рикки, никак не в обиду ей, да и никогда не стараясь такое говорить в слишком обидчивом значении, развивалась, делала многие движения, которые сделала бы настолько ошибочно, где больно будет вспоминать, как она не умела включать плиту и сколько она была готова положить масла — это как засунуть в рот то, что не нужно было пихать. Странное это сопоставление, мог назвать получше, только я этого не сделал, как будто, это уже не было нужным. Хочу вернуться к тому, из-за чего пришло небольшое радостное расслабление, что это, как что-то нереальное своей легкостью вещь даст Рикке большую радость порадоваться, что позже у нее сможет получиться сделать это… но один факт, в котором заключалось само осознание, что до того, как покончить с ней, с самой яичницей, осталось меньше двух действий, дал мне в ту секунду посмотреть на нее и задуматься… почему тогда, из ее прекрасных и правдивых слов, в которых я всегда бы хотел верить, что они были настоящими, когда она по-настоящему говорила так, как было на самом деле, было все так аварийно-опасно и чревато травмами для нее плачевно. Чтобы все дошло до того, что она бы никогда не захотела попробовать снова готовить. Так сильно не хотела, что страшно было вновь одной пытаться.

— Знаешь, Рикки, раз мы дошли до того, что сейчас у тебя все получалось… не расскажешь, что тогда случилось? Что тогда произошло, отчего такие ужасные воспоминания от простого приготовления яичницы, да и самой готовки простой еды? Не может быть, чтобы ты захотела приукрасить свою неудачу, чтобы она казалась еще жестче, такое не может быть.

Я хотел узнать от этого у нее, ибо сама Рикки тоже понимала, что, как бы она не позорилась передо мной, у нее все получалось… получалось то, что тогда по какой-то причине у нее могло не получиться. И она не знала, почему и по какой возможной причине такое произошло с ней.

…

— Я… на самом деле чуть не сожгла собственный кухню… и, наверное, вместе с ним… сам дом. Я сама не знаю, я… делала все так, как была по рецепту, вот прям так, как сейчас.

— И что же это за рецепт такой, где нужно пол пачки масла класть?

— Тогда я этого не понимала, что надо было меньше!

— Нужно было хоть догадаться, что ни для какой-либо еды не нужно было столько его.

— Я… я не это хотела сказать, чтобы ты снова говорил об этом. Просто поверь мне, у меня действительно тогда все получалось, как сейчас, я также включила плиту… и не надо сейчас снова про нее говорить!

— Снова про что? Если про газ, тогда молчу.

— Ты уже это сказал!

— Хорошо. Включила ты тогда плиту, вместе с этим и сам газ... что дальше произошло?

…

— Пока что ничего. После этого…

…

Рикки начала молчать.

— Значит, дело после плиты?

— Нет. Просто ты снова повторишь это, какая я криворукая, что добавила столько масла…

— Возможно, ты права, но как будто уже довольно этого. Я хочу всего лишь так же, как ты, понять, в чем ты ошиблась.

— Тебе интересно помочь мне?

— И это тоже.

— А что еще?

…

— Понять, как ты все до этого дошла.

…

— Я… я сделал все так, как сейчас: когда оно растаяло, я расколола яйца и также ждала, когда они приготовятся, когда смогут придать свой цвет и твердость, чтобы дальше сделать еще необходимое, что еще осталось мне сделать… и все. Готово. Так все должно было случиться… только… из ниоткуда… все начало булькать…! Шипеть…! Все начало в разные стороны брызгаться...! То туда…! То сюда…! А после того, как я уже в панике хотела все это остановить…

— Ты… боже… я не могу в это поверить, что ты сделала это. Ты облила все водой…

— Кто бы знал, что будет только хуже?! Да еще как!!!

Она действительно сделала так, как я смог в ту секунду предугадать, облив сковороду, наполненную горячим маслом, одним стаканом воды. Мне сложно было подумать, даже невозможно дать мне такую возможность, чтобы понять, насколько же это являлось опасной вещью, чтобы сделать себе не только хуже… Рикки попросту могла бы получить сильнейшие ожоги, дополняя всем этим и сам пожар, который и начал возгораться после того, как она это сделала, и как многие капли горячего масла начали лететь в ее сторону. Я дал ей усиленный щелбан, понимая, чем она рисковала.

— Ты хоть понимала, чем могло все это закончится? — я был в какой-то степени вне себя, чтобы отпустить то, в каком бы состоянии она могла бы быть до конца своей жизни.

— Я уже говорила тебе об этом, кто бы знал, что так все произойдет?!

— Плевать на все это, ты могла пострадать. Жизнь и то, что будет с тобой, важнее всего.

— Я давно уже поняла это! Что было, то, как мы бы это не вспоминали, было! Как я бы сто раз себе не говорила, как я тогда была не права и еще была глупее… но сейчас… странно, будто… будто сейчас такого не было. Не было того, что тогда в прошлый раз было.

— Потому что не надо было обливать все водой.

— Нет… я совсем не про это.

…

— А про что?

— Я… я про, что до того, что я сделала, происходило. Не будто, а реально. Я… даже не могу понять, в чем дело, почему сейчас все не так булькует, не шипит… и не брызгается… та же сковорода, та же плита… но все было по-другому. Что… что я такого не правильного сделала…? Что… что я смогла пропустить, а где не прогадать…?

…

Этот день, который был простым, чтобы в нем смогло прийти желание сказать себе, что твоя неудача — это просто мысль, которую можно легко забыть, что ты все умеешь, Рикки тогда захотела научиться готовить, начала с той простой яичницы, которая также ей казалось легкой, чтобы ее приготовить, когда она также думала и надеялась, что сможет быстро научиться ее готовить. В этот день она была одна, тогда бабушка успела уйти по неизвестным делам, где я не могу знать, по каких именно, однако в тот день, будто казавшиеся чем-то новым, ее тогда не было, чтобы дать своей внучке уроки кулинарии, начав с ней с чего-то простого, чтобы позже поднимать эту плану все выше и выше. Это было серьезной ошибкой, Рикки не говорила ей собственные планы, что она собиралась сделать, когда ее бабушка оставила ее одну посреди того, что она никогда не умела, не зная, чем она захочет заняться, когда будет одна дома.

Тогда, в этот день, остановившись на этом этапе, где она успела накосячить, сделав все так, как говорилось в интернете, сперва, не видя это, что-то пошло не так — что-то слишком сильно начало, как она сказала, бурлить, сначала в значении того, чтобы не волноваться, начало шипеть, как неожиданно… все поменялось. На сковороде быстро начало все гореть. Все то, что не планировалось произойти, дало Рикке сделать то, откуда и пришел сам огонь, который быстро распространился в сковороде, затем на кухне и чуть не полностью в ее доме. По ее глазам, этот день оказался для нее сущим страхом, если бы она тогда не одумалась взять огнетушитель, который всегда находился в них, что бы не произошло в их месте жительства, и сумела все потушить, чудом не испортив ничего, что в будущем пришлось бы ремонтировать и давать за это большие деньги, которые точно не для этого расположились в их общем кошельке.

Что было, то было — Рикки не могла вот так просто сказать себе, что тогда «просто не повезло», не понимая, почему тогда с ней все произошло. И как бы она не старалась винить не себя, а свою судьбу, что якобы она была виновата, винить свою неудачу, которая якобы на нее повиляло… она не могла понять, что, может, это было как-то небольшой правдой, но вся вина всего происходящего тогда лежала только на ней. На самой себе. На самой Рикке. Ведь именно она, ведь именно сама Рикки, была виновата в том, что она не поняла, что тогда не сделала правильно, и больше никогда в жизни не хотела вновь попробовать. Попробовать то, что ей казалось каждым действием ошибочным и угрожающим на новую угрозу что-либо испортить.

Такие признаки, которые она сейчас перечислила мне, которые не могли бы прийти, если она все делала бы правильно и разумно: громко шипеть, быстро гореть и прочее ужасное, что с ней случилось, означали лишь один фактор, который она никак не заметила, пока мы готовили. Она не была столько не внимательной, чтобы смотреть на все, что я ей говорил, Рикки и в правду была сконцентрирована на том, что я от нее требовал, делала все, что я ее просил и вместе с этим также говорил ей, как нужно было это правильнее всего сделать, а не так, как она сама хотела, думая, что знает все больше и лучше меня, бывая, к какому-то непониманию, к ней приходило волнение, чтобы не сделать все ужаснее, чем могла бы сделать нормально и просто, но лишь это, не заметив сама этого… дало мне понять, в чем таилась проблема. Лучше сказать — в чем заключался для нее ответ. Можно было представить, что он мог быть сверх сложным, чтобы догадаться… но, к вашему сожалению, это было не так. Все это время Рикки боялась этого, боялась снова начать научиться готовить, боялась, что это сможет повториться, как бы все это не повторилось, как бы вновь не повторить все то, что казалось уже зацикленным, что больше у нее никогда не получится их одолеть, одолеть так же и то, откуда они возникали… потому что… тогда… тогда в том дне… она просто включила на всю силу до самого предела газ.

…

Вот так вот. Много раз говоря про него не в том значении, в прошлый раз вся причина лежала лишь на нем. На исходящего из плиты газе. Тогда, следуя инструкции из интернета, та последовательность того, что нужно было добавлять и сколько, была верной — просто Рикки была права, что тогда, не так давно, но и не так рано, она была глупее, чем кто-либо на Земле. Она просто ошиблась с нужными граммами добавления масла, вместо нормы взяв на одну ноль в добавлении числа больше, потому и взяла половину пачки, чем малый кусок малого количества сливочного масла. Вместе с этим, какой бы это не было ошибкой, чтобы, не делая ее, все бы не могло вот так шипеть и брызгаться, там, в той инструкции, не говорилось, насколько сильно нужно включать плиту, включать сам газ, и тогда, не понимая того, как на самом деле работало горение огня и его функции жарки, думая, чем больше, тем лучше и быстрее, Рикки включила его на всю мощность, которая могла бы быть, и такое произошло, не представляя, что все начнется готовится намного быстрее, где все моментально нагрелось и разгорелось.

Мне сложно было что-то сказать, я уже не знал, что я мог бы сделать с ней, чтобы она запомнила это на всю свою жизнь, какая же она глупая, глупее из всего, что бывает живым и тупым в этом мире, сущностью, тупица, нежели просто дура. Осознав это, я в первые секунды пытался сдержать себя и свой смех, но того осознания было больше, поэтому оно не могло долго сдерживать собственный рот, чтобы начать смеяться, пока она вовсе ничего не понимала, что со мной начало происходить, особенно в тот момент, когда не было повода смеяться.

— Что… что тут смешного?!

— То, что ты уже взрослая девушка, должна жить взрослой жизнью, а внутри тебя все еще оставшееся от долгих эволюций млекопитающее.

— К чему это вообще?! Что за намеки?! — в них не было ничего, чтобы казалось ее представленными намеками.

— Ты столько времени боялась, чтобы я сейчас с первой попытки разгадал причину твоего сущего страха, который… кот… который мучил тебя уйму времени, как всю жизнь…)

Мой смех продолжался. Рикки всего лишь смотрела непонятными глазами на меня, не понимая, что я смог понять или разгадать.

— Хочешь знать, почему у тебя так и не получилось?

— Только попробуй сказать, что все это из-за меня!

— Это тоже.

— Эй!!!

— Я же сказал, что не только это, ты должна вовсе быть этому только рада.

— Ты надоел тянуть, скажи уже!

— Мне и не нужно что-либо говорить, чтобы ты смогла все понять. Просто сделай всего лишь одно действие.

— И какое?! Не томи!

— Просто взгляни на газ.

…

Она, послушав меня, наклонилась, опустив также свой взгляд на него.

— Ну? Маленький? Так же яичница будет долго делаться, зачем такая…

Не договорив, Рикки в ту секунду смогла сделать то, что не смогла сделать многое время, когда пыталась понять, ввиду чего я провалилась. При всей готовке она не смогла обратить на это свое внимание, с какой силы тот газ, который я ей включил, шел, я готов поспорить, что она бы и не спросила меня об этом, понимая, что она бы больше не вспомнила о нем. Я не знаю, как такое, что казалось самым видным, что могло бы быть, не казалось им таким столько времени, дав ей тот самый небольшой намек, чтобы она… она смогла все осознать. И это, и то, что нужно было осознать. И осознать то, что дало бы осознать это осознание, осознав при этом то, что и является нужным для нее осознанием.

— Да ну насмерть… нет… это не может быть правдой… Я… я… из-за этого у меня не…?

Также не договорив, я мгновенно дал ей посильнее щелбан, примерно той же силы, что и в последнем тогда, надеясь, что он, как и прошлые, может однажды что-нибудь изменить в ее голове.

— Из-за этого ты, дуреха моя неудавшаяся, стоишь передо мной и даже не знаешь, как приготовить простую яичницу. Ты не представляешь, как я хочу, чтобы вместо всего, что могло бы лежать на моей руке, держать молоток, чтобы забить тебе в лоб гвоздь и оставить записку с посланием: «Дура из всех дур на планете».

Она всегда хотела научиться готовить, однако, найдя плохое время для этого, к ней пришла та фобия, что это может повториться. Тогда Рикки действительно впервые попробовала что-либо приготовить и начала с самого простого, что в итоге дало ей больше не прикасаться к плите до сегодняшнего момента — я уже говорил об этом, однако именно сейчас, повторив это, стало казаться совсем не так, как ей тогда могло бы показаться. Что она тогда не понимала, что не многие не могли понять.

Ей было трудно об этом признаться кому-то, когда ее бабушка смогла все-таки узнать о том, что произошло и что могло еще произойти — каждый бы я ее месте наругал ее, принять меры наказания, чтобы научить манерам, что огонь, сам газ, который его создает, и все то, что с ним связано, — это никакие игрушки, чтобы развлекаться или доказывать себе… но она, ее бабушка, не могла сделать этого, как бы в какой-то мере и хотела сделать это, однако не могла. Ее сердце было не могло злиться на нее, хоть и понимала, чем могло все кончится, когда она не только одна это понимала, как давно Рикки это понимала, вместе с ним присоединился также и я, который начал это понимать.

Вместо этого она сразу подчеркнула ее ошибки и сама была готова с ее помощью повторить то, что у нее не получилось, — бабушкина доброта могла все исправить и больше не дать ей совершить сделанные ошибки, ведь, если бы тогда она смогла легко согласиться, веря, что так и будет, тогда всего того, что сейчас происходит, не было бы. Не было больше собственного страха и много еще чего, что шло с ним… однако даже так, имея рядом того, кто мог ей помочь, Рикки боялась снова попробовать. Сколько бы она не заставляла внучку — казалось, что все было безысходно. Она зажала себя в угол и с мыслями, что она была виновата в том, что она смогла сделать, не могла выйти из глубокого разочарования, не веря в себя, что кто-то ей сможет помочь… никто… только что она сможет сказать про настоящее? Не про то, которое тогда шло, а про сейчас, когда такого уже не было и больше не будет. Сейчас возле Рикки не было никакой преграды, чтобы огородить ее от правды, как все понятие, которое должно прийти к ней, без проблем пришло, что она все это время ошибалась, что хочется ее спросить, почему она не могла согласиться тогда?

Она, увы, не сможет этого уже ответить. Да и, наверное, уже не нужно. И это уже к большому для нас счастью.

— Значит… если… если не он… то… я бы сделала ее…?

— Кто знает, что бы ты там смогла сотворить.

— Я точно знаю, что сделала бы!

Рикки согласилась со мной. Она была той самой дурехой, чтобы, пройдя через многое, что уже никак не изменить, она, с каплей немногого, чтобы этого отрицать, во всей своей красе так себя назвать. Вам не послышалось, сколько бы я ее так не называл, сколько бы ей после этого не нравилось, она сама себе это сказала и ничего не произнесла про это, чтобы возмутиться.

— Я… а я так боялась…

Вместе с признанием, легко назвав себя тем, кем она по-настоящему себя чувствовала, она не в такой серьезности, чтобы представлять это, ненавидела себя, что из-за самого себя она уходила от всех возможных шансов начать себе вкусно готовить. Рикки мечтала об этом, а когда я ее угощал — это тем более давало ей желание начать также баловать… но, сразу вспоминая, те мысли пропадали, и никто больше не сможет сказать, куда именно, чтобы попытаться их вернуть.

Я сразу это почувствовал — что еще говорить, это было отчетливо видно на ее лице, которое она опустила вниз. Если в это время я был далек от нее, то сейчас я подошел к ней, чтобы вместе понять, что не зря.

— Потому я здесь, чтобы тебе это исправить. Эй, ну не вини себя, теперь ты можешь ее сделать…

— И позже то омурайсу…? — Рикки мгновенно спросила меня.

— И позже то омурайсу тоже.

Рикки действительно хотела это услышать от меня, что было приятно ей слышать, улыбнувшись мне и хихкнув в мою сторону.

…

— Кстати, про саму яичницу.

Пока мы говорили, то, что мы сейчас готовили, что Рикки сейчас готовила, не говоря больше ни слова про меня, начала становиться готовой и скоро могла подгореть, что сделает ее менее вкусной и аппетитнее, а хуже, чтобы назвать ее вообще съедобной. Повернув взгляд на нее, она также повернула его туда, где все поняла. Больше не доводя до этой ступени неудач и собственной глупости, больше не идя к ней, чтобы их не повторить и сделать все то же самое, что и тогда, Рикки начала слегка паниковать, не помня, что дальше нужно делать, тогда не дойдя до того, чтобы закончить с приготовлением просто яичницы.

— Э… а… что делать?!

— Просто посоли и поперчи. Только аккуратно и спокойно, чтобы не переборщить, а то не хватало, чтобы ты смогла даже это испортить.

— Э… а… где?! — она начала вертеть головой сначала направо, затем налево, и так много еще раз, хотев найти то, что я ее просил.

— Чуть правее от тебя.

Перестав быстро менять взгляд, внимательно посмотрев на стол, она все же находит и то, и другое, что было сказано в моих словах. Она нервно подошла к столу, как на мое счастье, так и на свое, смогла определить, что было солью, а что перцем, хотя не было для этого никакой разницы, Рикки, не спеша, какой бы она не была сейчас волнующей, сначала посолила саму яичницу, позже хотела повторить те движения с перцем, когда с ним было все сложнее, когда он не так легко выходил, как соль.

— Он… он не выходит…!

— Слегка посильнее потряси над яичницей.

С трудом, сколько бы она была готова повторить покоренные глупости своих сделанных процессов, она поняла меня, что я имел в виду, чтобы сделать первый тряск и увидеть, что это сработало. Сделав так множество раз, понимая, что нужно немного посыпать всю яичницу, Рикки увидела, как с помощью еще некоторых специй, которыми она также воспользовалась без моей помощи, начала преобразоваться что-то в другое, как пустую и безвкусную яичную лепешку. Когда все казалось готовым, она продолжала чувствовать, что это не было концом, и стала ожидать от меня новых указаний, чтобы благополучно, веря в это, что так произойдет, их совершить.

— Так сделала…! Ч… чт… что дальше делать…?! Ч… что еще нужно…?!

— Я лучше оставлю этот вопрос тебе, чтобы сама ответила на него.

— Не дури! Скажи мне уже это! Нечего глупить!

— Ну вообще-то… — из всего, что я сумел сделать, это приподнять свой указательный палец.

— Так… что же еще…?! Не мог вспомнить…

— Прекрати запутывать себя. Больше ничего не нужно.

— Не может быть…! Может, какие-нибудь другие специи или что-то…

— Я не мог ошибиться, Рикки. Уж поверь мне. Для того, что от тебя требовалось, это все.

…

— Как… к… как все…?

— Вот так. Все. Еще подожди чуть-чуть, и она готова.

— В смысле… готова…? Не надо еще что-то для нее…?

— Чтобы сделать простую яичницу, больше уже для твоего счастья ничего не нужно. Я, конечно, добавил бы еще многое, чтобы сделать ее больше, чем просто яичница, но твоя задача была приготовить именно ее… и у тебя это вышло. Ты с ней справился.

…

— П… правда…?

— Ага. А ты так боялась этого, боялась сделать об… обыч… — пытаясь договорить перед тем, чтобы посмеяться, я все же вновь не сдержался. — Обычную яичницу)

Рикки засмущалась — то смущение пришло к ней не потому, что мое поведение и слова дали ей это сделаться, — нет, оно пришло, потому что, когда многие уже в таком возрасте могли что-либо сделать больше, чем это, у нее впервые получилось сделать простую яичницу, а, вспоминая мои слова, каким бы я не был парализованным человеком, она начала верить, что я мог даже так ее сделать, нежели она сейчас, потратив намного больше времени, чем приходилось, чтобы без потраченных собственных и максимальных сил все же приготовить ее. Хоть мой смех никак не повторился, Рикки точно не понравилось это, когда наконец она смогла что-то осознать, как смогла подойти ко мне и начать легонько бить меня своими легкими кулачками, пытаясь меня остановить, надеясь, что это поможет.

— Дурак! Хватит уже смеяться! А ну-ка сказала: прекрати!

Ее действия, которые были направлены на то, чтобы остановить мой смех, никак не давали этому сбыться, я продолжал смеяться, но все же того смеха было не так много, чтобы самому без ее просьбы прекратить. Как сказать, что прекратился, он еще некоторое время шел, а когда его максимум был исчерпан, что-то еще оставалось во мне, что превращалось в небольшое хихиканье, шедшее также не так долго, как сам смех, которого больше не было. Выключив газ, где я внимательно за этим смотрел, чтобы она не забыла это сделать, где Рикки позволила себе отвлечься на меня и забыть это сделать, когда я не дал этому совершиться, выключив последнее на кухне, что могло казаться для нас, особенно для нее, таким устрашающим и опасным, чтобы в следующее время перевернуть все с хорошего в плохое. Такое больше не повторится и не повторится, также много еще чего, что сможет как-то нам помешать, чтобы сказать, что то, что тогда у нее не получилось… получилось… и было готово. Теперь ничто не могло нам помешать, чтобы сказать… — лучше произнести, чтобы именно Рикки это сказала, что у нее все вышло. Она сделала это.

Спустя время, спустя стольких, сколько за все это кулинарное время можно представить для таких объяснений, спустя долгих, обширных, спорных и трудных усилий, спустя время, которое словно незаметно промчалось возле нас, пробежало с помощью своих невидимых ножек около нас, где мы не смогли это заметить, не смогли никаким образом это увидеть и запечатлеть, когда оно прошло довольно больше того, чтобы назвать получасом или больше, мы переместились на обеденный стол, который не был накрыт, однако этого не нужно было. Передо мной стояла простая, на вид белая тарелка, которую взяла из остальных тарелок Рикки, которая не была пуста, где на нем находилось то, что было ей впервые приготовленным. Передо мной лежала тарелка с приготовленной яичницей — чувствовалось все будто утреннее начало дня, когда сумел приготовить что-то себе простое, что было на вид обычной, однако для кого-то, вроде того, кто стоял возле меня, та приготовленная яичница была точно не обычной.

— Она… она точно получилась? — Рикки, посмотрев на нее, имела некие сомнения, что все могло пойти все гладко и без собственных косяков, преследующие ее каждый день и каждый для такого повода случай.

— А с чего бы она не получилась?

— Ну вдруг… не знаю, что-то забыла сделать… или… или…

— Если хочешь все-таки получить все ответы на все свои вопросы — меньше слов, больше дела.

Взяв все необходимое, держа левой рукой вилку, а на другой нож, я сделал небольшой разрез, как та яичница легко резалась и давала тому ножи плавно сделать небольшой кусок, чтобы он смог поместиться в рот. Я преподнес ей его, сумев закрепить тот кусок яичницы на вилке.

— Ну же, Рикки, мне тебя как младенца кормить или ты сама?

Не делая больше так, как прошлый раз, я дал ей выбор, когда все же это дало ей вспомнить ее второе утро, что было поздним днем и началом вечера, и сам омлет, приготовленный для нее, который уже находился в ее животе. И как бы она не смогла снова, как бы она не старалась от этого засмущаться и покраснеть, Рикки без принуждения схватила из моей руки вилку, начав самой держать ее.

— Раз пробовать, то я сама!

Она не ждала той минуты, чтобы решиться попробовать его, мгновенно положила тот самый кусок себе в рот, внутри себя чувствуя, что все могло все же пойти не так, как могло бы быть запланировано в плане съедобности и вкуса. Рикки четко начала его попробовать, чтобы ощутить вкус того, что было обычным, но сделано из ее рук, пыталась найти тот вкус, который скажет ей, что у нее получилось сделать… и он… как что-то необычное и действительно для нее удивительно… пришло к ней.

…

— Это… это действительно вкусно… У меня… у меня получилось. Я… я приготовила для себя еду… Я сумела ее приготовить!!

— Точнее сказать, что ты приготовила мне еду.

— Тогда ты обязан съесть кусочек!

Отрезав еще кусок, она переключилась на меня, протянув вилку, которую пару секунд назад взяла из моей руки, не используя нож, взяв новый кусок примерно того же размера, как и предыдущий, теперь она захотела меня накормить, как я хотел тогда это сделать.

— Ну давай, как младенца)

Не успев хихикнуть, она почувствовала, как моя правая рука взялась за ее руку, которая держала тот кусок, как и саму вилку, и без ее огласки или другого повторного ведома преподнести к себе, открыть рот и взять тот кусок ртом, чтобы положить его полностью внутрь. Она, без других мыслей, не была готова к этому, да и выглядело для нее смущеннее, чем то, чтобы позже засмущаться, не поняв, что сейчас произошло, будто в то мгновение осознания ее смущение не могло перекрыть чувство ожидания, когда я смогу сказать свою оценку. Я уверенно начал его жевать, разжевывать каждый вкус, который мог быть появиться в тех вкусах простых яиц и специях, которые также чувствовались, пытаясь ради нее почувствовать все вкусовые ощущения обычности и простоты в обычных для этого ингредиентах — я слишком сильно преувеличивал с тем, чтобы просто сказать, что я попробовал простой кусок простой яичницы.

— Ну как…?

Рикки ждала, ожидала, не знаю, зачем и почему так сильно, однако делала это. Ждала, когда я смогу ей ответить. И знаете, что бы она не ожидала от меня услышать, каким бы не был мой ответ или как бы я мог подыграть ей, если все же это оказалось несъедобным — разве я смогу когда-то сказать что-то другое, кроме того, что уже было наглядно видным, ясным и понятным, что я смогу по-настоящему ответить ей? Глупо в это верить, что однажды это может произойти со мной, — потому верить в то, что никогда не сможет быть, это дело не великое для нас, для простых людей, как простые существа всего мира, что назвать это простой для нас мечтой. Это был простой, но все же в каких-то моментах понимания, кто же это готовил, являлся вкусным и точно хорошим завтраком на простое для нас утро.

— Яичница как яичница.

— Дурак! Мог бы похвалить… — Рикки слегка отвернулась от меня, повернув только свою голову, как и свое прекрасное личико всего яркого и прелестного, что тогда я бы мог увидеть в своей жизни.

…

— Я, по-твоему, этого не сделал?

…

Не долго желая этого делать, Рикки снова вернула свой взгляд ко мне, медленно поворачивая его, пока наконец она смогла посмотреть на меня, когда мои слова дали ей это сделать еще быстрее, убрав свое медленное ожидание.

— Как бы я не хотел называть все этой большой ерундой, у тебя все же получилось сделать то, что так давно мечтала сделать. Даже понимая все причины твоей неудачи, это убирает простоту того, что ты смогла сделать. Ты сделала это, ты сделала ее, кто бы не сказал тебе, насколько она проста, чтобы так радоваться.

Чтобы мои слова не казались простой похвалой, которые произносились в виду ее просьбы или намерений, я действительно дал себе поймать ту мысль, и могу дать многим, кому все также продолжалось считаться все это сплошным выступлением нелепости и стыда немного, что успело произойти — Рикки безнадежна, однако это не повод смотреть, как тот, кто всегда считал себя несчастной неудачницей, кто не умел попросту ничего, смог и сумел что-либо сделать. К сожалению, мне, как и многим, не удастся почувствовать также то, что она сейчас чувствовала, как шестилетнее дитя чувствовала, когда у нее что-либо смогло получиться. Я начал раз в полторы секунды хлопать ей в ладоши, не отводя ни на секунду своего внимания на нее, хлопая именно ей, что могло показаться слишком излишним для такого достижения.

— Поздравляю.

Сколько бы я не расписывал такого, такая малая вещь, которая ничего не значила, дала ей улыбнуться. Она бы у всех появилась, сделав бы также.

— Ну не надо этого) Все же это обычная яичница, так что…

Слишком много говорю не лишнего, а пустого. Такая малая вещь шла не долго, когда за ней был сделан для нее не такой особенный, как обычный, делающий каждый раз щелбан.

— Ты права. Вот сделаешь что-то серьезнее, тогда и сможешь заслужить гораздо больше от меня похвалы. Но даже так… тебе стоит понять… — все это было ни к чему. Зря ты все это время заставляла говорить себе, что ты безнадежна, вот теперь поздравляй тебя с тем, что каждый бы сделал за пять минут.

— Значит… я могу теперь начать учиться готовить вовсе что-то другое…?

— Тебя никто и никогда запрещал. Раз ты хочешь, в моем времени нет того, чтобы было занято, особенно для того, чтобы помочь тебе с готовкой, я не прочь продолжить наши совместные, а также новые и познавательные уроки.

— Ты просто орешь на меня и тяжело вдыхаешь!

— Теперь у меня точно не будет для этого нового повода повторить. Нужно с чего-то начать, вот ты и начала, а вопрос, хочешь ли ты дальше — вот это я хочу тебя спросить. Знай. Куда и ты, туда и я. Ты как? Не против?

…

Все эти слова и принуждения и так были ни к чему, Рикки давно была готова сделать это со мной, если я хочу этого, — а я, как это видите, не скрывал и не буду перед ней никогда это скрывать. Как понимаете, раз я хотел, то и не сказать ее собственный ответ — она сама захотела этого. Она всегда хотела, хотела, чтобы начался совсем новый день, который станет таким же повторным, как прошлым, быть не значителен в своей одинаковости, который был таким же новым, но при этом таким же обычным. В какой-то смысле я изменил это, изменил давно, однако сейчас это было что-то новое, чтобы стереть из ее собственной головы такой смысл понимания и антижелания ненависти к самой себе и своим же слабостям.

— Спасибо тебе за это. Это на самом деле… очень приятно для меня. Приятно это понимать. Я благодарна тебе, Кайоши)

Она посмотрела на меня искренне, искреннее многих своей искренности и улыбки, будто я сделал ей больше, чем может казаться — жаль, что многие не могли это увидеть, когда они никогда, когда я сам никогда не смогу быть на ее месте, чтобы это почувствовать и понять, как можно радоваться, когда что-то начало получаться. Это воистину непонятное чувство, которое не сможет прийти от безысходности — потому Рикки должна этому радоваться, что бы она не подумала или не приняла, для нее это новое занятие, чтобы улыбнуться себе, улыбнуться внутри себя, было целью стать лучше в чем-то, и это может привести нас к настоящей правде, если мы не остановимся над тем простым значением. А в ней… она сама это сможет узнать.

Все тут будет глупо звучать, произноситься и говориться, я не сумел откровенно предупредить, что это шоу сложно сказать цирковым, как то, что сейчас по-настоящему происходило и было настоящим для происхождения в наших лицах и антилирических ролях. Одинаковый смысл простого для нелепости выражения — больше я не могу большего сказать, если бы сам этого хотел. Умения начинаются от зависти, хоть Рикки давно сумела испортить себе его, что-то все равно даст ей доказать, что это было не так, что все это время препровождения с самим собой, как не только наедине со своей бабулей, но и с тем, с кем жизнь становится поистине новой… и чувствительнее, было вовсе не так, как просто или иначе. Начав что-нибудь одно, откроется в будущем что-нибудь другое, она точно не остановится на обычной яичнице, и я хочу в это верить, да и сама она хочет в это верить, идя все дальше и дальше в новый путь повседневной кулинарии. Какое это же красивое слово, что бы я тогда не говорил про нее, не ощущая тогда то, что сейчас, хоть будто оно принималось внутри нас, как то, что мы не хотели больше понимать всерьез. Глупости, да и только — и только для нас двоих, кто понимает немногое, как остальные, не так, как нужно нелепо принимать. Простая мелочь стала для нее особенной частью пробуждающегося хобби. Простая мелочь, а так хочется радоваться за нее. Радоваться и не прекращать его останавливать, чтобы она, та радость, не смогла так быстро прекратиться. И оно не скоро закончится. Не скоро. И я хочу в это надеяться. Я просто хочу в это поверить, как поверить то, что когда-то мог поверить в своей жизни.

Поверить в небольшую истину, находящуюся в ней. В Рикки.

И, кстати, про нее, нет, не про саму нашу повариху, которая много раз успела сделать мой день более эмоциональным для смеха и еще многого, а про само время. Чтобы сделать простую всенародную яичницу, чтобы никак не усложнять для ее приготовления ничего, чтобы не создавать из нее новые блюда, чтобы просто сделать простую яичницу, которая не могла быть чем-то другим, как просто простой яичницей, Рикки потребовалось… батюшки… мои мысли не врут мне. Те полчаса, в которых я надеялся изо всех сил… были в два с половиной раза меньше того, сколько по-настоящему прошло времени. Где-то час, а где-то с ним еще пятнадцать минут. Да уж…

И что я могу сказать про приготовление? Поел я на славу. Что я могу сказать про время? Его больше, увы, не вернуть. А… а что я могу сказать про Рикки? Ну… Поздравляю. От своего чистого сердца хочу сказать ей это. И также от своего чистого сердца, чтобы оно стало еще радостнее, стукнуть по ее безупречной головке не той безобидной лопаткой, которая ничего не сделает, а той желанной сковородкой, и точно сделать это не зря, чтобы всегда этому улыбаться. Это моя новая и далекая для воображения мечта. Какие бы эти слова не казались простой для понимания шуткой.

…

…

< … >

Муторно, к чему уже это скрывать, нам это далось, чтобы сделать что-то, что в нем не могло быть другого, как простота и легкость, превратившиеся в удивительное время, которое прошло точно не по плану, но прошло точно не зря. Его больше не вернуть — да я и ни в коем случае не хотел сказать, что я хочу его вернуть, — так я могу сказать про все, что могло вернуть, однако пока что малину времени в этом году не изобрели, чтобы вернуть также и те нервы, потраченные на Рикки и ее помощи приготовить ту яичницу, где после этого, наверное, я буду предпочитать съесть утром что-то другое и вкуснее, чем ее, те пожаренные яйца, вспоминая тот день и тот неслучайный случай, что в том не могло быть. Они точно дадут мне мурашки, вспоминая каждую ее нелепицу, и все то, что останется в моей голове, как страшный сон, мурашек и неприятных ощущений и воспоминаний, особенно ее возмущения. Оно будет казаться больше, чем просто слова, произносящие не так, как могут произносить в обычном тоне произношения.

К счастью, то время, чтобы забыть об этом долгое время и больше не то что думать об этом, но и вовсе давать себе это припоминать, что мы тогда готовили, успешно, никак не говоря благополучно, прошло, и я начал эти слова именно с того, что все с хорошим и аппетитным концом это окончилось… окончилось, только время шло, когда в нем я сумел что-либо съесть, когда, как и простые смертные, хотевшие пополниться энергией, также не давая себе вспомнить, сколько та яичница готовилась, ради чего я ее ожидал и чем жертвовал — собственным временем и теми нервами, чтобы после этого продолжать сидеть на стуле возле стола, чтобы позже спросить себя, что делать дальше?Я был нежданным гостем, о моем приходе никто не знал, да и я сам не подумал над тем, что смогу им стать и вместе с этим оказаться, но я не мог сказать себе, что я смог сделать этот день не таким уж и скучным, как могло бы случиться в этом дне, который давным-давно начался, сделав его таким не только себе, но и тому, для кого я таким нежданным гостем для ее просьбы и стал. Хоть Рикки все это время спала, проспала весь день, это и была причина, почему я не мог пойти так запросто домой, когда известий, когда же ее бабушка вернется обратно, не было, она слишком мало провела время в счастье и развлекательности, что сложно будет оставить ее одной, чтобы она начала скучать и умирать от собственной скуки, когда этого будет больше, чем того, что могло быть выше всего как по времени, так и по ценности.

Я сам не знаю, зачем я это говорю, в моем доме ожидало, представьте — ничто, чтобы туда спешить и напрашиваться, я не могу всю жизнь быть замкнутым в своем одиночестве, к тому же бы спросить, почему такие мысли о том, чтобы пойти домой, смогли прийти ко мне, будто мне тут было ужасно и неинтересно? Если я что-то и сказал, чем мы занимались, в плохом качестве, чтобы это критиковать — просто забудьте это и больше не вспоминайте. Я всегда хотел быть рядом с тем, с кем должен быть, быть рядом с Рикки, этот день начался для меня с немногих мыслей, которые могли прийти ко мне, чтобы не сказать ни одного лишнего слова, и начать его так же, как и всегда — по-летнему весело и точно не одиноко. Результат моих идей не заставил себя ждать: все стало тем, что сейчас происходило, что точно не входило в мои планы, да и я был виноват, что не подумал над этим: я находился в чужом доме, в котором никогда не был, но мечтал туда попасть, ухаживая при этом за тем человеком, за кем я был готов ухаживать до последних дней, если на это пойдет.

Рикки действительно стало лучше, чтобы вспоминать, как она была с первых секунд встречи, когда она успела в этот день посмотреть на меня, а я на нее, улыбнуться и потерять сознание. Мне было больно смотреть, как она страдала, мы все сущности, которые умеем простужаться, и если оно станет больше, чем просто легкая простуда, то и сможете понять разницу в чувствах боли и простудной дискриминации. Только сейчас, когда она начала повторно этот незаканчивающийся пока что день, чуть больше часа назад, она точно не хотела оставаться одной, продолжать этот день одна и не знать, что ей делать, хотела закончить его с хорошей ноты, где у нее это получится, не благодаря многим вещам, окружающие ее, а тому, у кого на это есть время и всегда будет. Благодаря мне и моему желанию его продолжать.

Раз кулинария друг другу особо сумела поднадоесть — мне просто нужно еще сильнее подготовиться к следующему визиту, чтобы пережить то, что смогу увидеть, увидеть ее «безупречные навыки готовки», которые точно удивят меня, однако не в том смысле, чтобы упасть в обморок и больше не вставать с него. Сегодня ни одного слова про нее, про саму готовку, исключая мелкие контексты, которые пригодятся мне в будущем, в мире есть и другие развлечения, находящиеся не только в этом мире, но и там, где мы сейчас находились, — в ее доме, где я верил, что Рикки знала, в какие различные игры мы сможем точно поиграть, потратив в них все свое свободное время до ночи. И она, как сказка вслух, сама этого понимала, также находясь возле меня, и также думала над этим, чтобы не долго думать над множеством мыслей и тут же меня спросить об этом:

— Может, во что-нибудь поиграем? Прям хочется заняться чем-то другим, расслабиться, можно также отдохнуть… или же…

— Ни за что. — она точно хотела сказать про новые уроки кулинарии, о которых я не совсем мечтал сейчас о них думать.

— Ты же сам сказал, что хочешь меня всему научить!

— Сегодня твой лимит исчерпан.

— А я думаю, что…

— Сегодня ваш лимит исчерпан. Пожалуйста, дождитесь следующего пополнения.

— Я как с диспетчером общаюсь! На ладно. Ну как хочешь. А могло бы быть также весело, как и тогда.

— В… весело…? — моя диспетчерская игра прекратилась от смирительного вопроса. — Что-то не припоминаю, чтобы мне было весело.

— Да ты просто этого не замечал, у тебя память, наверное, как у рыбки, хотя в смысле, наверное? Так и на самом деле.

— Такое уже занято тобой.

— А вот и неправда! Я как будто выгляжу на рыбу?!

— Ну…

— Это что еще за задумчивость такая?! — Рикки поняла, что все же я так и считал.

— Может, ты в каком-то месте и права. Я на самом деле забыл одно.

— И что же? Мне даже самому стало интересно, что это могло быть.

— Хм… даже не могу вспомнить, я тогда пожалел, что не сделал это.

— Знаю, что это было! Ты просто не хотел тогда, как и сейчас не хочешь, продолжать помогать мне, чтобы я готовила! — она не сможет уйти с такой мыслью куда подальше от того, чтобы ее забыть. — Понимаю. Конечно ты будешь об этом жалеть, что отказал своей самой доброй на свете подруге. Ах… аж чувствую в твоем сердечке жалость.

— Близко, но не то.

…

— Эх… — Рикки вышла из своей актерской игры, которая не была такая уж и ужасная.

— Дай вспомнить, это сложно, чем тебе кажется.

— А кто-то говорил, что у меня память, как у рыбки!

— О. Вспомнил. Я тогда хотел целый час стучать лопаткой по тебе, а какая жалость, что все-таки не сделал этого. Эх… аж чувствую в своем сердечке это, как бы я хотел заменить эту лопатку на неподалеку стоявшую сковороду. Эх…

— И где тут нашел сходство?! Я как вижу, ты совсем офигел?!

— Что-то новенькое от тебя. Ты никогда не приближалась к тому, чтобы это произнести.

— Как видишь, уже приблизилась!

— Эх… — я третий раз грустно вздохнул.

— Хватит уже тут так вздыхать!

— Я уже понял. Твой дом — твоя империя — твои правила.

— Да прекрати уже такое…

…

— А хотя… — она быстро забыла старую мысль, перейдя к новой. — Ты еще как прав. Ты вообще должен слушаться меня и выполнять все действия, что бы я не тебе не приказала!

— Рабство давно отменили. Не выйдет.

— А я его верну, и это очень даже выйдет!

— Может, займемся чем-то полезным, чем что-либо уже готовиться возвращать?

— Да каким полезным, я хочу новые уроки кулинарии!

— Раз хочешь, то… то пожарь мне что-то.

— Почему сразу жарить и сразу тебе?!

— Тогда я бы этого не сказал.

— Тогда нетушки! — Рикки покрутила отрицательно свою голову. — Не буду! Если не это, тогда я хочу развлекаться! Хочу отдыхать! Хочу играть!

— Играть? И во что же именно? Снова в то, во что всегда играли?

— Можно, но нет. Это уже слишком скучно как для меня, так и для тебя.

— Откуда ты про меня знаешь?

— У тебя на лице все написано!

— Ну хорошо. Тогда во что же все-таки поиграем?

— Может, ты этого еще понял, однако в моем Всевышнем царстве есть все, что могло быть у тебя в мечтах. Тебе точно не будет скучно!

— В плане? — я не понял ее намека.

— Охо-хо-хо. Ты это сможешь увидеть! То, что может прийти тебе на ум, — все это у меня есть!

— Ты знаешь свой дом как пять пальцев, так что слушаю лучшие варианты.

— Хм…

К удивлению, быстро поменяв обстановку нашего нового недоспора и такого же прозрачного значения возмущения, которое, если так подумать, и не было, и не являлось в принципе, Рикки не долго думала насчет этого, во что можно было потратить наше общее время и в какие конкретно как простых, так и настольных жанров и прочих нюансов нашего интереса игр, что она точно знала, что находилось у нее дома и какие конкретно игры. Их было очень много, если будет казаться, что нет, знайте, что ее дом не изучен мной даже на половину, чтобы что-либо тут знать. Она знала одну игру — она мгновенно пришла к ней в разум, если мы начали тему про игры для двоих, которые Рикки расположила в своем жилом и просторном «царстве». И ее многие знают.

…

— Скрабл?

…

А я вместе с ней, чтобы подумать над этим, не долго думал, чтобы ей также быстро ответить.

— Давай.

…

Мы встали, точнее сказать, что не оставались на одном месте, что я начал направляться за Рикки, успевшая снять свой фартук и аккуратно его убрать туда, откуда и брала, где дальнейшее его использование не будет мне известна, где она, вернувшись к разговору о ней, о самой Рикки, направлялась в неизвестно для меня куда вектор направления, точно зная, куда. Подойдя к одной далекой от всех полок или шкафов полке, оказавшись в гостиной, она казалась незаметной, что в первый раз, прогуливаясь тут, я не заметил ее, да и, возможно, не заметил бы, чтобы пройти дальше, чем просто гостиная, и встать возле той полки, взяв саму игру, где вместе с ней были и другие игры, не интересующие нас сейчас, та коробка накрылась давним слоем пыли — она вся была в пыли, где она могла быть еще больше по размерам тех частиц, если оставить все так, однако, решив пойти по другому пути, чтобы ее убрать, Рикки подула на нее, когда та пыль вернулась к ней, где все попало на ее лицо, отчего она начала кашлять.

— Ну и пылище. — Рикки, продолжая держать двумя руками саму коробку с игрой, сумела потрясти головой, убрав саму пыль, которая оказалась на ее лице.

— Ты когда вообще последний раз убиралась?

— Я не такая грязнуля, чтобы ты об этом подумал! Ты сам видел, как у меня чисто, а это… это просто небольшое недоразумение.

— У тебя разве чисто?

— Ну точно не грязно!

— А как про это скажешь?

— Сказала же ведь — небольшое недоразумение!

…

— Хорошо. Тогда спрошу про другое. Когда ты последний раз там убиралась? — я имел в виду про ту полку, наполненную этой пылью, охватившую и другие коробки с другими играми.

— Даже не знаю, даже не вспоминала о той полке.

— Уже увидел, какой у тебя интерес к этим играм.

— Раньше был… хотя… нет… его не было. Я не особо любила играть в многопользовательские игры, когда играть в них было не с кем. Эх… помню это время, одинокое и пропитанное той скукотой. Даже как-то непонятно это вспоминать, где я могу сейчас это почувствовать в себе.

Не один раз сказав про саму полку, как и про другие игры, на той полке было поистине множество различных для разных жанров и дисциплин игр, что удивило меня, что она в них играла, что они вовсе находились в ней, когда они были предназначены на двух или больше игроков, где не сложно себе ответить, что других прочих друзей или людей, которые захотели с ней играть, не было, если не говорить, что она могла играть в них со своей бабушкой, которой бы самой могло не нравится в них играть, — сами понимаете, какой у них интерес, им не до того, чтобы играть в то, в чем они слабы.

— Вижу, у тебя и в правду много игр, можно поинтересоваться, с кем ты всегда играла в них?

…

— Я же тогда сказала… к сожалению, ни с кем.

…

Вот так кратко, никак не убирая свою улыбку, она мне ответила, когда в такой момент она точно бы загрустила, когда для нее такой острый вопрос всегда оставался нелюбимым, чтобы вспоминать, что она купила их ради того, чтобы в будущем играть в них со всеми друзьями, которых она бы точно завела… но в ее якобы уже большом потенциале, в простом виде дружбы на данный момент, и, может, как и в самом будущем, останется вместе с ней один человек — это и есть тот, кто спросил ее об этом, дав об этом подумать.

— Это уже не так печально, когда я тогда верила, что смогу сыграть в них со всеми, сейчас я взяла ее в руки и знаю, что могу ее поиграть хоть с каким-то живым человеком)

…

Я также не остался без собственной улыбки, но ко мне быстро пришел другой вопрос.

— А ты что? Ты играла с мертвыми?

— Ну не в том же значении, чтобы в прямом смысле слова об этом говорить!

— Уже понял. Это странно звучало. Я хотел спросить тебя о другом.

— И о чем же?

— Со всеми… это с кем?

…

— А. Ты про это хотел меня спросить? Тогда это все меняет.

— Ну так что?

— Знаешь, можешь об этом не думать. Это уже не так важно, как начать наконец играть. Я ведь знаю тебя, мистер пожиратель меня собственными вопросами!

— Тоже верно. — глядя на нее, Рикки больше ничего не ждала и потому начала направляться отсюда в свою комнату, пока я некоторое время смотрел на нее.

…

— Стоп. К… как ты назвала меня…? — до меня это не быстро дошло, и я быстро начал к ней идти.

Сам ответ не был для меня объективным, чтобы дождаться его и чтобы сильно на него надеяться, Рикки верно сказала, — это уже не так собственно, чтобы поинтересоваться, важно, когда то время, успев забыть про него, косвенно шло, а его лучше всего тратить на что-то веселое, позитивное и, несомненно, не скучное, нежели тратить на что-то другое, что казалось пустым, одиноким и скучным. Не ища разницу, она легко ныряла наружу.

Мы вернулись туда, куда и направлялись, — в ее комнату, мы были не на ней не так уж и долго, но будто чувствовалось, что еще как долго, если час для нас — это и есть что-то большее, чем просто, собственно говоря, час, потом полчаса, а за ним и минута, и намного меньше, чем все это, секунда. Больше не придумав другого, что могли бы предложить друг другу, мы легли на ее кровать. Точнее сказать, что это вовсе не было так, как было сейчас произнесено и одновременно сказано — Рикки мягко плюхнулась на нее, распустив свои руки и ноги в разные стороны, заняв больше территории, когда я еще стоял и смотрел на нее. Приукрасив еще сильнее эти слова, она заняла полностью всю свою кровать по вертикали.

— Ах, кроватка ты моя…!

— Ты на ней лежала с самого утра, и когда привстала на часик… кого я обманываю (сказано про время), то уже заскучала?

— Ну конечно! Как же я по ней скучала, чтобы также лечь на нее!

…

Я не мог ничего ей уже сказать против, не долго так лежав, все же она не полностью заняла места, рядом легла (плюхнулась, как только могла) по вертикальной оси, что никак не могла полностью взять всю оставшуюся пастельную территорию. Потому я присел к ней рядышком, сидев на крайнем уголке кровати, ведь только оно было поблизости ко мне, чтобы свободным, ничего не возражая ей, что ей и принадлежало, раз так была рада тому, что вернулась к ней. Мое молчание не долго шло, Рикки заметила, что я, словно застенчиво, сидел не так далеко от нее, однако не так близко, чтобы расположиться, будто она мне этого запрещала, и захотела, чтобы такого не было и, однозначно, не казалось.

— Ну же, сядь поближе, не будешь ли ты так сидеть и играть?

Я ничего ей не сказал, да и не мог, пока она все же перестала лежать, смогла слегка подняться, чтобы позже сесть, скрестив ноги, оставив место для самой игры, и также для меня, которое стало больше, чем до того, как она все заняла, чтобы сесть аналогично, как она села передо мной, скрестив вместе с ней свои ноги. Ту коробку, которую она отдала мне перед ее падением на кровать, оказались в моих руках, затем снова в ее, начав все готовить для того, чтобы начать нашу игру, успев уже открыть собственную коробку, ожидая, когда она сможет окончить.

— Вот теперь этот момент настал, чтобы так спокойно во что-нибудь поиграть! Уж надеюсь, что ты знаешь, как в нее играть.

— Я тогда бы не соглашался с тобой, если не знал, о какой игре идет речь. Простая игра слов, чего тут не знать?

— Я знаю, чего.

— И чего же?

— Своей же сообразительности. Ты будь внимательнее, Кайоши, собирать воображаемые слова и говорить, что они существуют, у тебя нисколечко не получится! Каждое твое действие имеет противодействие, я буду внимательно следить за всем, что ты делаешь! Я легко могу определить фальшивку от подлинности!

— В какой-то мере это я должен тебе говорить.

— С какого перепуга у тебя были такие мыслишки, что я могу сжульничать?!

— Вот с такого.

— Я вообще, между прочим, честная девушка, мне всегда можно доверять и верить!

— Вот сейчас и посмотрим насчет твоей честности.

— А ты что, не веришь в нее? Я не буду говорить, что ты можешь не верить в меня, я могу запросто доказать, что это все не так, в отличие от немногих) — Рикки посмотрела на меня необычно. — Можешь ли ты доказать мне обратное?)

— Давай уже начнем игру.

Рикки не долго продолжала говорить не о том, чем мы сейчас займемся, хотя и была близка по значению своих слов, тот ненужный к началу нашей развлекательного трата времени разговор прекратила, сделав все для того, чтобы мы начали играть. Я могу надеяться на то, что она не сможет так быстро окончится, не узнав, кто же будет лучше, где все будет зависеть от того, насколько твой уровень словарного запаса был превышен или был в лучшем качестве выше простой нормы. Что ж, тот интерес выиграть меня пришел к ней, потому только она имела возможность ходить первой, достав из мешочка, в котором находились все всевозможные для того, чтобы составить слово, плитка, представляющая различный символ кан (например, あ (а), か (ка), さ (са) и так далее — так называется различие между простыми буквами и в японском значении иероглифов или слоговых азбук; такая разница не залицензирована для многократного и безошибочного использования, чтобы в будущем иметь поправки в главах для более объяснительной атмосферы чтения*) разложив их для нас двоих, не зная, что у друг друга было, какие мы имели значимые для составления плитки и что мы могли сразу же придумать, не начав саму нашу уже начатую игру.

— Приступим. Хм… — она начала смотреть на свои доступные плитки и придумывать из того, что имела, подходящие слова. — О! Легко! Дерево! (Всего лишь одна плитка — 木) А что ты на это скажешь?)

— Зерно. (Оно имело больше плиток, чем у нее, можно даже назвать, что примерно больше половины — トウモロコシ)

— Так быстро?!

Она не так быстро ответила тем же, перед этим взяв из того же мешочка те плитки с иероглифами (проще назвать символами кана), сделав ту полоску, куда нужно класть плитки, полной, чтобы придумать и понять, какое слово она могла придумать из всего, что сейчас у нее было. Эта игра будет строится над тем, повезет ли тебе или нет, выпадет та нужная плитка, которая была необходима тебе, чтобы не пропустить свой ход, дав другому противнику собрать больше очков и тем самым победить.

Я уже произнес, что это стало не простой игрой, а новым противостоянием для нас, где каждый хотел показать, что он лучше другого, — не будет это большим и яростным секретом, чтобы его скрывать, что все игры, которые являлись многопользовательскими, всегда будут иметь такой потенциал, чтобы в нас, в наших интересах играть, не просто получая удовольствие от этого, оставалось желание показать свое превосходство, произнести свою победу и потом не один раз хвастаться этим. Сейчас, когда игра не так быстро началась, лучше всего напомнить про саму цель игру, если Рикки хотела меня одолеть и показать свой выигрыш: эта игра, в каком-то значении, была обозначена для развития бесконечного цикла продолжения — мы могли ходить и брать те игровые плитки из мешочка бесконечно, пока они не смогут закончиться, где сложно будет определить победителя, если так представить, не рассказывая про главную цель игры – набрать наибольшее количество очков. Игроки состязаются, располагая свои косточки с необходимыми иероглифами в таких комбинациях и положениях, чтобы получить из этого само слово, которое будет достоверным, наибольшую выгоду от ценности тех плиток, того, что в них было обозначено, и призовых клеток на поле, но в нашем примере, как мы захотели с Рикки, договорившись до дружеского согласия, чтобы было проще играть и без проблем понимать, кто победил, а кто нет: у кого больше было слов на доске — тот и выиграл. Вот так и просто.

Рикки довольно неплохо играла, какой был она не была дурочкой, все же играть она умела, а в них худо-бедно думать. Сходив в очередной раз, доска сумела не так сильно наполниться теми игровыми плитками, создавая множество слов, которые шли поровну того, кто их составлял, Рикки была уверена, что сможет меня не так трудно выиграть, — не хочу что-то еще говорить, она так считала каждый раз, когда мы во что-либо начинали играть на состязание, оде наша борьба могла быть и равной, чтобы всегда не понимать, кто сможет стать победившим, а кто проигравшим, или для меня сухой, когда она быстро проигрывала мне. Она продолжала так считать, однако… а что про меня? Какова моя цель игры? Хочется сказать, что победить, я на самом деле старался победить, когда в этой игре находилась та самая удача выпадения и составления тех или иных слов, но также и собственного ума, чтобы из мало совпадающих плиток, которые были доступны тебе, составить то самое слово, которое Рикки в жизни не слышала и не использовала для общего разговора или общения. И таких слов, чтобы увидеть на ее лице удивление от них, у меня было. И я хотел это увидеть.

— Кныш.

Я был прав. Такое на вид знакомое слово никогда не было ей знакомой.

— Да какой еще к черту кныш?! Я такое впервые слышу! Я же тогда ясно произнесла! Не выдумывать!

— Я и не делал этого, ради тебя даже не думал об этом.

— Это, по твоему, не то, что и называется выдумкой?! Если ты такой упертый, тогда тут же скажи, что это!

— Так называли хлеб на Руси, ну или же, проще говоря, хлебное изделие.

— Мы что, на Руси живем, чтобы знать, что это вообще?! Дурак. — теперь вместо того, чтобы возмущаться насчет выдумки, Рикки начал возмущаться о том, какие слова я составлял.

— Почему сразу дурак? Все слова хороши, чтобы победить.

— Это нечестно!

— Это еще с какой стати?

— Ты слишком много знаешь! Вот что нечестно, особенно того, что ни один нормальный человек бы не захотел знать!

— У каждого свои недостатки. Твой, значит, слишком не знающая ничего голова.

— Не говори так про нее! — она двумя руками начала трогать свою голову, свои волосы. — Она у меня хорошая! Вот не удивлюсь, что ты тогда придумал это слово, а вместе с ним и его значение, и теперь что-то еще доказываешь!

— Просто нужно больше пополнять свой словарный запас, нежели называть все подряд выдумкой.

— Такую ерунду я не буду учить, если есть простое народное значение обычного хлеба!

— И какое же?

— Просто хлеб. Что еще может быть? Есть белый и черный — нечего придумывать другие слова!

— Ты, наверное, хотела сказать, что он бывает пшеничным, ржаным, мультизерновым, дрожжевым и бездрожжевым…

— Хватит уже все перечислять! Вот зачем тебе это вовсе знать…? — она это произнесла тише многих произносящих слов.

— Как можно заметить, для такого особого случая.

— Это просто случайность, не может быть, чтобы ты был готов к каждой!

— Ты знаешь, таких случайностей в нашем мире не так уж и много.

— И сколько же?

…

— Где-то дециллион.

— Это, по твоему мнению, немного?! — Рикки точно не была это услышать. — Это что вообще такое?!

— Математику чтоль прогуливала? Небольшое число, где за ним идет не так мало нулей.

— Я уже не верю твоему многому и малому! Ну, давай, удивляй. Сколько? Восемь? Девять? Десять?…

— Тридцать три.

— Ты издеваешься?!!! — она была, несомненно, шокирована такому числу, представляя столько нулей, которые не помещались в ее сознание. — Мне зачем такое знать?!

— Ну… просто должна знать.

— Ага! Конечно! Еще скажи, что в жизни пригодится...!

— Как видишь, теперь точно.

— Дурак!!!

— Если вернуться к моему слову, как уже успела представить, я его никак не выдумал — это простой случай для случайности, многие слова могут многое означать одно и то же.

— Вот если ты найдешь человека, кто так называет хлеб, а я уверена, что таких никогда ты не встретишь!

— Так ты не сказала, что если найду такого?

— Если найдешь, то… ну… не знаю, допустим, ты будешь прав.

— И это все?

— А ты чего хочешь, чтобы я тебе еще и… — Рикки молниеносно замолчала, поняв, что она только что хотела сказать.

— Ч… что-что мне…?

— Н… н-ничего такого…!!! Слишком многого ты хочешь от этого — вот что я хотела сказать! — она точно не это хотела произнести.

— Ты же так уверена, что я не смогу таких найти, почему бы и повысить ставку? Ты же хотела что-то мне сделать?

— Н… н-ничего я не хотела сделать…! Тебе всегда кажется, что не было на самом деле!

Тем временем, что бы сейчас не произошло, как бы ее возмущенное смущение не оказалось на ее лице, как и на самом теле, чтобы идти к собственному лицу, она не могла отказаться от моего предложения, в котором я был сильно уверен, что я был прав по сравнению с ней, желая разрушить эту построенную из неразрушимых предметов и сцеплений уверенность и доказать мне обратного, выиграв бы в том споре, где я заставил ее пойти на мои уступки, чтобы согласиться.

— Н… ну ладно… — Рикки произнесла это слишком застенчиво, чтобы, не подумав о последствиях своих слов, сказать это. — Тогда… тогда… я сделаю все, что ты захочешь.

…

— Прямо все?)

— Так и знала, ни на минуту не думала о другом, чтобы удостовериться, какой же ты грязный извращенец…!

— В моих мыслях было совсем другое.

— Уже представляю, что!

— Вовсе нет.

— А думаю, что вовсе да!

— Думала, как ты будешь себя называть целую неделю?

…

— Как… как себя называть? — она слегка успокоилась, не поняв, о чем я примерно хотел брать в ее собственное наказание.

— Ага. Такое простое наказание, где нет ничего непристойного или ужасного.

— И… и как же?

…

— Называть себя каждый раз тупицей, когда будешь обязана это говорить, а ты будешь еще как обязательно это говорить каждый минуту, зная тебя, что сама заставишь себя это произносить.

— Ничего себе ты, конечно, захотел! Не думаешь, что это слишком жестоко для меня?

— Что тут жесткого? Будешь говорить правду наружу, это даже лучше.

Рикки поняла, что я имел в виду.

— Да когда ты сможешь превратиться из дурака в… в другого дурака?!

— А есть какое-либо отличие от этого?

— Есть! И тебя это волновать не должно! Дурак!

— Вот видишь, мои мысли думают о совсем другом, о чем ты могла подумать.

…

Для ее понимания, я смог как-то, сам не зная, как, но все равно это сделал, что доказал свою правоту, которая и была правдивой, и никакой другим смыслом. Она приняла это, перестав возмущаться от любого моего слова, ибо я уже устал это видеть и запоминать, хотя она не хотела это говорить, ей пришлось это сделать.

— Может, ты в тютельку и был прав.

…

— Ну если найду все же такого, если хочешь, тогда и…)

— Не смей!!!

Наши споры не могли идти вечно, мы уже успели потечь не по той волне, чтобы все началось из-за одного слова, которое больше не так сильно волновало нас обоих, чтобы остыть, перестать об этом думать и не продолжать эту повторную трату времени на общие друг для друга разборки, чтобы, спустя утраченное время, продолжить игру, когда тот спор, который она точно забудет, я не смогу забыть, чтобы однажды оказаться в нужном времени и месте, чтобы доказать ей, что то слово, не говорящееся на самом деле сейчас в нашем языке, еще имеет значение его произносить. Уже не представляю ее лицо, каким оно может быть, когда моя уверенность окажется правдой и я буду прав, хоть мы и не определились по поводу меня и по возможным обстоятельствам, уже этого не нужно было делать, раз имею такой шанс не одному называть саму Рикки той, какая она по-настоящему есть, чтобы она сама присоединилась к этому, то я был категорически не против. Почему бы и нет? Просто поймите меня и увидите, насколько моя душа будет расслаблена, как это сможет произойти.

…

Продолжая нашу безоговорочную игру, она не была сконцентрирована на том, чтобы что-либо продолжать доказывать мне, чтобы создавать новые цепи того, чтобы начать о чем-то либо спорить, либо давать нашему общению долгое продолжение, которое не было для нас плохим, чтобы так думать и запоминать, каким же он был. Ее цель, пришедшая к ней до начала самой безоговорочной игры, стала сейчас для нее еще приоритетнее, чтобы уверенно победить меня — уже будто не нужно повторять, что такое чувство преследовало ее каждый раз из простой игры со мной за игрой, не желая мне проиграть или проиграть настолько в сухую, что она сможет, как простое дитя, обидеться на меня и на сам факт того, что она проиграла. Мы все больше и больше тянулись за тем мешком, набитым теми игровыми плитками, которых становилось все меньше и меньше, где мы словом за словом занимали новые клетки той клеточной доски, чтобы они скоро смогут закончиться, чтобы посмотреть на нее и понять, что конец первого раунда игры окончился и скоро окажется победитель, когда Рикки приближалась к тому, чтобы стать в ней первичным для нашей одинаковой в это время разминки победителем.

— У тебя хорошо получается играть в нее. — Рикки и в правду хорошо сопротивлялась мне, что я не мог не похвалить ее за это. — Как понимаю, не один раз играешь в нее?

— Тут нет ничего сложного, просто из всех доступных для тебя плиток ты составляешь слово, а если не можешь, то пропускаешь ход и берешь из мешочка несколько дополнительных плиток и так далее, когда ты не сможешь составить слово, которое подходило под эти плитки.

— В твоих действиях я вижу совсем другое.

— И что же? Небось хочешь сказать снова что-то плохое?!

— Может, ради меня ты не будешь об этом думать? Если убрать из головы все ненужное, я не такой, чтобы всегда говорить тебе в плохом качестве.

— Значит, это точно что-то плохое! — она будто не слушала меня, что дало мне вздохнуть.

— Всего лишь хотел показать свое любопытство к тому, как ты действительно играла против меня.

— З… значит… не так уж и плохо?

— Каждый твой ход будто казался логичным и понятным, но в какой-то момент ты меня обгоняешь, когда мы делаем одно и то же.

Рикки злобно хихикнула.

— Умение и больше для твоей фантазии ничего — тебе этому только завидовать)

…

— Здесь я могу с тобой согласиться.

— С… серьезно…? — Рикки не могла подумать, что я так легко смогу это принять.

— Ага. Мне остается только и делать, как завидовать, что мне повезло быть таким, каким я сейчас, а не тем, кто сейчас находится передо мной.

— Опять ты за свое, даже сейчас я знала, что ты скажешь какую-то глупость!

— А то, чтобы не знать, как включать газ на плите, — это не глупость? — при любых моих ложных слабостях я имел на них компромат ее истинных слабостей, и это было не одним, что я знал о ней и о тех ее слабостях, из-за которых она готова стыдиться хоть даже сейчас, когда мы занимались совсем другим делом собственного развлечения.

— Ну давай-давай, скажи это еще раз, тебе же так нравится говорить это, нравится обижать свою подругу!

— Тут нет ничего обидного, тебе стоит закончить представлять все мои слова как обиду.

— А что, по твоему суждению, это? Только и умеешь такое говорить, дурак!

…

— Ты права.

…

— Не знать, как сделать простую яичницу…

— Ты точно скоро доиграешься, что тебе никакая наша дружба не спасет от меня, чтобы я…!

— Чтобы что? Ударила той лопаткой по мне?)

— Еще страшнее, что ты можешь только представить!

— О боже, только не той сковородкой! Боюсь-боюсь, аж трясусь уже от страха)

Мои умения дразнить, появившиеся после многих результатов личных наблюдений, которые я произвел, познавая повседневность, в которой я продолжал находиться и буду еще в ней располагаться, дало свои плоды, что то, что я сделал, казалось тем, чтобы начать ее дразнить. И это, принеся то, что должно идти от них, злило ее, успело разозлить Рикки, но не так, чтобы всерьез,: ее лицо становилось от этого смущеннее, когда понимала, что я придуривался над ней, когда для нее это было поводом злобно смущаться на меня. Ее следующим поводом сделать что-то для меня привычное — это снова произнести то, что никогда не перестанет произносить, то свое любимое слово, где ее значение того, какой я был дураком, в тысячу раз больше, чем остальных слов от немногих, кто сможет произнести про меня.

Что бы она не говорила, каким бы я не был, тем дураком, казавшиеся каждый для нее, как и для меня, день, я никогда не был, да и просто значение этого дурачества не было помехой для моей любви к ней. Кто сумел понять это, в чем заключалось недвуличная инициатива, тот сумел понять, о чем же я. А так, раз я останусь для нее таким, как я кажусь для нее, останусь дураком, Рикки всегда останется мне той дурехой, которую я не смогу разлюбить, что бы с нами произошло. Тот любовный союз не сможет разрушиться вот так просто. А чтобы понимать, насколько просто — это означало никогда.

…

Когда продолжение игры не стало ожидать собственноручного конца, должен также сказать и не так многое, чтобы сказал, что забыл за такой промежуток времени объяснения произнести. Те действия, которые ей давали засмущаться передо мной, что ей точно не могло нравиться и в это время понравиться, хоть тот стыд останется для нас личным, чтобы больше его не распространять, да и мало кто хотел этого или думал над этим, что и она привыкла к этому, но не могла привыкнуть к тому, что я все продолжал и продолжал это делать, дали ей новый случай любыми способами отомстить мне, не представляя увидеть, что будет на моем лице. Стыд — вот что хотела у меня увидеть, но и сама Рикки, и сам я не знал, сможет ли это оказаться на моем лице. Мы не знали этого, однако ей никто не запрещал в это надеяться. И она надеялась.

И все это точно было сказано не просто так. Признаться бы, что та месть могла оказаться в любом месте, что мы бы не делали вдвоем, она окажется сделанной… не осознавая еще, что она так быстро сможет прийти. Она вот так, сама того не ожидая, что она может оказаться возле нас, пришла. Дело в том, что уже было сказано, что первый раунд скоро закончится и вскоре покажет самого победителя, того, кто собрал больше очков… ведь именно сейчас, всю игру играя лучше меня, не побоюсь назвать это простым везением, чем настоящим использованием собственным умом, чтобы она знала больше, чем просто человек, Рикки начала раз за разом, не давая мне нормально сходить, ставить игровую плитку за плиткой, составляя при этом слово за словом, что приводит к тому, что сейчас и казалось на самой заполненной доске. На ней не осталось больше ни одного длинного места, чтобы добавить любого смысла слова, чтобы оно смогло вместиться, что уже было маловероятным. И не сложно понять, что последний ход совершила никто другой — лучше сказать, никто другая, как она. И, для ее счастья, собрать больше меня слов, чтобы победить меня.

— Вот видишь, я не настолько глупая, чтобы ты всегда об этом думал, и даже умнее, что знаю больше слов, чем ты. — она произнесла это уверенно, где ее дух победы пришел к ней. — Тебе пора уже извиняться, что ты успел наговорить мне, и то не факт, что твоих слов хватит, чтобы я могла простить тебя и сказать, что ты мог когда-то сравниться со мной. Просто знай, друг ты мой любезный, я всегда была права, а ты нет) Уха-ха-ха!

…

Рикки всегда умела праздновать свой выигрыш — доказывать мне, что это не простоя для моего мышления случайность, а та самая слабость противника, которая и показалась во все этой игре. Все бы ничего, я никогда не могу быть против ее празднования, ее радостные эмоции — их довольно было редко увидеть, особенно в том, чтобы сыграть со мной игру и вместе с этим выиграть ее… пока она не вернула мне отданному от моей уже не безличной личности нечесть, которая стала смотреть на нее уже не такими глазами, которые многое время, часов, дней и недель не смотрели на ее лицо.

Не так давно она уже успела наговорить многого — кто еще помнит ее посещение тогда в мой дом, как мы захотели поиграть в простую на вид приставку, сыграть в простую на вид игру, где нужно было просто на вид сражаться, где она успела много чего сказать, за что она не могла не поплатиться, не выиграв больше ни одного раунда. Всего только смогла разбудить одну забытую симфонию в моей неузнаваемой натуры того, что давало мне становиться не тем, кем я всегда был. Симфония беспроигрышного безличия. И сейчас, вернув его обратно спустя время, Рикки снова увидела тот безличный взгляд, направленный на нее, где в нем все и так было расписано — он никогда не намеревался проиграть, кто бы не находился перед ним, не давал никаких шансов, даже ей, кто слишком много говорила не о том, о чем нужно.

— Хочешь, чтобы я это сказал? Хорошо. Я сделаю это, если ты сыграешь со мной в совсем другую, но простую игру. Ты ее очень хорошо знаешь, мы в нее успели поиграть, и знаешь также сами правила этой игры. Я ее начну. Трут-ор-Консекуэнсес. Тебе на с.

Это была простая игра города, в которой лишь от одного названия Рикки приняла свое поражение, при этом не участвуя в своем выборе или собственного участия в ней, не хотев повторно, сколько мы сумели в нее сыграть, сейчас оказаться в месте, чтобы опозориться, не оставив ей ни единого случая для шанса вернуться в саму игру, что-либо сумев ответить мне в ней.

— Никогда!!!

Она, веря в себя сильнее, чем много времени назад, не собиралась что-либо мне доказывать в том, в чем с ней нет равных, но никак не хотела не доказать мне собственное превосходство в том, в чем она может равняться и где она уже вела сейчас со счетом ноль один. У Рикки был всего лишь один план — до конца завербовать меня повторно сыграть со мной, веря также, что я смогу дважды ей проиграть, раз смогла выиграть меня, как она была готова сказать — не почувствовала меня, что точно бы усилила свою выигрышную позицию, сделав себя еще радостнее, увереннее, а меня, по ее мнению, как раз наоборот всего, что она будет чувствовать.

— Если хочешь доказать мне обратное, тогда бери реванш!

— Еще как с радостью.

Помните еще про ту симфонию? Ее не было так много, чтобы просто показаться, слегка напугать ее и также просто выйти из меня, вернув привычного меня, который многое время был с ней и будет еще таким же быть. Я не говорил так многое про нее, про то, что проявлялось во мне, оно приходило лишь в особый случай того, чтобы не в больших количествах прибавить все свои божьи возможности к тому, чтобы показать свои истинные умения ко всему, что я умею. Я не зря про нее говорю, она пока что не может раскрыть саму себя, какой бы она сейчас не была такой большой, чтобы казаться, что это его максимум. Всего только один из ста процентов мощи, что успело уже за все это время показаться. Страшно даже представить, если оно сможет повыситься и сможет выйти вновь… в нем уже не будет ни капли жалости к чему-то. Эта боль всего, что я смог пережить в своей жизни: боль того, что все потерял, боль собственной пережитой смерти, которую я смог ощутить, что она, не мгновенная смерть, стала не такой уж и страшной вещью, чтобы ее преподнести любому или же нужному для такой резкой причины смертному. И жестокость будет первее всего, чтобы им воспользоваться. Ну да ладно, не нужно уже что-либо говорить, каково будет будущее к тому, чтобы его отпустить… и не пытаться, чтобы его вернуть. Будущее еще наступит… а сейчас, не отводя что-то первоначальное за задний план, я говорил про тот страшный цикл симфонической песни не то что собственного, как безличного садизма и для такого же безличия жестокосердия.

…

Я многое сказал, что казалось слишком неравномерным к чему-то настоящему, я никогда не мог превысить свои истинные умения выше самой Рикки, причинив бы ей личный для такого характера или моего же страха, что такое может произойти, вред или моральный ущерб — все это сплошные предупреждения не к ней, а к тому, что может произойти, если это сможет довести меня до этого, что и мне, как и многим, кому окажется такой страшный шанс встать передо мной и переступить черту от безобидного к немногому, что с ним может случиться. Лучше это, конечно, не представлять, у нас тут, по большой части, летний позитив, а не распространение моих будущих планов, которые, что бы меня, как и Рикки, не ждало в будущем, смогут к нам обоим прийти.

Без лишних уже слов про это, что можно отложить на потом, на очень далекий потом, чтобы к нему не так быстро суметь вернуться, лучше всего, что я могу продолжить повествовать, — это, безусловно, про наше настоящее, чем что-либо кроме этого. Мне не было ничего говорить про это, продолжать то, что уже закончилось в раздумьях и рассказах, как мы бы не соревновались, как бы та симфония не приходила ко мне, она никогда не была больше, чем просто мирный показ самой Рикке, что с ней никогда не произойдет, если она сможет иными способами его призвать — просто знайте, что собственную любовь я не смогу и пальцем моего нечеловеческого существования тронуть. К счастью, она принимала все это не так, как мог бы каждый воспринять, сквозь все это мы будто забывали наши споры и разговаривали спокойно, как простые друзья, которыми мы, по нескрытой от нас информации, были.

Не долго рассуждая, тот реванш давно начался, чтобы о нем говорить. Он давно начался, как уже приближался его не конец, как можно было подумать, а приближение к большому, чем завершение, а потом, после него, и само то, о чем можно наконец подумать.

— Ал-ко-ност. Во! (Это слово весило нескольких многих игровых плиток — アルコノスト) Такое слово точно есть!

— Удивлен, что ты такое знаешь.

— Почему? Все же не верил, что я тогда говорил?) — она говорила о том, что тогда говорила мне о своих знаниях, которые, по ее мнению, были выше моих. — А… а что это означает?

— Если ты знаешь, зачем тогда спрашивать? Ты же у нас всезнайка) — я не упустил шанс сказать это.

— То, что это слово есть, я уверена на миллион процентов!… Только не могу вспомнить, что это вообще.

…

— Это птица с женской головой. Полуженщина-полуптица.

— Ну и мутантище, ужас! Кто мог до этого вообще додуматься, чтобы такие представить и назвать?! Как я вообще смогла до такого слова додуматься?!

Чтобы понимать, как шла наша повторная игра, которая никак не была тем, что мы пару многих минут назад играли, мне бы пришлось много показывать и рассказывать, как все шло, показывать каждый наш ход, как не только она часто пропускала собственные ходы, так и не придумав из того, что имела, необходимое слово, чтобы позже самой сходить и не дать мне заполнить доску, однако для этого, рассказывая это вновь больше, чем нужно, у меня уже не было такой необходимой нужды. Мне ни к чему говорить то, что и так шло превосходно — мы просто тратили время так, как мы по большой части нашего развлекательного часа или, вероятно, больше, чем просто час, хотели и точно собирались потратить. Оно шло, бывая, рассказывая вне игры что-то, только это и есть, что называется проводить время с теми, с кем никогда не сможет стать скучно, несмотря на то, во что мы могли играть, и как бы мы не тратили свои силы на нее, чтобы выиграть.

Надо понимать, что эта игра не была той, которая успела завершиться не в мою пользу. Рикке не могло всегда вести, я успел тогда сказать, что это игра и была той общей для некоторых лиц удачей, поможет ли она тебе и нет — и в этом реванше, когда она была нужна ей, она не захотела ей помочь. Помочь той подруге, которая наглядно сейчас проигрывала мне, хоть с моей точки зрения так и не казалось, что так и не было, то, насколько в той доске было большинство моих собранных из собственных букв слов, но это дало быстро описать, не разглашая подробности того, как это происходило, саму продолжительность игры, которая благополучно, как бы она не являлась быстрой для этого, завершилась… только уже не так благополучно для нее. Не так уверенно и радостно для самой Рикки. Для той противницы, сидящей возле меня, которая проиграла мне. Доска полностью наполнилась нашими словами, что стало означать, что, подсчитав наши личные слова, составленный нами, я сумел выиграть.

— Я победил. Спасибо тебе, что дала мне реванш. Я принимаю твою любезность и благодарен тебе за эту возможность. — я не забыл ее поблагодарить за это, что дала мне шанс отыграться, вместе с этим слегка поиздеваться над ней.

— Тебе просто повезло!

— Ну не начинай)

— Ты сам погляди! Что я бы сделала с такими плитками?! Максимум собрать все в единое и назвать все это… ну… й… ъыъ.

Создавая что-то невообразимое, вместо того, чтобы ничего не сказать, Рикки захотела создать новый для того, чтобы существовать со всеми другими символами, иероглиф, который означал бы новый смысл чего-либо, произнеся его так, как у нас, в других культурах, назывался твердый знак. Она не подумала над тем, чтобы что-то придумать, сама дала новый повод услышать произносящий в ту же секунду, пока она ничего не смогла понять, мой смех, которого не было уже долго — почти час. Я никогда не смеялся просто так, сказать бы проще, я ничто не могло дать мне того ощущения смеха, как она, ведь именно Рикки дала мне с помощью своей нелепости и того, что было, наверное, только мне смешно, засмеяться, не забыв предупредить собственных хихиканьем, которое быстро переросло в большой для меня хохот. Рикки сама это поняла и не сказала ничего моему смеху — она просто не смогла его остановить, что бы она не сказала, и просто почувствовала собственный стыд, не забыв самим собой засмущаться от того, как я смеялся и по какой причине.

— М… можешь повторить, как ты так хотела это назвать…?) — еле сдерживая смех, чтобы что-либо произнести, я хотел снова это услышать.

— Не дождешься, пока твой смех не закончится!

…

Он прекратился. За одну секунду я смог не только его убрать, но и вернуть то лицо, которое было раньше.

— А потом можно?

— Нельзя!

Она обманула меня.

…

Рикки сумела выиграть меня, затем сумела проиграть мне, но того чувства проигрыша было больше, чем выигрыша, чтобы уже забыть его, как он чувствовался, бог знает как забыла, что тогда чувствовала, когда выиграла меня. Безусловно, мы не могли закончить наше соревнование двумя раундами, сделав общий счет ничьей, Рикки определенно не хотела смириться с тем, что могла мне проиграть, очень сильно мечтая о том, чтобы она сумела выиграть, нежели я. И мы, не дожидаясь новых «комплиментов друг к другу», быстро начали третий раунд, но, как бы я уже не старался что-либо про нее сказать, что бы там не смогли произойти, и насколько она может отличаться от всех, которые смогут еще произойти, вынужден сказать, что это уже не так важно, настолько, насколько было первый раз неважно, говоря про вторую игру, а затем про следующие.

Не говоря уже ничего про то, насколько будущие игры были равны, чтобы быть в замешательстве, чтобы на первых секундах не определиться, кто же победил, а кто же обидно проиграл, оказавшись в проигрыше, мы сыграли еще две игры, сыграли еще два раунда, как по значению зебры — следующую игру выиграла она, затем и я. Рикки выиграла ту начавшуюся третью игру, пока следующую выиграл я. Они шли не так долго, как те, которые и казались длинными, глядя не в сами игры, в которых было много чего интересного, что не шло в подробные разговоры и разборы, чтобы их разбирать, а на то, чем мы смогли заняться в них, когда такого не было в остальных сыгранных моментах нашего неразлучного со временем пропавшее ожидание.

Это не так быстро закончилось, чтобы истратить силы думать над тем, чтобы наконец победить. Все продолжая играть в нее, в ту игру, в которую она сама захотела сыграть, услышав также мое положительное мнение, чтобы самим поиграть в нее, мысли о том, чтобы победить, уже не казались главной частью того, во что мы так упорно и старательно играли. Как по той поговорке говорилось: если мы что-то захотим больше всего, то мы сможем это заполучить, если мы будем для этого стараться, — но в этом случае, если что-то мы оба хотели больше всего победить, — мы попросту потеряли желание доказать друг другу, кто же может являться тем самым победителем, больше не думая над тем значением, которое могло бы дать нам выигрышную роль, чтобы ею показываться и хвастаться в неопределенном количестве, где его больше не будет. Для нас, по обоюдному согласию, не собираясь останавливаться на ничье, все же в глубине души, чтобы не говорить это каждому, чтобы Рикки смогла это сказать мне, чтобы я смог это сказать ей, что третий вариант того, как могла бы завершиться игра, все-таки пришел к нам. Пришел и не был отказан нами.

Тот третий вариант не был загадочным — это всего лишь на слово признать, что победила наша великая и непостижимая дружба.

Смешно об этом думать, и не только мне, как бы я мог это знать, что сам того не знал, что она, моя подруга, точно знала. Думать, что она, та дружба, что и было тем вариантом, чтобы о нем говорить, могла победить, когда ее не могло уже быть не только во мне, но и в самой Рикки. Не было, чтобы назвать его не так, какой он есть, а чтобы произнести именно его вместо того, чтобы назвать ее простой, но для нас с таким же простым значением, дружбой.

И снова про это. Снова то, что пряталось в нас, и не скоро сможет выйти наружу. И снова вот так получилось. Вот так все необъяснимо сложилось.

…

…

Эта игра, спустя нескольких ее продолжений, спустя время, которое мы тратили на него, точно окажется проведенным не просто так, нам обоим успела надоесть. Успела каждому из нас: и мне, и самой Рикки, надоесть в нее играть, сыграв в простую развлекательность, состоящая из собирания слов, безостановочно ровно четыре раунда, шедшие настолько близко и напряженно, что успело затянуться на большое время, и как бы для меня не так сильно, как еще сильнее для Рикки, чтобы сказать, что она сумела вымотаться. Играя в одно и то же, что в каком-то плане и менялось в разнообразии, — нас все равно это не так уже интересовало, чтобы собрать все свои оставшиеся силы и все же найти победителя. Увы, нам обоим уже не было так интересно узнать, кто же заслуживает победы, кто окажется в месте, который имел право хвастаться, а другой, ничего не говоря ему, слушать это. От чего-то каждый сможет устать, что это бы не было, каким бы это что-то не было легким или развлекательным, веселым или увлеченным, и сейчас это не было не то что усталым, а просто уже неинтересным, чтобы продолжать играть в ту самую игру.

Мы лежали на кровати, мы оба не хотели снова сесть, скрестив также свои ноги, и сыграть еще в одну игру, пока те оставшиеся плитки, по которым нужно собирать те слова, на играющей доске валялись возле нас по всей кровати, как и на самой ней, так и другие плитки, которые находились в мешочке, оказались разбросанными в каждом углу кровати. Все было разбросано, мы оба смотрели наверх, на сам потолок, где, кроме него, не было что-либо другого, в наших лицах, как и в самом теле, не было никакого желания навести порядок и начать постепенно новый раунд. Его уже не было, хоть не заставляй нас, мы оба ничего уже не стремились сделать.

— Что-то она быстро надоела. — Рикки первая, что что-то сказала после той тишины, когда мы ничего не говорили. — Я думала, что это все затянется еще чуть подольше. Ах… — после завершения она устало вздохнула.

— Для тебя больше полутора часов это быстро?

— Да какой. Максимум час. Не может быть, чтобы вот так…

Повернув свой взгляд на часы, Рикки поняла, что я был прав. Прошло вовсе не ее желанный час, как бы ей не казалось так, а намного больше, чтобы это число все ближе и ближе подходило к двум часам того, что мы просто играли и ничего не делали, не вставая из ее кровати, не отходя за это время ни в какое другое место, как не выходить из комнаты вовсе.

— Ч… чего?!

— Хорошо, что не так долго, а то бы так еще беспрерывно час продолжали играть.

— В смысле, не долго?! Я даже не повеселилась за это время!

— Хочешь сыграть еще раунд?

…

— Н… нет.

— Ты же не повеселилась, так почему бы еще раз не сыграть?

— А ты сам хочешь сыграть? По твоему лицу будто видно, что не хочешь.

…

— Нет. Не хочу.

— Тогда зачем предлагаешь? Ну и дурак.

…

— Знаешь… — Рикки продолжила. — На самом деле… я как-то сама даже не заметила, как время смогло вот так быстро пролететь. Говорят, если что-то нравится, то и время будет так стремительно пролетать. Сложно вспомнить, что мы успели сделать за это время.

— Сложно вспомнить все наши сыгранные раунды?

— Они быстро промчались, будто в них ничего не произошло. Их же четыре было? Я жизни не поверю, что ты смог оказаться впереди меня в них!

— Да. Четыре. Ты два, и я два.

— Значит, ничья?

— Ты согласна на это?

…

— Угу.

…

— Тогда пусть она и будет. Ничья.

…

— Кстати, еще про них. — я продолжил. — Даже сумела забыть про все наши споры? А я еще помню, как ты не знала простого слова)

— Вот только это дает мне вспоминать, какой ты дурак!

— И как не знать, что такое кныш?)

— Дурак! — находясь ближе ко всем своим подушкам, Рикки смогла дотянуться до одной, чтобы позже слабо кинуть в мою сторону, в котором шло небольшое собственное хихиканье. — Лучше бы предложил новую игру, чем смеяться от этого!

— После этой игры как-то больше не хочется играть в такое.

— Я тоже соглашусь с тобой. Я устала думать.

— У тебя случаем мозг не смог перегреться?

— Вот только не начинай это снова!

— Почему сразу не начинай? Я переживаю.

— Это что-то выглядит на собственные переживания! Я устала думать не о важном! Слова это и есть слова, но чтобы подумать о том, что кажется нужным, — это другое дело!

— Пример?

— Ну… то, что точно будет сказано не зря, что точно будет для нас важным или необходимым.

— И какая это может быть игра?

— Сама пока что не могу придумать. Нужно подумать…

— Тебе не стоит этого делать. На всякий случай.

— Дурак…!

Как бы она не возмущалась, даже сейчас у нее не было никаких, как и простых, чтобы сыграть что-то в простое, где не будет ничего сложного, чтобы не принимать свои силы, как и других в своей голове идей, чтобы начать собственное негодование с новой минуты, в котором мы будем чем-либо заняты, чтобы в ней сказать хоть что-то, чтобы не слышать нашу тишину, от которой может стать нам неловко, что она вовсе оказалась возле нас. Но она, так и не придумав ничего, что могло прийти бы на ее голову, как и на мою, при этом ничего не говоря, быстро замолчала. И начала тикать та самая тишина, которую Рикки хотела убрать, что у нее, к сожалению, не получилось. Она просто тикала секундой за секундой, где мы не могли ей противостоять, чтобы что-либо сперва совершить. Сначала встать и начать что-нибудь делать.

…

…

— У… у меня есть идея.

Все же, не тратя это время впустую, которое шло дольше, чем можно ожидать, пока наше молчание шло и будто не хотело останавливаться, та идея, сказанная в мою сторону, оказалась не такой уверенной, чтобы произнести мне, отчего она слегка сумела засмущаться. Я видел много раз, какой она бывала, — я про ее смущение, оно бывало множество видов, и то, что в ней было, не тем, чтобы она казалась возражений или нелепой… раз мы понимаем это слово как что-то стыдное для романтизма… это и было тем самым смущением, от которого она готова в ту секунду покраснеть.

— Ты… т… ты не против сыграть в одну игру…?

Я посмотрел на нее, как она посмотрела на меня, Рикки неловко это сделала, когда я удивился тому, почему оно, ее покраснение, смогло прийти к ней. Сколько бы она не смущалась, то покраснение, посмотревшее на мои глаза, было действительно истинным покраснением, чтобы засмущаться. Ее намерения являлись не такими, каким я бы помнил, а много знал, отчего ее лицо могло покраснеть и каким фактором, но сейчас я не мог предположить, что в ее голове могло происходить. Это была небольшая загадка, которая ставила в тупик… не представляя, чем… чем она в действительности захотела заняться, когда мы были вдвоем… больше никого нет… и нас никто не побеспокоит…

Что-то тут было точно не так. И меня это слишком сильно смутило.

…

— По твоим намерениям сказать это, хочу предупредить, что мы еще несовершеннолетние.

…

…

…

— Ты… ты… т… т-т… ты издеваешься?!!! Как это вообще могло прийти к тебе на голову, чертов развратник…!!! — мне предположение было еще как не близко к этому, ей точно расхотелось находиться рядом со мной, не зная, что я могу сделать с ней, и как она уже успела придумать себе в голову. — Я уже чувствую, как ты готов к этому…!!!

Рикки, на самом деле, после этого, опасаясь меня, привстала и слегка, все еще находясь на кровати, начала ползти назад, подальше от меня, еще сильнее засмущавшись в мое направление глаз и самого лица, где на нем, на собственном лице, находился не только само оно, как и сам мой рот, который точно сказал не то, что должен был сказать.

— Значит, не угадал. Раз в год и глупость могу произнести, с кем не бывает. Так во что ты хотела поиграть?

— Уже ни во что!!! С такими глупостями это максимум сыграть, сколько ты сможешь пережить удары по сковороде…!!! — Рикки все же помнила о том, что было намного эффективнее, чем простая кухонная лопатка.

— Да ладно тебе, Рикки. Говори уже.

— После того, как я узнал, кто ты на самом деле?! — ее развратные мысли обо мне не могли быстро уйти, как они стали еще больше, что я смог это сказать.

— Ну прости, тогда мне стоит меньше открывать свой рот.

— Лучше стоит тебе вообще проглотить собственный язык!!!

— Физически это невозможно.

— Я тебе это легко устрою!!!

— Пожалуй, откажусь. Мне его жалко.

— А мне его еще как нет!!!

Как бы это не звучало развратно, во мне не было этого, но, глядя тогда на нее, все еще лежав, где никак не сдвинулся, у меня не было никаких идей, чтобы себе сказать, что же она, по правде говоря, сумела себе напридумать. А оказалось намного проще, чем верить ее лицу, которое могло показывать все, что только хотела. Я вернулся к предыдущему своему вопросу — они все были одинаковы, чтобы повторить.

— Раз ты так спросила меня об «своей одной игре» и раз это не то, о чем я думал, — и да, я еще буду тысячу раз винить себя, что смог подумать над этим. Но все же… если не то и другое… что это тогда? Не могла ли ты повести себя так, потому что просто могла?

Говоря многое про саму ее и про ее умения, которые все же имелись внутри нее, Рикки не могла вот так быстро поменять свои эмоции к тому, что ответить мне. Те уже услышанные собственными ушами мои слова, где в них шло предупреждение, а не действие, не скоро могут уйти в ней, которые оказались вовсе наоборот, подсчитав их как за действие, нежели предупреждением, дающие ей крикнуть: «Какой же я суммарный человек, любящий неодушевленную пошлость». Она со всем, что было на ее лице, вернула то смущение, когда в первый раз захотела сыграть со мной простую, но искреннюю игру. Для моего удивления, каким бы сейчас оно могло быть, Рикки смогла не до конца успокоить себя, однако это хоть что-то, чем попросту ничего.

— Как… к… как насчет сыграть в правду или действие? Мне кажется, что эт… это хороший шанс узнать больше друг о друге, а не то, о чем у тебя точно забита чертова голова!

…

— Ты еще глупее, чем все это время казалось.

— Думаешь, что ты не лучше после того, что ты хотел предложить?!!! — она сама не дала мне забыть о том, что мой язык сумел произнести.

— Я и не предполагал, просто предупреждал. — я дал ей это понять, и если все равно не поймет, то повторю и еще раз, и еще раз, когда до ее головы сможет дойти это.

— А я думаю, что это одно и то же! Сначала предупреждать, а потом действовать!

— По большей части это еще как не так, а по другой части, если захотела сыграть в эту игру, ты просто хочешь узнать все мои секреты.

— Вот теперь я и захотела узнать, что находится в твоей пошлой голове!

Мне сложно объяснить, как, не меняя себя и то, насколько она была смущена после всего происходящего, она все еще хотела сыграть со мной в простую игру, которая никогда к нам не приходила в голову, но могла столько в нас изменить, как само понимание друг к другу, чтобы, спрашивая то, что мы должны ответить, являлось поистине хорошей концепцией того, чтобы узнать друг друга лучше — правда или действие. Ее правила просты, они точно раскроются в будущем, так что дождаться их будет куда проще, чем старательно вспоминать.

Мы быстро все убрали — я не правильно выбрал число, чтобы назвать его множественным, все это время самостоятельно убирая все, что мы успели разбросать, Рикки не сдвинулась с места, когда, также сев, как всегда сидела, скрестив ноги, а вместе с ними уже и сами руки, на ее лице уже было противоположное к улыбке значение, что не было грустью, а простым продолжением личного же смущения, назвав это слово уже рекордно за одно большое словосочетание, чтобы представить для вас иллюзию, что абзацы и текст — это просто для красивого понимания и обычной красоты. Я ничего про это не говорил, я легко это смог воспринять, понимая, что она не сможет так просто забыть, что я якобы захотел с ней заняться, убрав все до конца, я аккуратно положил на пол, чтобы все это не мешало нам в будущем, особенно сейчас, когда нас ждал совсем непонятное, чтобы понимать, что же с нами будет.

Но сперва, чтобы что-то начать, чтобы потратить наше общее время как-то по-другому, что я не мог продолжать смотреть на нее такой, будто она вообще не менялась, сидела как статуя и никак не реагировала на меня, но могла поворачивать на меня глаза. И если вы хотите понять, как ее лицо по-настоящему выглядело, которое без остановки смотрело на меня, то примерно так: >:(

— Я понимаю, что так все неловко вышло, но… может… ты перестанешь так смотреть на меня?

…

Рикки не ответила мне, словно хотела назвать снова простым дураком и все, однако так и ничего не сказала. Для многого понимания, как бы все продолжилось, это точно бы недолго могло тянуться, но сейчас, не желая столько ждать, я просто тяжело выдохнул.

— Знаешь, каждый человек может сказать не то, что хотел этим сказать, хотя… раз все идет к этому, то…

От всего ужасного, от всего того, что Рикки молниеносно услышала, ее мозг в прямом смысле слова сейчас готов был взорваться от того, что она сейчас смогла не то что услышать, но и понять, что… что я имел в виду. Ее лицо уже не спасти от того, что оно стало полностью краснее всего, что вы могли бы не видеть в своей жизни, что я бы не смог увидеть в своей жизни настолько яркого оттенка красного, когда сейчас этот оттенок находился возле меня. Я уже не мог отмазаться, что я хотел этим сказать, я уже сам понял, что только что сказал.

— Ой.

— Ч… ч-ч… что ты сейчас…?

— Тебе это показалось. Это не то, о чем ты подумала.

— Р… р-раз все…

— Я больше не открою свой рот. Обещаю.

— И… и-и… идет…

— Клянусь, чем только могу.

— К… к-к… этому…?

— Ну все. Пожил и хватит.

Я уже не мог представить и даже улицезреть, как оставалось пару последних секунд, чтобы ее голова могла взлететь от такого большого скопления появляющегося того, что в ней возрастало и не останавливалось. Я хотел бы как-то исправить, только правильным считалось лишь одно — отрезать по ее приказу, хоть она велела сделать не это, а по какой-то части совсем другое, собственный язык, и выбросить его куда подальше, нежели просто его заглатывать.

Я уже чувствовал, как из-за одного неверного движения все могло пойти совсем в другие края, чтобы начать мечтать о том, как же тогда раньше как мне, так и Рикке, хорошо жилось. У меня еще оставался последний шанс, чтобы поверить, что никто не сможет отозваться от ее визжания, который мог в любую секунду начаться и привлечь множество внимания мимо проходящих людей, если они, конечно, захотят узнать, в чем происходит дело и что вообще происходит.

— Д… давай-ка мы забудем про все это и просто…

— Все к этому идет…

…

Она смотрела на меня, произнесла зацикленно, как зацикленная, будто не слыша меня, а также не видя, я повернул голову в другую сторону, чуть в право, пока Рикки все еще продолжала смотреть туда, где находились тогда мои глаза. Они, в какой-то момент гипотезы, ушли в свое сознание, где проще его назвать гипнозом, нагружая все сильнее и сильнее собственный мозг. Я удивился.

— С тобой все хорошо?

— Все… все к этому идет…

Рикки не могла меня услышать, она уже находилась в своем пространстве, где, сколько бы я не пытался, не смог бы ее вытащить отсюда. Она продолжала заполнять этими словами свою голову, никто не сможет сказать, что с ней может произойти, если она не сможет остановиться ради своего же величия и блага. Никакие действия не могли бы дать вернуться ко мне, вернуться в наш мир, и даже те щелбаны, в которых я надеялся, все равно не помогли мне, когда они всегда были слабыми… но… что если воспользоваться тем, что было гораздо сильнее, чем они? Долго не ожидая, не собираясь видеть ее такой, в старом просторечии, чтобы так говорить, я не дал ей щелбан — он бы никак не помог, а то, что я собирался сделать, — это еще как. Прислонив свою руку к ее лбу, потянув наверх с помощью другой рукой средний палец, я сделал ей сильный, чем легкий для прикосновения пальца к ее лбу, ударный фофан.

Он не был таким сильным, но точно бы вернул ей возможность вернуться обратно ко мне, чтобы она смогла увидеть меня, увидеть сам мир, в который вернулась и не должна вообще из него выходить. Слегка потеряв равновесие от удара, где, повторюсь, та сила не была большой, Рикки, отчасти от физической силы, сделавшей на ее лбу, слегка повернула голову назад, затем снова вперед, как тут же, для моего счастья и спокойствия, которое могло быть еще больше, если это не сможет повториться, она наконец очнулась, как она смогла убрать тот пустой взгляд, не видящий тогда ничего, как смогла пошевелить им, а затем посмотреть на меня, вернувшись обратно в прежнее положение времени и нашего настоящего.

— Рикки?

— К… Кайоши?

— Это ты?

— Это я?

Я не понимал, вышла ли она до конца от своих мыслей или все же этого было мало, мне нужно было о чем-то ее спросить. И выбор не был таким большим, что могло прийти мне на ум, что точно не могло быть тем, чтобы позже начать еще сильнее жалеть и просить большого, благословенного от нее прощения.

— Что ты больше всего любишь делать?

— Л… люблю делать…? — Рикки еле-еле отвечала мне, что казалось, что ей нужно время, чтобы вспомнить, где она, кто она и как сейчас она.

— Да-да. Что именно?

— Я… я… люблю…

…

— Люблю называть сидящего передо мной извращенца дураком!!!

— Вот теперь я тебя узнаю. — в то же мгновение, спустя некоторое время затишья, на ее лице появилось то, что было отчетливо мне знакомо и за долгое время появления этого привычным, что не могло меня не обрадовать.

К счастью, это не долго шло, то, что сейчас произошло, как и всему, что бывает неожиданного и необычного, есть для этого небольшое объяснение, как и тому, что сейчас успело произойти. Видите ли вы: в том взрыве мозга, в котором пришел предел всего смущения и ненужных для нее мыслей, наполняющую каждую миллисекунду, Рикки попросту, как бы это ни звучало, выключилась. Выключилась, как мы выключаемся по ночам. И слава Богу, ведь вместе с этим выключилось то, из-за чего это могло случиться. Проще сказать, она легко подзабыла о том, что я успел наговорить, — это можно назвать резкой очисткой собственной памяти от мусора или той угрозы, пришедшей к ней в ту минуту, чтобы она проникла к ней. Даже сейчас, не понимая, как мой язык сам стал править над самим собой, не управляя им, чтобы его остановить, то, что произошло несколько минут назад, не говоря про другое, что могло быть в сохранности в ее памяти, действительно вылетело из ее головы, не представляя, как ее желание сотворить со мной, соединяя вышесказанную сковороду, могли бы быть осуществлены в реальность, если Рикки смогла как-то, сам того не осознавая, как оставить напоминание моих слов, если та чиста ее головы прошла не успешно.

— Мы… мы же хотели сыграть в правду и действие? — помня то, что она хотела сыграть со мной, она еще раз это спросила, не понимая, спросила она меня тогда или это казалось простой галлюцинацией.

— Все верно. Это мы и хотели сделать. И я, разумеется, хочу очень сильно поиграть в нее.

— Очень… сильно?

— Да-да. Все так и есть.

— Если… если ты так хочешь в нее сыграть… то… не будем тогда медлить. Приступим!

Я сам не мог сейчас поверить в это, да и оказаться в том месте, чтобы это представить, что она в буквальном смысле слова забыла то, что нагрузило свой мозг, когда в прошлый раз она смогла отключиться, — я снова про то, что случилось тогда днем, пока сейчас все было вовсе наоборот, и даже в какой-то части, по-другому. В ней не было видно того, что она якобы показывала вид, что ничего не помнила, — она не помнила, что дало этому случиться, но помнила, что я тогда сказал, отчего само смущение пришло к ней, когда то выключение дало это ослабить, чтобы об этом говорить и продолжать разговаривать. Вот честное слово, каким бы я не был вундеркиндом, умнейшим парнем и сильнейшим из всех, кто проживал в измерениях, я, как все, не смог ничего понять, что сейчас произошло, когда я уже не хотел это понимать и начать наконец играть в эту повседневную игру. Меня не могло не радовать, как уже говорил, что даже быстро перезагрузившись, она осталась той Рикки, о которой я всегда знал. Любимой до последних лет, а после них начать еще больше и сильнее любить.

И мы, спустя время, которое так безжалостно потратили, чтобы уже жалеть, что потратили именно на это, подошли к тому, чтобы начать ее. Начать саму игру. Мы больше не думали о том, что не было связано с ним, потому оно спокойно началось.

— Чтобы было все честно, пообещай не врать и всегда отвечать мне правдой или делать то, что мы будем просить друг друга.

— Я в случае не заключаю договор с дьяволом в его же рабство?

— Дурак, сказала же ведь — чтобы все было честно! Хватит уже себя проявлять как настоящего дурака, будто готов врать мне каждый вопрос…!

Сколько бы она меня так не называла, настоящим дураком для нее я не казался, для нее такое значение, как простой дурак — я вовсе не был похож, как бы я не поглупел или не казался глупым. Рикки это понимала, но уже так сильно привыкла меня так называть, что, все больше и больше произнося это, я остался таким для нее. Совсем другим и, наверное, сделав новое открытие, из всех дураков, любящим дураком, который был особеннее многих. Спросить бы ее, каких же именно.

…

Я прекратил эту шуточную натуру и начал вести себя так, каким я всегда был. Все же эта игра держится в правде и в самих выполняемых действиях, где без них никак, ведь она не может построиться в одном выборе — тогда пропадет интерес спрашивать бесконечно одно и то же, где мы не сумеем успеть что-либо сделать, как эта бесконечность закончится, как и наши мысли, так и закончится сама игра. Врать было бесполезно, как я могу ей вообще врать, смотря при этом ей в глаза? В те блестящие прелестным цветом голубого неба зеркало души ее зрачков ни одна большая ложь не сможет попасть, ибо они ее не пропускали, ибо я сам бы не позволил этого. Проникать то, что не нужно, туда, что я больше всего люблю в Рикки.

— Обещаю.

Одного слова хватило для нее, чтобы мой ответ смог ей понравиться и стать окончательным, создав визуальный договор об этом.

— Вот и замечательно! Сейчас начнется настоящая игра! — я не заметил, как наша игра тут же началась. — Итак, начну с тебя.

Не успев подготовиться к ней, к самой игре, мне не нужно было этого делать, кроме того, чтобы успеть среагировать на то, как Рикки уже, не спрашивая меня по поводу этого, начала с меня, что та новая минута началась с того, что она все же начала простую, на вид, для того, чтобы узнать многое, что было скрыто от наших находящихся неподалеку лиц, игру. Она быстро, не спрашивая меня, готов ли я — хотя зачем спрашивать? Пусть она начнется прямо сейчас.

— Что ты выберешь, мой дружочек-пирожочек: правда или действие?)

— Правда.

— Так. Лучше начать с чего-то простого и не такого серьезного. Мы же не будем друг другу говорить глупости? Зная тебя, мне будто в толку это говорить, когда мне уже страшно представить, что у тебя в голове!

— Наоборот. Это я боюсь, в какую выдуманную пошлость ты сумела мне туда засунуть.

— А вот неправда! Мои мысли чище всего в этом мире! — я хотел бы ей возразить, так сказать — возобновить ей то, что она смогла забыть, но лучше я просто внутренне посмеюсь.

— Говори уже, что за вопрос хотела мне задать?

— Если нормальный, то… М… — Рикки чутка задумалась. — Вот я хотела у тебя узнать: позволял ты себе врать своей подру…

— Да.

Она в какой уже раз не смогла договорить, как я ее перебил ответом, не дожидаясь ее слов, которые и так были для меня понятны, к чему клонили и шли к выводу их окончания, не дожидаясь их, чтобы сразу ответить ей.

— Еще так уверенно в лицо еще сказать?! И как ты после этого можешь мне быть другом?! — Рикки слегка обиделась. — Хоть скажи, когда и для чего… :(

— Это было в школе, даже не знаю, что именно выбрать.

— Ты мне не один раз врал…?! — ее обида еще сильнее проявилась на ее грустной улыбке, которая точно отличалась от того, что я видел.

— Все это делалось для твоего же блага.

— И какого же такого блага?

— Я не могу это сказать.

— Значит, врешь!

— Нет, не вру.

— Так докажи! У друга не должно быть никаких секретов к подруге, чтобы сейчас не оправдываться перед ней!

— У этого друга должна быть личная жизнь, чтобы ее не разглашать в подробностях. — Я начал жалеть, что ответил ей положительным ответом, когда многое осталось от ее секретного внимания.

Обычная ложь также, как и со всем, что было в этом мире, не могла иметь одно значение и характеризующий состав — она не могла быть просто ложью, чтобы в глаза врать тому, кому ты готов целенаправленно врать, потому что тебе просто захотелось. Нужно начать понимать, что общее значение лжи всегда будет иметь и второй вариант своего существования — врать ради того сказанного непростого блага. Вся эта история — это процент того, что я вынужден совершать ее, совершать ту ложь, чтобы беспризорно врать Рикке, когда это было в большой значимости необходимо, как бы она не представляла ложь от друга как самое больное, что я смог бы ей сделать — но это было еще как не так, как бы сумел ей доказать это.

— Ты же знаешь меня, у меня никогда не получится сказать что-то тебе с ложью, смотря на тебя. В такие глаза невозможно врать.

— Это что еще за комплимент к своему оправданию…?!

— Сама же напросилась. Говорю так, как на самом деле было и всегда будет. Твое благо — это мое благо сделать нашу дружбу крепче и лучше. Поверь, если врать, то не делая ничего тебе плохого. Если ты говоришь про обычную ложь — то да, врал, а если про ту, которая могла бы что-то скрывать друг от друга — то нет, никогда тебе не врал.

…

Я не успел и половины того, чтобы признать, что моя ложь — это большая любовь к ней, которая не могла так легко выйти и оказаться в ее сердце, чтобы принять это за одно скопление всего, что в нем было, как мои слова подействовали на нее и дали понять, что то вранье — не было таким и больным, чтобы понимать.

— Ну… если говоришь… что ради блага, то… то могу тебя простить, каким ты бы не был.

— Спасибо.

Я ответил на ее вопрос, который был первым, но уже дал понять, что все многое, что не было известно друг для друга, точно откроется не так позитивно, если не сможешь во время доказать, что она не такая обидная, чтобы она была не в том смысле, чтобы по-настоящему понимать. Мы многое понимаем не так, как нам говорят, в таком случае нам нужно всего лишь дать себе шанс подумать поглубже насчет этого, чем просто это принять и остаться без близкого человека. Наша игра не остановилась только на этом, следующим, кому сдалась возможность спросить ее или дать то действие ей, пришло ко мне.

— Теперь моя очередь. Правда или действие?

— Не буду ничего придумать, скажу то, что и ты. Правда.

— А ты мне когда-либо врала? — ко мне пришел такой же вопрос, который также меня интересовал, чтобы взаимно ей вопросительно произнести.

— Так и знала, что ты хочешь меня об этом спросить, поэтому ты ничего не услышишь, кроме как моего большого и уверенного «нет»! В отличие от тебя, мне не нужно стыдиться, чтобы я позволила себе врать в глаза своему другу.

— Я же говорил, что это ради твоего же блага.

— А мне не нужно лгать, каким бы это не было благо. У меня чистое сердце!

— Мир крутится во лжи.

— Там совсем по-другому говорится! — Рикки сама не понимала, о какой грязной философии шла речь.

Она быстро ответила, быстрее, чем создавать новые кратковременные обиды, добавляя в них собственное возмущение, которые могли повториться, когда настал ее черед. Рикки умела это сделать.

— Правда или действие?

— Правда.

— Ну хорошо. Хм… тогда…

В том вопросе не было того, чтобы вернуть совсем не те, как новые ее возмущения, а вместе с ним, наверное, и само собственное смущение, слишком много интриги я создал в предыдущих словах, чтобы сейчас сказать, что такого не было. Таких вопросов, не имеющих большой или интересной информации, чтобы ее подробно повествовать, наша игра шла спокойно и уверенно, мы многое говорили друг к другу, многое каждому отвечали, не пытаясь скрыть истину слов, говоря все четко и напрямую тому, кто спрашивал, когда, каждый раз выбирая на саму правду, пока никто не решился выбрать что-то другое. Эта игра, как бы я не считал, что могло быть ужаснее, чем Рикки могла быстрее того, чтобы самому что-то понять, познать, что я сказал, либо возмутиться, либо ничего не понять, либо попросту засмущаться, чтобы сыграть в нее без капли сожаления, оказалось не так уж и ужасной, чтобы такого представить, — в тот момент, когда ко мне это приходило, приходила также та мысль, где было само понимание, в чем, по-истине, заключался смысл наших вопросов.

Продолжая говорить про игру, я обещал, что ее основные правила и то, в чем заключается ее настоящий смысл, чтобы сыграть, она много раз раскрывалась другим людям, которые решались сыграть в нее не так, как нужно, — сама игра не была виновата такому случаю того, что из-за нее все ненужные секреты или выходили на свет, способствуя негативное влияние друг на друга, или давали не говорить об этом, что и так раскрывало некоторое то, что не хотелось бы раскрыться. Чтобы суметь продолжить ее, продолжить саму игру, нужно всего лишь понимать, как ее не прекратить.

Многие ее начинают или заканчивают с того, что не каждый бы хотел ответить — нужно это понимать, никакие вопрос по поводу «Любишь ли ты меня?», «Готов ли ты встречаться со мной?» и такого же рода остальные вопросы, как и сами в таком значении действия, приближенные к тем вопросам, не дадут того, что могла бы дать эта игра, если играть так, как на самом деле должны играть те, кто готов раскрыть свою любовь к тому, кого ты любишь, сделав так, чтобы тот даже не смог этого заметить. В этой игре не могло быть только романтические правила, просто мы всегда сделаем ее такой, не представляя, что мы могли спросить в другом смысле, чтобы это спросить другого, что точно было бы полезным, нежели это. Мы продолжали играть, эта игра все еще продолжалась, — причиной было то, какие мы вопросы задавали, — они были такими же простыми, как и наши дожидающиеся ответы. Как-то так. Тут сложно сказать что-либо лишнего, ты имеешь вопрос или действие — либо ответь, либо действуй. Хочешь спросить, спроси так, как стоит нормально сделать это, а действие… тут сложно придумать, чтобы отличаться от вопросов.

Шло время, шла также сама она — шла сама незаконченная игра, как вопрос за вопросом шли друг к другу, чтобы понимать, что мы вообще спрашиваем, чтобы самим не испортить наши личные отношения. Хоть та в настоящее время игра много могла показать в дружбе или в самой любви, все-таки, что бы я не говорил, должен иметь лимит того, что можно спросить или сделать действие. Пока не переходя ко второму, когда многое, что я хотел ее спросить, заканчивалось. А когда настала снова моя очередь, спустя многих сказанных правд, я ожидал услышать от Рикки что-то новое, чем простое и старое.

— Правда или действие?

— Правда!

Рикки твердо ответила мне, что дала дольше остального времени подумать, что бы нормального ее спросить, и, думая лишь об этом, нормальные мысли никогда бы не смогли так легко прийти. Это и есть естественный процесс нашего сознания, который перестает видеть нужное, думая сильно об этом, хоть в моем разуме светился ответ, как не создавать задумчивую тишину, оно точно бы сделало то, из-за чего я снова смогу ее увидеть покрасневшей от одного края ее лица до другого края.

…

Пару секунд раздумий дали мне понять, что мои идеи, что бы спросить, были пусты, какой бы не была у меня голова умной и сообразительной для огромных своих умений.

— Что-то уже нет никаких идей, о чем можно тебя спросить.

— Спрашивай то, что ты хочешь узнать обо мне — это может быть все, что тебе не казаться важным, но было им. Не стесняйся, это и есть суть игры, стесняшка.

— Узнать о тебе…

Рикки дала мне подумать что-то о другом, хоть я и думал над этим, я направил свои раздумья под другую сторону, чтобы начать думать. И я перешел к чему-то личному к более личному для нее и для ее занятий, о которых я мог не знать.

— Тогда… какую ты любишь больше всего свою часть тела и почему?

…

Вместо того, чтобы понимать, что мои мысли оказались пустыми, чтобы самой понять, что этот вопрос проще простого, ответив также легко, как его понимать, Рикки точно захотела понять тот вопрос не так, как она уже сама привыкла не понимать, чтобы позже широко улыбнулась.

— Тебя так сильно это заинтересовало…?) — она стала направлять свою руку к телефону, чтобы позвонить в нужный номер полиции. — А как ты думаешь…?)

Она быстро переключила свой мозг в подростковую пошлость. К сожалению, не могу спросить ее, почему так всегда было и что она смогла найти в тех простых словах что-то другое, кроме простой простоты. Сколько бы ей не становилось лет, ее мозги и мысли никогда не росли и не развивались. К повторному сожалению.

— Не будет меня, кто будет с тобой проводить время?

…

— А знаешь, тебе можно дать еще один шанс. — поставив ультиматум, она приняла его, сама понимая, что ее телефон был далек от нее.

— Ты так мне не ответила на вопрос, и по правилам ты обязана мне ответить. Я тебя многого не прошу, к тому же в нем нет ничего, чтобы ты уже подумала не о том.

— А кажется, что еще как просишь многого…)

— Не придумывай того, чего нет. Я же спрашиваю тебя о любой части тела, а не о том, что таится в вашем женском организме.

— А вот это уже выглядеть как тот, что ты хочешь от меня услышать…)

— Я жду ответа.

…

— Допустим, рука. Правая рука. С ней можно делать все, что угодно.

— Что именно и как часто ты это любишь делать?

…

Сам понимая, в каком передатчике ее голова работала, как все обычное на вид, в словах, казалось ей непристойнее всего, чтобы думать, что я этим занимаюсь каждый день, желая узнать, делает ли она это каждый день или нет. Увы, мне приходится этого говорить, раз будет трудно понимать, почему ее пустое сознание, которое не было таким пустым благодаря подростковым нравственностям, и то, что Рикки могла подумать о другом, она снова широко улыбнулась.

— А к чему такой любопытный интерес…?)

Ее продолжение слов, того эпилога, чтобы оповести о его завершению, не долго шел, не имело смысла, чтобы спустя еще немногого, чтобы забыть об этом и продолжить спрашивать друг друга, не дойдя в этом случае до чего-то нового, что не было все это время, мы быстро перестали представлять тот вопрос мне важным и, не доказывая ей, что я на самом деле пытался спросить ее о другом, я не решился на это, когда я не смогу ее переубедить. Мы так долго продолжали, много раз говорили правду, где будто Рикки знала, что ей нужно спрашивать меня, а я не особо, откуда выходило то, что могло произойти, все дошло до того, что спустя время собственной игры не было. До первого и священного для нас, чтобы им воспользоваться, действия. И его выбрал именно я. Тогда был мой черед выбирать, а не спрашивать.

— Правда или действие?

— Действие.

— О, наконец-то, что-то новенькое.

— Потому что ты больше ничего не выбирала, кроме правды.

— Ты лучше бы ничего не говорил, когда сам тоже ее бесконечно выбирал!

— Конечно-конечно.

— Так… дай-ка подумать, что бы выбирать… Хм… А давай… давай-ка…

Подумав, она ухватилась за этот шанс, что не хотела его так легко отпустить, выбрав наилучшее решение, чтобы им воспользоваться на весь максимум, придумав самое лучшее, чтобы позже об этом не жалеть, но не в таком смысле, чтобы сделать что-то плохое, а наоборот, сделать себе приятнее. И она точно знала, как ту приятность получить на своем теле, которое вмиг захотело это.

— У меня вот плечи слегка болят, не зная почему, но хочется, чтобы кто-то сумел их помассировать. С твоего позволения, не сделаешь это? Ой. Прости. Ты и так должен это сделать) Всего лишь избавить от боли свою подругу, не так уж и сложно, Кайоши)

…

Все это время, сидев около нее, как и она около меня, продолжая находиться на кровати, когда она сидела возле конца кровати, где всегда располагались ноги, когда я расположился к тому месту, которое было ближе к подушкам, успев как-то поменяться местами в ходе небольших событий, я спустя время их неактивности воздействовал свои руки, которые помогли мне привстать, а позже и полностью встать из кровати, чтобы оказаться сзади Рикки, которая слегка ничего не поняла, куда я собирался идти, однако в ту секунду, поняв, что она попросила, удивилась, что без возражения или своего негодования, которое никогда не могло показаться, я послушался ее.

— Т… ты серьезно сделаешь это?

— Сама же ведь попросила.

— Но…!

Не успев ничего сказать, мои руки оказались на ее плечах, отчего она слегка засмущалась, однако почувствовала, как они не просто оказались там, а начали массировать, и ей становилось приятно от тех начинающихся для проявления действий. Рикки долгое время не чувствовала такого, чтобы ее плечи смогли почувствовать такие приятные ощущения, которые она точно не смогла вспомнить за долгое время, будто хотела ахнуть от получаемого удовольствия, которое также для ее разочарования шло не так много и долго — всего лишь десять секунд, как она перестала чувствовать мои руки, убрав их из ее плеч.

— Ну…! Так же хорошо начиналось…!

Никак не двигая свою голову, сидев ко мне затылком, именно туда я дал ей щелбан, никогда туда не давая, я не заставил себя не сделать это, точно не ожидая этого от меня, чтобы среагировать и быть готова.

— Довольно.

— А зачем его давать?! — она была возмущена им, что редко увидишь от нее такое, когда я успел их сделать столько, сколько было сделано не зря.

— Слишком многого хочешь.

— Ну сделай еще чуть-чуть, больному можно сделать небольшой единичный случай…!

— Ты еще скажи исключение для такой бедняжки, как ты.

— Я могу быть ей, только…

— Ага. Размечталась. — вернувшись обратно, аккуратно сев вновь на ее кровать, также вновь скрестив ноги, я вернулся, чтобы она снова увидела меня. — Теперь ты выбирай: правда или действие?

Рикки не хотела быть тем, кто хочет правдой за правдой спрашивать меня обо всем, что осталось в ней, чтобы меня спросить, когда она имела другой выбор, при этом никак не используя ее. Она действительно приняла тот факт, что я первый выбрал действие и выполнил его без особых проблем, — она ценила это, что не я собирался создавать отговорки, не собираясь делать этого, хотела также поступить, как и я… но не была уверена, что то, что я смогу ее попросить, будет разумным, ведь такое, и вновь, по ее мнению, могло бы так.

— Ес… если я выберу действе… т… то…

— Ты же знаешь, какая у меня велика фантазия. — на самом деле она была пуста и точно не была забита тем, о чем Рикки тут же могла подумать, когда она уже об этом подумала и не решилась рисковать.

— Потому выберу правду!

…

— Ну ладно. Пусть будет она.

— Вот к ней я всегда готова, что ты бы не спросил! Я всегда готова?

…

…

— Готова?

…

Рикки быстро удивилась, что я ее спросил по поводу этого, не так быстро смогла понять свое удивление и незначительное, что я хотел этим сказать.

— Я не хотел упускать эту возможность, чтобы ты смогла снова выбрать это.

— Раз хотел, значит, мне ждать интересный вопрос? Тогда я еще сильнее готова к нему, чтобы тебе на него ответить!

…

— Это не совсем так.

…

Рикки не думала, что тот вопрос может в себе таить что-то серьезное или страшное, однако когда услышал мои слова, что-то вдруг и могло случиться, что я продолжил говорить.

— Зная тебя, зная, что с тобой успело произойти…

— Ты… ты про что?

— Я про твои навыки, не думай о слишком плохом.

— И что же это?

— Давай лучше спрошу что-то другое, чем это.

— Неа! Раз захотел, что бы это ни было, я должна раскрыть себя, чтобы в нас не было никаких разногласий или тайн! Я готова! И услышать, и ответить!

…

— Хорошо. Тогда ответь мне, раз я готов тебя об тебя спросить. Ты… когда-нибудь завидовала кому-либо сильнее, чем могла потратить все это на веру в себя?

…

Такой вопрос стал первым, когда Рикки с первых и последних слов поняла, что углубиться в них будет не так и просто, чем больно. Дело в самом контексте, она его сумело выслушать… только смогла также вместе с этим опустить свой взгляд вниз, загрустить, но быстро вернуть свою маленькую улыбку, которая не казалась такой уверенной и веселой, не говоря про то, что она могла бы быть счастливой.

— Ну и дурак ты, Кайоши. Потратил свой ход, спрашивая то, что сам знаешь.

— Почему? Вопрос интереса твоих мыслей и не только этого, что я могу плохо знать о тебе или то, что находится в тебе.

— Каждый человек завидует чему-либо, это могла быть малая вещь или быть более существенной всего.

— Хорошо. Ты права. Могу ли я тогда уточнить свой вопрос, если ты не против?

— Тебе не нужны такие просьбы, хотя и нужны… но не сейчас. Я разрешаю.

…

— Если наша жизнь — это зависть… то кому ты больше всего завидуешь? Больше, чем просто завидовать себе?

…

…

— Кому еще, если не тебе?

…

…

— Это… это на самом деле так?

— Ну а как еще? Кто бы не завидовал? Я много раз говорила об этом, мы же две противоположности, как ты сам это давным-давно говорил, или я говорила… только это уже не важно. Если все же хочешь, чтобы я ответила, то скажу…

Рикки с первых слов, с первого же смысла собственных же слов… смогла все понять. И чтобы не долго томить, она сделала глубокий вдох, наполненный в ту секунду отчаянием… а за ним такой же выдох. И, не заставляя себя промолчать, когда она имела на это право, когда этот вопрос вышел из всех малых рамок личного, ответила мне. И, наверное, не нужно было все это говорить. Он был и так понятен.

— Постоянно… даже сейчас. Я хотела быть тобой, быть для всех заметной и… просто быть для всех обычной девушкой, которая любит проводить время с остальными… а не чувствовать, что все только и делают, как избегают меня… просто не могут меня увидеть… или пытаются сделать это. Хотя я и не старалась больше подружиться с кем-то, я и так понимала, что… у меня было этого не вышло… и если все это время не получалось, то и подумать о хорошем… я не могла… Да уж…

…

Сказав лишь одно слово, а за ним прибавив еще больше, что дало ее ответу стать больше и больнее от этого понимания, которого хватило одного первого слова, Рикки опустила свой взгляд вниз, где по ее лицу было неотъемлемо видно, что в нем появилась собственная грусть, чтобы о ней начать говорить.

Мы все знаем, какова ее жизнь, как череда ее неудачных событий сделали свое немалое дело, как ее судьба не давала шанс стать счастливее, сделала такую Рикки, которая сейчас сидела возле меня. Не хочется снова запускать одну и ту же шарманку про ее одиночество, от которого она добивалась избавиться, но ее никто не замечал, как она всегда была одна, когда возле нее всегда стояла группа тех же людей, как и она, проводящее свое время намного веселее, чем Рикки, — я успею снова вернуться к ней, однако не сейчас, это точно. Ей было поистине сложно вновь это признавать, встретившись тогда в классе, заговорив тогда впервые со мной, она уже завидовала мне, что, ничего даже не успев сделать, не успев ни с кем заговорить и познакомиться, я уже был для всех важной и популярной личностью, чтобы начать со мной дружить… и признаваться так легко и откровенно в любви. То, что она сумела со мной подружиться… — она сама не могла понять, да и сейчас себе ответить, что той дружбы бы не было, если бы я тогда не сказал ей, насколько я не хотел ее терять… терять такого друга, как она… тогда не осознавая, как и сейчас, все мои истинные намерения того, зачем я все это делаю. И это точно не просто так, все в жизни не могло так быть. Никогда.

Это зависть была не одной, она не могла прийти к ней из-за этого — из-за того, что мне повезло стать тем учеником, которого видят и любят… пока она все еще останется невидимой для всех… пока мы не начали проводить собственное время вместе. Рикки начала узнавать обо мне нового, и то новое: мои умения, то, что я все умею, давало ей больше завести и дать понять, что я был идеальным… а она останется такой же, как равнодушная скотина в виде ее судьбы не давало ей многого, что она так хотела в своей жизни получить. И первое, что могло ей прийти на голову, — это перестать завидовать мне, пытаясь доказать себе, что она не такая, какой может быть ужасной. Рикки старалась, я в это верю и знаю, сколько времени и сил она была готова потратить… чтобы… чтобы все равно у нее ничего не смогло выйти. Каждый человек и в правду завидует, но нужно понимать, в каком значении та зависть может углубиться в собственном внутреннем осознании, что ты для себя слабак и ничего не умеешь, как давать с помощью тебя смеяться от твоих неудач другим людям. И я такого никогда не чувствовал, но могу предположить, как это может чувствоваться. Не то что неприятно, как больно, что твой смысл жизни… казался тем, что ты никому не нужный человек.

…

…

— Знаешь, я также завидую тебе тоже.

Рикки хоть и не могла поверить себе, что я мог как-то сказать обратное, у меня это, для ее большого шока, получилось сделать. Но на ее лице ничего так и не поменялось. Та же грусть еще осталась, где мои слова не дали ей облегчения, не веря в них так, как просто поверить, что это простые желания ее временно подбодрить.

— Чушь. Ты просто хочешь, чтобы я перестала об этом думать. Не пытайся убедить меня, это еще глупее выглядит, как ты хочешь сказать мне обратное, но делаешь только больнее.

…

— Может быть, это и так, но я на самом деле это говорю.

…

— И… чем же такой пример для подражания может завидовать простой неудачнице…?

— Тем, что ты имеешь, а я уже нет.

…

— Ты… ты о чем?

— Я говорю про близких, которые остались у тебя. Я не хочу говорить, что один меньше других цифр и всех чисел, но есть то, что он может быть больше. Один больше, чем попросту ничего. Чем просто ноль. Он и есть то самое ничего. Временами я нахожу повод завидовать тебе этим, когда, приходя домой, тебя с наслаждением ждет родной человек… мне уже не так больно возвращаться к себе домой, понимая, что ты один, где больше никого не увидишь. Мне уже не нравится та тишина, которая всегда проявляется в моей комнате, хоть включи телевизор, хоть включить что-то еще, что могло бы ее запросто убрать, она все равно останется, и будем громче всего, если она будет рядом со мной. Ты должна беречь то, что имеешь, тебе, может, и будет казаться, что ты привыкла к этому, что это лишь простая мелочь, только… только для меня это был бы самый важный шанс изменить свое понимание близости и родной любви… чтобы ее вновь увидеть и почувствовать.

…

— Тебе… тебе всегда одиноко?

— Это уже, к счастью, в прошлом. Жизнь продолжается, и я трачу каждую минуту точно не зря. Я же прав или снова говорю не то? Что бы ты не говорила, как ты от этого не смущаешься или возмущаешься, на это смотреть гораздо проще, чем на то, чего нет. Ты прости меня: за этот вопрос и то, каким веселым я хочу тебе казаться и на самом деле для тебя быть.

Я посмотрел на нее. Поняв, что я говорил про нее, Рикки улыбнулась также, хоть на моем лице казалось, что никогда не приходящая грусть могла оказаться там, дав мне вспомнить то, что я только сейчас сказал. То, что я был один. Что у меня никого не было. Никого.

— Тебе не нужно извиняться. Я всегда рада, что ты хочешь быть таким же радостным, как я, которая хочет отвечать всем этим взаимностью)

Пару своих произношений тому назад она была готова сидеть в дальнейшие минуты того, чем мы сможем заняться, или продолжить то, что продолжалось, не убирая из себя и тех мыслей, и то грустное лицо, где не собиралась винить меня, что я задал такой вопрос нарочно, как понять, кто для нее не просто человек, а дающий свою уверенность сила.

…

Она ничего не сказала, когда я этого не особо ждал, понимая, что тут мало что сможешь сказать, пока я еще не продолжил говорить, что она точно не ожидала, однако мы оба знали и понимали, что пустоту той паузы можно избежать — главное только хотеть это и иметь при себе не так уж и много вещей, которых мы бы хотели сказать.

— Что ни говори, мы оба не идеалы, только это не повод грустить и бесконечно завидовать, иначе как ты ответишь, почему ты все еще тут, или даже будет лучше спросить… почему я тут оказался?

…

Знаете, в простом вопросе может быть не простой ответ, вдруг… продолжив разговор с такой же темы… тот вопрос словно стал казаться чем-то серьезнее, что мои слова могли бы иметь смысл, будто давая ей намек, кто она для меня, чтобы быть готовым на все ради нее. Что-то в ее сердце, которое могло позабыть обо всем, что она вчера и что она утром чувствовала… снова сумело стукнуть. Это был новый стук, которого не было за сегодня, они были… но нем, как сейчас, так и тогда, думая о том, чтобы я был рядом с ней, когда сейчас она была рядом со мной.

— Ты… т-ты хочешь…

— Признаться, я сам не понял, зачем я это сказал и что я хотел этим сказать. Уж снова прости, что-то я много начал говорить глупости. — пытаясь извиниться за это, испортив якобы свои красивые слова, я начал чесать свой затылок. — А знаешь. — я быстро это перестал делать, убрав тут же руку обратно вниз. — Все это не столь так важно, чтобы понять, что главное, а что нет. Главное, что тебе полегчало, сейчас с тобой все хорошо, и, находясь в таком состоянии, мы смогли провести это время не так скучно, как могло бы быть. Это классно, даже несмотря на то, что с тобой успело произойти. Это еще как классно. Верно же ведь?

— А… н… ну… ну д-да…

Той моей грусти, которой и не было, так и не пришло ко мне. Ей просто показалось. Мне самому это показалось. Вместо нее на моем лице пришла та улыбка, которая нуждалась мне и тем словам, чтобы наконец их закончить. Закончить не только для себя, не только для конца, но и для самой Рикки.

— Сегодня, когда все стало казаться уже испорченным, все стало не таким уж и плохим. Все стало намного безупречнее. Хочу сказать, да и, наверное, уже утверждать, что таких одиноких дней я не смогу встретить. И тебе советую сделать так, чтобы они не были одинокими для тебя, мало ли захочешь загрустить без моего ведома, дуреха ты моя, Рикки, — я еще как против, чтобы такое вообще могло быть возможным.

Эти слова не собирались передать важную мысль, чтобы его понять, ей всегда не нравилось, как я всегда ее называл, называл ее дурехой, что ради этого готова возмущаться хоть сколько могла и сколько хотела… — сейчас ничего мне не сказала. И словно не собиралась, раз я не смог заметить, как того возмущения в ней не было. Оно было занято совсем другим чувством, чтобы захотеть в настоящее время начать возмущаться мне, что-то говоря про это. Рикки сама хотела понять, что я имел в виду, но все было и так понятно, чтобы что-либо еще понимать. Те слова — и есть то начало, которое говорило многим, что в мире не бывает той гармонии несчастья и самого счастья. Это как гармония добра и зла — она уже ни к чему для разговора, лучше назвать другую метафору — но я не поэт. Я просто любитель.

Мы не смогли остановиться только на этом, не смогли завершить нашу игру в этом моменте окончания, мы еще поиграли, пока позже, поняв, что тот мой вопрос оказался на самом деле последним, чтобы завершить игру, мы с согласованием обеих сторон и с фактом, что у нас закончились мысли задать объяснимый для нормальности вопрос и также действие, закончить ее и сказать себе, что та игра в правда или в действии прошла не зря. Она прошла также хорошо, как и та предыдущая игра в скрабл, так и наш весь свободный от всего, что могло бы быть, время. Оно всегда станет для нас свободным, когда летние каникулы не успели начаться, как многое подходило к тому, чтобы спустя время завершиться.

Рикки услышала тогда вовсе, как совсем другие слова, без смирения и ожидания того, что это могло быть другим, чем то, что в ее сердце могло прийти… прийти послание, что это казалось внеочередным письмом, чтобы открыть его и понять, что оно не было простым… ждала то, что никогда не могло прийти ей в голову. Те слова… она не смогла уже отговорить себя, что это было не так. Те мысли… они действительно пришли к ней, никогда не думая, что я мог сказать то, что мог бы в своей жизни сказать. Сказать то, что она на одно мгновение начала ждать. Сказать то, что не за одно короткое мгновение я всегда ждал. Сказать то, что я ее люблю. Да. Она этого ждала, будто понимала, что я хотел это сказать, будто мои красивые слова, имеющие другую причину, чтобы так произносится, шли к тому, чтобы перестать скрывать то, что я могу на самом деле чувствовать, и признаться ей… но она будто уже не понимала ничего. Ничего не могла осознать, признать и познать. Я когда-то собирал эти слова в одну линию, тогда делая это не просто так, сейчас это давало припомнить самому себе, как за один день, который будто был предназначен для такого, чтобы все изменить, все успело и смогло поменяться, и также измениться. И я, и Рикки увидеть это и осмыслить, что это не просто загадочное совпадение. Да и закономерность тоже. Это не было той ложью, чтобы сказать, что такое я не хотел говорить, тогда это было никакой ложью посреди остального вранья. Их было много, они были сказаны ради нашего действительного блага, ради блага собственного плана воссоединения, но они, все то, что казалось им, что казалось самой ложью, означали совсем другое, чтобы сказать. Сказать, что я сам хотел бы произнести, хотев этого и сейчас хочу это сделать, сколько бы не прошло еще времени. Сказать, что сильно ее люблю…

И знаете, что тут не хватает? Паузы. Не хватает небольшой паузы, чтобы произнести, к несчастью, не последние слова для не этого конца. Безличная ложь непогрешима к правде, если она имеет ее. Имеет саму ложь. Ложь между правдой и самой непрекращающейся моей любви. Это несовместимость. Это и есть простая для понимания идеология противоречивости. Противоречие между ложью и честной истинностью. И все. И больше, к счастью, ничего.

…

…

< … >

Вечер. Он давно начался. Мы просто этого не замели. Не замечали, как с давнего пора он пришел к нам, как он стал менее тихим и беззаботным, каким был тот день, и безжалостное для Рикки утро, хоть оно началось с того, что она просто проснулась. Это был поздний вечер, время приближалось к ночи, но до него еще далеко-далеко, чтобы о нем говорить, — приближался закат, которого мы не видели и не сможем увидеть, не выходя на улицу, чтобы без этих действий взглянуть на окно, чтобы его увидеть, однако мы этого не знали. И не сумели узнать.

Шел повторный час, сейчас он подходил к восьмому часу вечера, а за ним вскоре придет девятый час, затем десятый, одиннадцатый… и полночь. До нового дня, которого не сможем ожидать, и подготовиться к нему, чтобы встретить его с нетерпением, с нашими неприкосновенными большими объятиями и не только. Оно шло постепенно, время не давало нам отрицательного покоя — оно просто шло, шел также небольшой механизм, создавая из настоящего в прошлое, как тогда, рассказывая про него. Это не повтор моих слов, это небольшое представление, что день, казавшийся полон чудес и событий, ожидавший в нем многого нового и удивительного, оказался весьма не таким, каким можно было его представить: повторить бы мои слова, как я, как не только я один, как еще тот, для кого этот день был неизменен, чтобы в своем наполненном новым чувством голова смогла осознать… являлось ли то, что была вчера простым и счастливым сном… либо от этого воображаемого сна пришло к ней совсем другие, не приходящие много времени и лет чувства. Чувство счастья.

Это снова рассказ про простую лирику, она должна быть тут, ведь сами взгляните — этот день не заканчивался и не заканчивался, множество описанный событий все идут и идут, а завершение этого загадочного для чудес день все не приходил и так не приходил. Что-то и в правду все затянулось, этот день был обещан мне как что-то менее длинное, как прошлый день, который имел на это право, чтобы быть для собственного понимания долгим… и счастливым. Это вновь и вновь, как бы я не хотел, чтобы это остановилось, чтобы это продолжало идти, и я этому не могу быть против или возмущен. Если это идет, это больше не могло остановиться, никто бы не мог сам это остановить, так зачем мне что-то говорить про себя? Мне хочется быть в своих надеждах и быть в своих же раздумьях, чтобы узнать, как об этом подумают, как смогу принять, кто сможет вникнуть в происходящее: сказать бы, что мне все равно, что для меня — это то, что миниатюрная сказка превратилась в большую книгу… и я буду прав. Наши идеи и воображение — шанс реализовать их, и ничто не может нас сломить, как наше побуждение продолжать. Как говорилось, возможно, я это и говорил, но не будет лишним повторить.

Дальше — только больше. И идти мне есть куда. А если этот путь неизвестен многим, то хочу сказать, что для того, чтобы увидеть его и познать, нужно всего лишь время. Оно еще как придет. Не нужно ждать этого. Оно само подскажет нам, когда час пик настал.

…

Мы больше ничем не занимались, ни во что играли и не пытались для этого придумать что-то новое, необычное, а может, для ее примера, возмущенное и смущенное. Отойдя из своей комнаты, где я находился, где я продолжал сидеть на ее мягкой кровати, где в моих мыслях не было ничего, чтобы о чем-то подумать, кроме того, чтобы просто сидеть и ничего не делать, я был в той комнате один, когда Рикки находилась за дверью от комнаты, когда ей нужно было оказаться не со мной в одном месте, а отойти. Когда я просто ждал ее, когда она сможет вернуться, как тогда, проснувшись передо мной, когда она меня ждала, когда я смог сам отойти.

Тот вечерний час, подходящий к большому полнолунию, — не нужно об этом мечтать, это не могло быть чем-то особенным или важным, оно не скоро придет, а сказал это не чтобы вновь налить в слова не имеющую никакой важной информации воду, а чтобы понять, что тот, кто утром ушел ради одного и важного для собственной жизни человека, которому было с самого утра не по себе, как вскоре стало вовсе плохо, не заставит долго ждать, чтобы вернуться обратно с нужным для такого, чтобы тому человеку стало хорошо, вещами. Малое примечание было сделано: прошло большое количество времени, ее бабушка не могла целый день оставить Рикки одну, когда день уже успел прийти… но для ее тревожности пришло спокойствие, когда ей уже не стоит так сильно торопиться, думая о том, как поживает там ее внучка, ожидающая ее саму. Возможно, мой голос в том нашем разговоре, который никто не мог ожидать, заставил ее понять, что с ней все прекрасно, чтобы так спешить ради нее. Тот звонок дал ей возможность довериться тому, кого в жизни не могла видеть, встретить или познакомиться.

Находясь недалеко от собственной комнаты, Рикки вышла из нее не с пустыми руками, взяв свой же телефон, и взяв его точно не просто так, чтобы он всегда мог бы быть с ней рядом. Она не хотела никому звонить, не хотела ответить на звонок, если бы он был, который мог быть сделан, не хотела кому-либо написать и много еще чего, что она могла еще сделать, — ее поводом отойти было полученное от собственной бабушки сообщение, которое, несомненно, могло что-то означать важное, ведь знала, что ей никто бы не смог написать, если только не она. Рикки слишком сильно ждала от этого сообщения многого, но, посмотрев на него, посмотрев на то, что ее бабуля сумела написать ей, было все и так ясно, что она ждать чего-то неожиданного от нее не стоило. Обычное сообщение, где в конце он имел вопрос.

«Внучка, скоро вернусь, надеюсь, за это время тебе стало лучше?»

Она не могла не улыбнуться телефону, не самому ему, а тому, что она смогла увидеть. Улыбнулась, потому что была рада, что ее бабушка спустя некоторое расставание сможет вернуться обратно домой, в такой период простуды Рикки всегда хотела быть с кем-то, чтобы вовсе не оставаться одной, чтобы тот, кого она могла знать, не оставил ее одной, когда для нее одиночество — это уже детская травма. Она не долго оставила ее без ответа, написав ей то, что было на самом деле, понимая свое нездоровое, однако в каком-то моменте хорошее состояние.

«Да. Лучше некуда)»

Глупо будет, наверное, звучать, что ради одного сообщения, чтобы позже на него быстро ответить, она захотела отойти, чтобы также вновь вернуться ко мне, только не без известий, что в доме окажется на одного человека больше, чем сейчас. Кратковременного времени, в котором она сумела отойти, сумела взять свой телефон и включить его, сумела прочитать обычное сообщение и также сумела на него ответить, хватило, чтобы оставить меня сидеть в ее же комнате пару минут, чтобы она снова смогла открыть ту дверь и вернуться в саму комнату, являющуюся ее собственной. И Рикки точно знала, точнее сказать, хотела сказать мне, что мое нахождение здесь, как невиданный для многих невиданный гость, сможет закончиться. Или же продолжится для одного важного случая.

— Моя бабушка скоро вернется обратно домой, она точно не ожидается тебя здесь увидеть, по крайней мере, я пока что ее об этом не предупреждал. Что будешь делать? — Рикки также подошла ко мне, поднялась на кровать, где я находился, села рядом со мной, сев при этом между своими коленями, нежели просто скрестив ноги, как я, как и в прошлые разы сама.

— Раз не готова ожидать меня, то, наверное, мне уже надо поторапливаться.

— Ты… хочешь уйти?

— А ты предлагаешь напугать ее тем, что ты все это время была не одна?

— Не глупи, моя бабуля знает тебя, ей нечего будет пугаться.

— Особенно своих мыслей, чем мы могли заниматься все это время вдвоем.

Рикки быстро поняла намек того, что я хотел этим сказать, не заканчивая этим с простыми словами, глубоко уже зная, как она сможет на них отреагировать.

— Ты в-вообще можешь жить без таких словечек…?!

— Могу. Только не могу представить, как она сможет это представить, что оставила больного с Бог знает каким другом.

— Говорю же, она знает тебя, ей нечего волноваться! Тут нет ничего такого, о чем она могла бы волноваться, если просто сказать, что у нас есть гости.

— Может, и знает, но не может знать, кто же я такой. Обычных слов, сама понимаешь, не хватит, чтобы понять, кто же твой друг, чтобы целый день не покидать чужой дом.

…

— Если… если ты так уверен в этом… у меня есть еще время, чтобы все изменить. Мне не сложно сейчас ей сказать про тебя, это твой шанс показать ей, какой ты по-настоящему человек, только представь, что ты можешь стать для нее любимчиком, чтобы позже уйму раз не бояться, что я смогу быть одной, — да она попросту обрадуется от такого!

— Ты тогда же вчера сказала, что этот момент в скором времени придет к нам, или ты тогда считала, что он сможет настать завтра?

— Вчера… вчера я не знала, что тогда со мной может произойти. Кто же знал, что так все случится.

— Понимаю. Я же в этом виноват.

— Ну не начинай! — начав повторяющий раз за разом тему, Рикки захотела быстро ее окончить, где он точно бы дошел до нового спора, кто прав, а кто нет, взяв подушку и один раз еле-как ударив меня ею, быстро отпустив ее, оставив ее там, где она всегда лежала.

Я слегка хихикнул.

— Хорошо-хорошо. Больше ни слова, что с тобой сегодня случилось.

— Да я все равно вижу, как ты хочешь об этом говорить!

— Да нет. Просто как-то удивительно, что каждый наш день — он всегда совместный с нами. Но сейчас я ничего об этом не говорю, тебе нужен был и покой, и много еще чего, что необходимо больному. Кстати, про тебя… как ты? Как ты себя чувствуешь? Что-то уже забыл, что я тут не по случайности.

— Раз успел забыть, то означает, что сейчас со мной все хорошо.

— Тебе станет еще лучше, когда твоя бабушка сможет вернуться обратно. Лекарства — дело помогающее.

— Все-таки захотел остаться? Как по мне, это действительно хорошая возможность познакомить тебя с ней) Ты… ты сделал снова многое для меня… и сейчас… и сегодня… и вчера и во всех днях… ты не оставил меня одного, будто знал… что тебе нужно сделать это.

— Никто бы не хотел праздновать свой день рождения одному, да и умирать , когда ты сумела простудиться, тоже. Я должен был сделать это, сама же ведь это понимаешь.

…

— Я… я понимаю. Потому… хочу сказать тебе спасибо за это, Кайоши. Я… я… хочу только делать, как благодарить тебя за это.

— Чтобы начать меня благодарить, мне нужно сначала сделать невообразимое, а я ничего для этого не сделал.

— Ты и так сделал мне многое.

— Просто побыть с тобой это не многое.

…

— Только не для меня.

…

В ту секунду, забыв о том, что не могло оставить ее целое утро, как и сам начинающийся день, душевный разговор дал ее сердцу вновь начать сильнее стучать, когда каждое мое слово означало больше, чем могло бы представляться для других. В ее душе, которая много раз делала многие действия от ее лица, вплоть до искренних слов и до того, что она могла еще сказать, стал появляться единственный шанс отблагодарить меня… и кто бы знал, что он будет зависеть от ее слов. И она, как что-либо невероятное и чрезвычайное, захотела что-то мне сказать… сказать… нет… признаться.

…

— Я…

…

Ее смущение, которого не было видно мне, можно было сказать, что его никто бы не смог увидеть, как ее внутреннее тело не давало ей показаться наружу, как пылающее счастьем в ее сердце мчалось вырваться наружу, чтобы признаться мне в том, что вот так резко она захотела… оказалось мало, чтобы повлиять на сам ответ. Тот барьер остановил все это, что хотело раскрыться, если пару шагов уверенности, еще по-больше тех сил… все могло быть бы по-другому. Рикки все же не могла сделать это, не смогла продолжить то, что немного раз успела сказать себе, чтобы сказать мне совсем другое, что могло убрать все другие раздумья об этом, что было в ее мыслях… и что она хотела по-настоящему сказать. Однако она продолжила наш разговор с незаконченного продолжения в не продолжающей, идущей пару длинных секунд и убавляющих чисел тишине.

— Ты прав. Но… но все же… А… а как ты сам думаешь по поводу этого…?

— По поводу чего?

— Ну… про саму меня.

— С тобой все хорошо, температуры нет, голова не кружится и ничего у тебя не болит. Или все же есть что-то?

— Нет. Нету. Можешь не переживать.

— Ну и отлично. Мне самому понравилось провести время так, как мы никогда не проводили, в какой-то степени я сделал свое дело и, как говорят, могу теперь гулять смело.

…

— Ты… ты ошибаешься.

— Ошибаюсь? И как же?

— Ну не в таком смысле, чтобы ошибиться… просто… просто ты говоришь за себя… но не хочешь спросить меня, что я об этом думаю. Лучше сказать… что я хочу…

…

— И чего ты хочешь, Рикки?

…

— Я… я хочу, чтобы ты не уходил. Вот чего я хочу. С тобой весело, правда, еще как, наша время всегда веселое, что мы бы не делали…! … А я тут… сижу и простужаюсь.

…

— Тут дело не во времени, и как мы смогли его провести. Ты больна, никто не будет об этом спорить, хорошо, что простуда в тебе утихла, но это не означает, что она смогла уйти из тебя полностью. Ты должна набираться сил и энергии, и если говорить свое мнение, то я сам не думаю, что ты сама хочешь такого. Ты же так хочешь сильно познакомить свою бабушку со мной?

— Хочу… хочу, чтобы она… она смогла представить, кто же ты.

…

Я улыбнулся ей.

— Не волнуйся, она еще сможет узнать, кем я могу быть, какой я все-таки человек, чем простой для ее представления друг. Однажды это время придет, когда будет совсем другая пора.

— А… а ког… когда она сможет прийти…?

— Ну… сначала когда ты поправишься и сможешь полностью выздороветь, не знакомиться ли мне с ней, пока ты важная часть знакомства, а ты не в том положении, чтобы что-либо сделать?

— Это… это не так значимо, в каком я могу быть состоянии, я даже сейчас готова, чтобы сделать это…!

— Мало мне так верится, если сказать тебе так напрямую.

…

— Хорошо. Но… но когда же…? Я не хочу, чтобы в один миг все могло испортиться, я… я не могу представить, как все может ухудшиться… ты же сам понимаешь, что это со мной всю жизнь. Это… это со мной каждый день, что бы я не делала.

— Тебе не нужно об этом волноваться. Сначала перестань вовсе думать об этом, что дает твоему волнению каждый раз приходить, а затем улыбнись и скажи, что такого никогда не случится. И если даже этого тебе не достаточно, тогда все же скажу это…

Рикки ждала от меня ответа, то, что я уже сказал, было для нее мало, чтобы я смог ответить ей на ее слегка безрадостный вопрос. Потому я имел его — имел сам ответ, который я хотел вновь произнести с улыбкой, которая была в это время во мне… но ничего не запретило, чтобы сделать ее еще искренней и откровеннее других моих показывающих ранее улыбок. Она не была такой высокой, моя улыбка была такой же, какой всегда была во мне, но только в ней стала казаться новая искра того, что безличие постепенно уходило в далекий край, чтобы никогда больше ее не показывать при ней. При любимой моей девушке Рикки.

Я ей ответил. Сказал то, что она и могла ожидать, однако не могла понять, как я это скажу.

— Все к нам успеет прийти. Нужно просто этого ждать и частично ждать, когда судьба сможет нам подсказать)

…

…

— Ты… ты все еще в нее веришь? Веришь в то, что… что она может существовать? — думая, что она ничего не сможет сказать, вместе с тем, что дало бы ей возможность улыбнуться мне в ответ, Рикки, на удивление, спросила меня совсем не о том, что я мог предполагать.

— Если ты стала становиться счастливой, то уверен, что тебе нужно начать в нее верить и верить, что она все еще в нас существует, как существует в этом мире, так и во всей галактике.

— Хочешь сказать, что… она захотела мне помочь после всего, что она смогла мне сделать…? Сколько… сколько смогла меня ранить…? Что… что моя судьба захотела отправить тебя ко мне…?

— Я такое не говорил. Да и сказать, что это просто совпадение, тоже не могу себе позволить.

— Но все же…? Что ты думаешь по поводу этого? Ты больше понимаешь это, чем я, лучше осознаешь, что находится внутри меня и что меня управляет… мне никогда этого не понять… не понять то, что ты знаешь.

…

— Возможно. А возможно и нет. Я не всевидящий, чтобы знать такой истинный ответ.

…

— Ты прав… я слишком многого тебя прошу… но… зачем… зачем мне верить в то, что меня… итак ненавидит…? Зачем…? Разве не должно остаться наоборот…? А разве… я могу вот так легко ее простить…? Я понимаю, что за это я могу поплатиться… я уже это никак не исправлю. Уже никак…

…

Такие мысли давно преследовали ее, не могли отставить ее одну, как просто оставить Рикки в покое, чтобы ее при этом не беспокоить и сказать себе, что ее жизнь — это просто череда невезения и собственной неудачи. Это было больным значением для нее, такое не давало ей признаться, что это могло вообще быть, чтобы об этом подумать, она не хотела в это верить, но и представлять, что могло все быть как раз наоборот… могла ли она поверить в это? Могла, мы можем во все поверить, если кто-то смог это любыми фактами, теориями и простым значением доказать.

Находясь возле меня, где Рикки не могла быть в другом месте, как сидеть на своей кровати вместе со мной, я сумел убрать то перекрестие ног, в котором они находились, сумел также привстать, чтобы остаться наравне с ее лицом, не быть выше ее и не быть ниже, чтобы слегка подойти к ней, дотянуться собственной рукой до нее, чтобы… чтобы положить ее на ее же голову, ничего не делая, как просто оставил ее там, оставить ее там, не шевеля ею, не убирая. Я знал, что делаю, опустив тогда около меня взгляд, как те собственные слова не казались для нее правдой, как просто узнать ответ на все свои вопросы, ее раздумья не покидали ее, чтобы прекратить это, прекратив вместе с этим свою грусть от тех самых размышлений.

— Судьба не так устроена, чтобы ломать людям жизнь, потому что она будто хотела этого. Участь ничего не чувствует — для нее это единственное признание, чтобы что-то в тебе исправить или дать знак.

— Хоть ты говоришь так красиво, что хочу тебе верить… но я не могу сделать это. Тогда… тогда ответь… зачем она все это делает со мной, что… что я сделала такого плохого, чтоб… чтобы меня… такого, кто никогда не хотела зла… ненавидеть…?

— Не все может случиться плохого из-за нее. По большой части, наши действия… они делаются именно от нас — мы их делаем. Ты не можешь за каждое неправильное решение или случай обвинять собственную судьбу, думая, что она виновата, что захотела тебе испортить жизнь. Когда-то ты такого больше не скажешь, если это и в правду, что она виновата во всем… она никогда не сможет разрушить наши отношения. Наша дружба неразрушима, чтобы она смогла ее уничтожить, если захотела бы сделать это. Ей это ни к чему, простой это знай. Разрушить… нашу дружбу…

…

— Дружба...

…

— Знаешь, — я продолжил. — Как-то странно уже звучит это слово… дружба, она стала мне казаться чем-то другим, что не всегда казалось мне. Мы вообще не о том начали говорить, ну и занесло нас точно не туда)… Но… я не могу тогда так закончить… однако мне придется это сделать. Ответ сам придет к нам. Помни, все тайное всегда окажется явным. Твой ответ, как и мой тоже, который не может прийти много лет, сможет оказаться для нас явной вещью, чтобы мы смогли ответить на него. Какую бы я чепуху не нес, сейчас это совсем другое.

Как-то так, пытаясь ее подбодрить, я сам себе успел противоречить во многом, что я не пытался дать противоречие. Я хотел бы у нее узнать, почему она хотела верить в то, что ни один человек не мог знать, чтобы об этом говорить, в каком-то случае, сам всю жизнь оказавшись в том месте, где я смог встретиться со многими лицом к лицу. Говоря пример — я мог назвать про ту судьбу. Она тоже была разной, ничто не могло быть не разным. Мир, наша жизнь и многое, что объединяет нас как человека, — это всего лишь череда определенных событий, в которых та самая судьба, та самая определенная для такой функции участь, контролирует все, что с нами сможет случиться. И все плохое, что произошло с Рикки, это не совпадение… а ненавистная закономерность. Почему так? Я сам пока не могу на это ответить. К сожалению… это действительно сложно в ту секунду узнать обо всем, что казалось невозможным узнать годами… а может… может для многих… и веками.

…

…

Наш разговор точно пошел не туда, где находилось нужное для продолжения течение, мы долго об этом говорили, не вспоминая то, из-за чего он дошел до этого, дошел до случая, чтобы давно понять, что он оказался не тем, о чем мы хотели поговорить. Сложно не увидеть, как что-то малое могло сделать что-то более большое для таких размеров, наш описанный до мельчайших деталей общительный диалог начинался с того, что скоро придет к норму… ли же сказать, что придет к завершению, захочу ли я тут остаться и сделать не так многое, как хотела Рикки, или же дождаться, когда настанет для этого особый день, чтобы в нем проснуться и понять, что он наступил. Я уже тогда ответил ей, она смогла понять меня, что и было видно, при этом в какой-то для меня пока что непонятной надежде не хотев этого, но даже если так и произойдет, она не будет обидчива к этому. И, как я, может начать ожидать, что он, тот день, то долгожданное время дня, сможет прийти. И к ней, и ко мне в целом, чтобы не забывать, для кого простое, как просто познакомиться с ее бабушкой, окажется не таким простым и волнительным.

— Все-таки, что ни говори, лучше потом, чем сейчас. Я все же пойду, не буду больше тревожить тебя, Рикки. — я опустил ту руку и сам слез из кровати, все еще находясь возле нее, чтобы смотреть друг на друга.

Говоря то, что точно бы дало ей ответить, придя тогда к ней, в ее комнату, в ее же дом, расположившись тут очень надолго, не имея собственной совести и морали, покинуть его тогда, когда это было не нужно, я ее никак за все это время не тревожил, как смог тогда ей сказать. Снова мне придется это повторить — как я могу вообще сделать это, чтобы я смог как-то и каким-то своим присутствием ей помешать? Говорить, как все было не так, как, наоборот, уже не нужно, те слова дали ей понять, понять самой Рикки, что я будто пришел к ней, как тот, кого она не хотела ожидать, смог ее потревожить. Легко можно понять, что все было как раз противоположно, даже имея внутри себя то чувство, которое должно избегать меня, оно, к удивлению, для большого удивления, никак не подействовало на нее.

— Какой же ты дурак, хоть не показывай, на что сам по-настоящему способен, кажется, что я только вижу то, что не видят другие.

— Что именно?

— Что ты дурак из всех дураков на планете, в котором могут быть все дураки!

— Потому что кроме тебя нет тех, кто бы видел это все.

— Потому что если они и будут, то все равно не увидят, в отличие от меня!

Рикки не долго возмущалась насчет этого — это было простой тратой времени, когда я собирался уходить. Она сама это понимала, хоть и собиралась продолжать что-либо говорить в ответ, как была готова снова надуть щеки, понимая в моих словах не особый смысл, вникая в него глубже остальных, когда то возмущение бы росло, для Рикки вопрос о моем уходе был важнее, чем это, как и, в принципе, все остальное, что могло быть в ее голове или в мыслях.

— Тебя никто не заставляет, чтобы ты ушел, я… я не говорил о том, что без тебя было хорошо… да и никогда не смогу это сказать. Скучно же будет, даже очень. Пока есть время, может… может все-таки…

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— Ну… у меня еще есть много идей, во что можно поиграть, ты же сам видел, какая у меня гора игр!

— Видел, и мы могли действительно потратить это время на развлечения.

Давно убрав руку с ее головы, когда она повернулась ко мне, когда я смог оказаться в другом месте, все еще стояв неподалеку от нее, я снова, неожиданно для нее и для ее ожиданий, прикоснулся к ее лбу и понял, что та температура, убивающая в раннем дне Рикки, больше не приходила к ней, так и не сумев вернуться к тем горячим на ее лбу цифрам. Я не мог не перепроверить, когда мой ответ, чтобы ей ответить, дали мне сделать это, когда такие действия, которые давали мне прикоснуться к ней, сделав так за день не так уж и много, она сумела прекратить от этого смущаться и краснеть. Не представляйте это так, как было всегда, оно уже не так было таким сильным, как прошлый раз, однако я не говорил, что к Рикки не вернулось небольшое, вот прям только малую каплю, смущение — все же она смогла смутиться, когда этого вовсе было мало.

— Тебе действительно стало лучше, будто той простуды уже нет, но это не значит, что вот так быстро ты смогла ее одолеть. Я даже не думал о том, что все это время я находился рядом с тобой, а ты могла в любой момент и меня заразить, чтобы также мучиться.

— Еще и заразить могла тебя… — она никак не думала об этом, не представляя, если она уже это сделала. — Ты… ты прости меня, если… если это случится…

— Только не надо переживать из-за этого целый день. — не отводя ту руку далеко от ее лба, я воспользовался ею по-другому, особенно указательным пальцем, чтобы дать ей щелбан. — Ты же знаешь, как болезнь или обычная простуда действует на меня.

То понимание в большом количестве, что она помнила по поводу этого, не так быстро, но не так и долго, дали ей вспомнить тот случай и тот день, о котором я сейчас говорил. Он, для моего удивления, сколько уже прошло времени, был дождливым, когда я тогда шел и смог удивить ее до шока, что пошел домой без зонта, сквозь тот несильный ливень, как могло бы быть, и «чудом» не простудился, когда это должно было произойти со всеми, кто бы осмелился также, как и я, такое повторить. И сказав тогда про собственный иммунитет, как вы понимаете, в такую небылицу никто бы не смог поверить, как бы она не казалась правдивой, и даже она, сама Рикки, поверив в то, что это было случайностью, спустя долгое время, вспомнив это вновь, не могла поверить мне.

— Т… тебе просто повезло! Это не значит, что ты должен верить в эту удачу, что ты на самом деле такой особенный! Как ты там говорил… раз в год и чудо случается!

— Тогда я имел совсем другое значение.

Начав новый разговор с ней про мои последние планы перед тем, как уйти отсюда, где меня никто не выгонял, где Рикки хотела, чтобы я остался, чтобы мы провели это время также, как мы его провели тогда в этом дне, я понимал, что та входная дверь скоро откроется, и сюда вернется человек, которого я не видел, как и тот человек не видел меня. Ее бабушка скоро вернется обратно домой, наконец, спустя время своих чаяний, вернется не с пустыми руками — потому, что бы не предложила бы снова Рикки, как бы она меня не задерживала и как бы она не хотела этого, чтобы постараться, я больше не тратил ни минуты, чтобы завершить все к тому, чтобы начать это делать.

— Ладно уж. Скоро мы окажемся не одни, мне и в правду пора идти. Все же лучше не сейчас, чем не знать, что может из всего этого получиться.

— Ты… точно уверен в этом? Может…

…

Ее никто не перебил. Рикки сама промолчала и посмотрела на меня, когда я смогу произнести за нее ее слова, где ответ зависел от меня. Она, для ее небольшого сожаления, сама понимала, что я скажу, тот процент вероятности был выше, чем ее желания.

…

— Уверен.

Рикки больше не старалась дать мне другой выбор, чтобы я им воспользовался, хотя в ее мыслях было снова и снова уверять меня, чтобы я смог остаться, она, как тогда и я, тоже смогла встать, аккуратно слезть со своей кровати, надеть на себя собственные тапочки, ведь не хотела, чтобы мы смогли попрощаться тут, когда у нее была возможность проводить меня до самой входной двери. Когда я сделал шаг, Рикки сделала и его, затем еще и еще, и мы начали направляться к тому, чтобы сначала выйти из комнаты, последний раз осмотреть ее, понять, какой она была прекрасной, чтобы многое время находиться именно в ней, за это время находиться в небольшом уюте, которую она привыкла и не так радостно видела, как я, посмотреть на все, что было за ней, пройдя гостиную и не так долго идя, оказаться там, где и был для меня выход.

Мне не было нужно что-нибудь надеваться на себя, сняв тогда не вовремя обувь, когда я успел уже по ней пройтись по всему ее дому, сняв ее тогда, когда я смог отойти от Рикки, я снова ее надел, что для этого не нужно было особых действий или сил, чтобы сразу это сделать и не задерживаться. С собой я также ничего не брал, я был полностью готов, чтобы, долго не оставляя ее одной, сказать пару завершающих слов и позже выйти отсюда, оставив на короткое время ее одной, когда через малое или промежуточное в малой степени время она вновь окажется не одна. Ей не придется долго скучать, у нее точно будут планы, как развлечь себя за это время. Оно точно будет не долгим.

— Хорошо мы провели это время, жаль, что оно так быстро окончилось. — причина таилась в ее сне, не говоря ей об этом. — Выздоравливай, Рикки. Завтра будет совсем новый, и, по большой части, для нас сложный день.

— П… почему сложный? Что ты уже успел напридумать?

— К твоему счастью, ничего. Я даже не думал об этом. Для нас что-то новое никогда не может быть таким простым. Возможно, я уже могу предложить, какой он будет завтра, но сама понимаешь — времени никогда не угодить.

Рикки не могла мне не улыбнуться, она ждала момента, чтобы это сделать… только, сколько мы бы с ней не прощались, что бы еще напоследок сумели сказать, она не могла сказать себе, что это было не то что достаточным, как чем-то просто особенным, чтобы провести столько времени, и вот так, как будто мы хотели быстро разойтись, сказать себе, чтобы попросту попрощаться. Было наглядно сказано, что я не смогу провести новый день, если ее там не будет, мы сможем еще встретиться, сможем поприветствовать друг друга, провести также время, и, не говоря так подробно о нем, попрощаться, где после этого дня настанет такой же и так еще, еще и еще. Я мог бы такое говорить каждый раз, когда Рикки думала об этом, но многое, что скрывалось в ее загадочном для меня подсознании, я не могу предугадать и, вероятно, представить. Я сделал многое — я так сделал многое за это время, и как бы наши взгляды имели небольшое разногласие, это никак не помешало ей сейчас сделать малый шаг, затем его повторить и так еще несколько раз… чтобы подойти ко мне и спокойно, как неприкасаемое перышко, которое коснулось в мою сторону, обнять меня.

Рикки чувствовала, что ее действия, как ее руки начали обнимать меня, были точно не с таким ее собственным чувством, чтобы просто назвать обычными объятиями или тем, как мы всегда могли все это время обниматься. Дружеские объятия не имели ничего общего с тем, что уже не назовешь их так, чтобы так о них думать, особенно ей. Мы сами этого не замечаем, объятия не могут быть одного типа, каждый точно и неприкосновенно отличался друг от друга, чтобы говорить о тех объятиях, которые мы совершаем, когда обнимаем своих родителей, о других, когда мы обнимаемся с друзьями, выражая ничего, кроме самой дружбы… и есть еще то, что не назовешь, что захотел, как друга, обнять. Может, она хотела дать мне это понять, но те объятия… — она сделала, неоспоримо для своего стыда непогрешимости, не так, как могла захотеть обнять меня, если бы я был тем самым другом. Я очень много раз предупреждал, что в нашем мире нет попросту ничего, что могло быть единичным, не имея при этом другую, более отличительную характеристику, говорил и буду еще говорить — все это произведение предисловия состоит об этом факте, когда в следующем его, может быть, уже не будет.

Не смотря на меня, все покрасневшая полностью собственным смущением Рикки, что хотелось бы мне ее спросить, откуда она вообще и почему она пришла к ней, но не могла... не могла оставить меня без собственных благодарностей. Все же, что ни говори ей, она без этого меня не оставила.

— Спасибо тебе, Кайоши… если бы не ты, то…

— То и так бы ничего не произошло. Это долг друга. Да какой уже он. Это долг наших отношений, не таких, которые могли бы быть, где и не назовешь их такими же, какими они были раньше. Мой долг прост. Долг никогда не оставлять тебя в беде. И я рад тому, что он сумел мне достаться и чтобы именно я его выполнял. Я рад, что он мне нравится)

Я бы хотел продолжать находиться в таком положении, обняв своими руками ее в ответ, раз она не хотела меня отпускать, то я сам точно не хотел этого, только Рикки поняла, что время, которое ничего сейчас не значило, пришло. И она отпустила меня, чем просто удерживать меня. В такую голову ей не пришлось вникнуть. Повернувшись к двери, я сделал лишь два оборота против часовой стрелки того замка, чтобы открыть дверь, как она быстро стала открытой, чтобы позже открыть ее.

— Если будет скучно, я не прочь снова повеселиться с тобой, уж надеюсь, что ты придумаешь, что могло бы заваляться в просторах неизвестного у тебя в доме) Будь всегда на связи и не вздумай не отвечать. Тогда вернусь точно не для хороших намерений.

Моя рука уже держала дверную ручку, чтобы спокойно повернуть ее вниз, чтобы тот замок опустился, и больше не держала дверь, которую я был открыл. Я сказал все, что она ждала от меня, сказал последнее, чтобы, по большой для такой части, настал новый день, и по большой возможности я сумел сказать ей новые утренние или, если не они, то дневные слова приветствия, написать или позвонить, и первое, что я захотел сказать, это доброе утро, как ты и как спалось. Я уже не ждал ничего, я не уходил для нее надолго, завтра новый день, как бы я не представлял, не окажется таким жизнерадостным, чтобы с Рикки могло бы быть плохое, и я, как ни в чем не бывало, сделал шаг… и…

…

— Постой.

…

Без ожидания чего-то еще незаконченного, я миг услышал задний голосок, который велел мне остановится. Я его послушался.

— Перед тем, как ты уйдешь… м… можно спросить тебя напоследок…? Я… я не хотела тебя спрашивать об этом, но… я уже никак не могу промолчать.

Не поворачивая свой взгляд к ней, в ее словах казалась небольшая смущенность, которая не давало мне не послушаться ее и выйти, да и вместе с ней лучше добавить все больше показывающее в ней заикание, когда Рикки долго не могла решиться, чтобы сказать это, а в лучшем случае… спросить.

— Твои слова… из-за них… я… я хочу тебя об этом спросить. Ты… т… т-т… — смущаясь от вопроса, она начала сильнее заикаться, что ей потребовалось сделать не такой большой вдох, как саму паузу, чтобы наконец, не так уверенно, как могла сделать, все же сказать это. — Ты недавно говорил мне об этом, тогда все было по-другому… и поэтому… я… хочу, чтобы ты сказал мне это еще раз…

В такой момент, когда она успевала спрашивать что-то, когда тот вопрос был повтором моего ответа, не понимая сам сейчас, в чем он заключался и когда я смог на него тогда ответить, она не тянула кота за хвост, когда тот вопрос, имеющий при себе не так много значения, стал тяжелее спросить, как просто задать мне с чистой душой, наполненной неоткрывающимся для раскрытия для многих, как и для меня, чувством неловкости своего смущения и того… что я так много говорил о незначимой уже для нас вещью. Говорил о дружбе. Она этого не понимала, я слишком много путал ее, говоря сначала одно, потом повторяя это раз за разом, словно также успевая говорить, что это было не так, но при этом говоря, что все это было так, пока я давал ей слишком много повода подумать над этим, кто мы такие и кто мы друг для друга. Кто же я для нее, а кто же… кто же… кто…

— Кто я для тебя…?

…

…

Я этого ожидал. Не буду это скрывать. Этот момент настал. Я не собирался ей долго молчать. Я вообще не собирался этого делать.

…

…

— Небесная звезда. Преувеличу. Для меня ты одинокая небесная звезда, которая не заметна никому, кроме другой заметной, однако потухшей внутри себя звезды. Ничего личного, она не такая прекрасная, как та, сияющая сильнее всех, вдали от истины. Неповторимая своей красотой, будто похожая на тебя.

…

…

Я больше не сказала ни слова, ибо не смог, я больше в ту минуту не смог убрать свою же улыбку, ибо она ее не видела. Ту улыбку, которую только она может увидеть в своей жизни. На половину тогда открыв дверь, хоть и было сказано, что моя рука оставалась на ручке, она все же могла второстепенно открыть ее, открыть саму дверь, произнося без остановки для нее собственные слова. А когда для них наступил конец, то я вышел из ее дома, закрыв за собой дверь. Я сделал это не так безжалостно, словно хотел это сделать сильнее всего, для такого прощания прошло слишком много времени и раздумий, прошло слишком много разных мыслей, вплоть до их, как и до моих, в которых не было ничего разного. И она больше не видела меня. Перед ней больше не было меня или моего лица. Перед ней была только входная дверь. Дверь, которая закрылась обратно. И все. Она закрылась, и я больше ее не открыл, чтобы вернуться к ней. Это все.

Эти слова что-то означали, как будто означали для нее подсказку к чему-то, не понимая, что фразеологизм приходит только в строчках стихов и басней, а у меня была не то что повесть, как книга про любовь, ставшая не такой уж повседневной, как хотелось бы. К сожалению. Рикки несколько секунд стояла возле нее, возле той закрытой двери, не закрытая пока что на замок, чтобы захотеть в ту секунду сделать это, но при этом этого не сделать, смотря на то место, где была моя голова, где примерно могли бы быть мои глаза, которые так и не повернулись к ней, чтобы сказать это ей в лицо. Эти слова точно что-то означали. В них не было ничего простого или дружеского. Любовь не разрушит частицу старого разговора между дружбой и тем, как мы откровенно, не скрывая собственных улыбок, не скрывая собственного хихиканья и возмущения, не скрывая еще многого, что было в наших лицах, что было в наших эмоциях, относимся друг к другу. Эта загадка, в которой мы не сильно хотели разбираться, давно была разобрана для нас обоих, для таких простых, на первый взгляд, подростков, что мы не знали, как мы смогли ее разобрать, чтобы уже что-то принять и вместе с этим осознать.

Никто не знает, однако хочется сказать, что вся любовь Рикки не была открыта до конца. Мои слова, мои искренние намерения, оставленные в том письме, признали ей, что то, что смогла сказать после них, это больше никакая не ошибка, не какое недоразумение, которое могло бы прийти к ней, как и то, что ее сердце без ее ведома или предупреждения всегда начинало стучаться сильнее, когда что-то в ней изменялось. Сначала от того, что я всегда был рядом с ней, затем непринужденно от того, что она стала еще сильнее, никак не привыкнув к этому, чувствовать. Та любовь, пришедшая к ней вовсе один день назад, где она сумела ее почувствовать всего лишь за какое-то неописуемое время, не раскрылась полностью, это было меньше десяти процентов того, что она может в своем счастливом сердечке чувствовать, когда вспоминает меня или находится рядом со мной. Она не останется такой малой, не хочу ничего гадать, но, как мне кажется, за один день их можно довести до предела. До максимума. А как? Почему я так думаю? Все потому, что я тот человек, который всегда ждет то, что завтра сможет случиться. Не думайте так сильно, что может завтра произойти, это и так ясно, чтобы уже ставить себе высокое предпочтение. Завтра настанет новый день. Просто настанет. Вот и все.

Настоящая любовь все еще таилась внутри нее, она старалась до него дотянуться и дать ему выйти наружу, но многие попытки сделать это давали ей безуспешный результат. Она все же не могла дотянуться до того поводка, до которого она не могла взять в собственную руку, чтобы начать его держать. Держать очень крепко, чтобы случайно не отпустить. К Рикки, какой бы она сейчас не была, как бы ее простуда не смогла за сегодня помешать ей, не помешало оставить внутри себя открытым и нетронутым истинную любовь, пришедшая к ней также неожиданно, как и то, в кого она смогла влюбиться. И слова, когда она говорила мне, что мы просто друзья, превратились в совсем другое толкование. В том, чтобы сказать, что она меня любит. Она скоро придет, придет к ней, та любовь придет к ней, ожидающая нужного часа, чтобы наконец дотянуться до нее, до того самого поводка, сделать эту попытку успешным. И сделать при этом то, что должен сделаться. Раскрыть ее тому, кто больше всего заслужил. И, для ее радости и счастья, лишь один имел взять ее заслуженность. Скоро. Он скоро ее сможет приобрести. Я смогу это услышать и сам почувствовать. А пока ее нет… нам остается просто жить и ждать, не говоря, кто и как будет жить и непосредственно ждать.

Закончив бы все простыми словами, мои последние слова не было тем, чтобы ей вновь показаться. Это и было то, что она долгое время считала, но никогда не было. Казавшись множество раз моего выражения и произношения собственных высказываний. Тот случай, чтобы он смог когда-нибудь прийти, чтобы перестать молчать, перестать давать намеки, которые ничего не означали и не давали никакого результата, оказался здесь, чтобы сказать ей первый комплимент, не скрывая то, кто она для меня. Звездочка, которая сияет сильнее всех, которая никогда не угаснет, что бы с ней не произошло, ведь я не дам этому совершиться. Сделаться. И сбыться. Жалко, что я не могу сказать ей это напрямую, только никто мне не запрещал сказать внутри себя. Сказать на вид простые слова, которые изменили бы наше понимание на до и после, ради чего мы вообще дружим, общаемся и улыбаемся друг другу, когда мы счастливы, когда находимся рядом друг с другом… когда я мог просто сказать то, что скоро может сказаться. Сказать это. Я люблю тебя, Рикки. Именно тебя. И больше никого.

Так легко сделать это внутри себя, так просто произнести это в себе, а так сложно повторить в собственноручной реальности. Больно. До обиды, непрекращаемой печали и разочарования собственной тоски.

Больно. Как могло быть в моей необычной жизни.

Больно. И весьма грустно.

…

…

…

Через время, столь не такое касаемое, длинное или короткое, около той двери возле ее дома начал стоять человек, который не долго там стоял, чтобы взять свои ключи, засунуть необходимый в замок, сделать те же два оборота в противоположную сторону часовой стрелки, чтобы сразу открыть, не ожидая, что ее сможет кто-либо еще открыть. Ее бабушка ушла из дома в раннем дне, когда он еще не успел наступить, ее уже не было, ушла из дома по малым причинам, которых было не много, а лучше сказать, что была всего лишь одна — пойти за лекарствами. Этот день не много для нее означал, он был таким же простым, каким мог бы представить каждый пожилой человек, то, что ее не было целый день, не давало излишнего результата, что все планы не были выполнены, который и так у нее не было. Весь ее путь был пропитан волнением, что, оставив тогда свою внучку одну, с самого утра чувствующая себя сначала плохо, потом и жутко ужасно, все могло пойти не так, как можно было верить и, спустя некоторое время, тогда сделав тот звонок, она надеялась, что Рикки сможет ответить ей, услышать ее голосок и с улыбкой ответить ей, что с ней все хорошо… только это сбылось не в том случае, чтобы ей ответила не она, а ответил совсем другой человек. И он, доказав ей, что все не может быть настолько близко к плохому для Рикки состоянию, дал понять ей, волнующуюся старику, что все в порядке.

Тот человек, чей она смогла услышать его голос, который произносился тогда, запомнился ей надолго, если вернуться в глубокое прошлое, но не настолько глубокое, когда Накано-сан, ее собственная бабушка, с начала первого учебного дня спрашивала свою внучку, у которой начался новый период не только учебы, но и собственной жизни, смогла ли она завести себе друзей или нет, когда тот вопрос будет все повторяться и повторяться, если в ее вопросе будет продолжать казаться отрицательный ответ. Может, и не о них, не в том количестве, чтобы о них говорить, только друга она смогла все-таки найти. И даже очень быстро. Рикки говорила о нем, о том друге очень много, он был не простым человеком, который мог бы казаться простым учеником ее класса или школы, она сама еще не понимала, кем был тот, кто казался на вид простым другом… давно зная, что он им не являлся. И в ход вступает его имя, точнее, сколько бы я так не произносил, сказать, кем он все же был. Это был я. Лучше бы сразу говорить обо мне, чем ставить местоимения.

Я хотел бы все это не говорить, попросту зачеркнуть и просто промолчать, но те слова ввели к одной главной мыслью: почему я все это говорю — знакомство. Рикки так сильно хотела меня познакомить со своей бабушкой, она сумела многое сказать про меня, и все это было в хорошем и даже в лучшем качестве, и когда, во вчерашнем дне рождения, когда я не смог прийти, когда я был сильнее всего нужен… она не могла сказать про меня ни одного плохого слова. Рикки… она защищала меня от плохого представления, пыталась сказать своей бабушке, что я не такой, каким она может меня представить, просила ее не говорить обо мне таком, где она сама не могла понять, почему сквозь это, сквозь то, что именно из-за меня Рикки не могла сдержать себя, она, несмотря ни на что… продолжала плакать, понимая, почему они льются, но не могла при этом иметь ко мне и обиду, и саму ненависть. Ее попросту не было и могло прийти тогда к ней. Кто бы знал, что для этого мне не нужно было ничего делать, ведь спустя время, спустя ту пору, ставшая на пророке разделения настоящего и будущего, спустя время нахождения тогда на обрыве, сквозь все пролитое не только ее слезами, но и тем самым ливнем… она уже ничего не хотела говорить про меня, рассказывать своей бабушке, которая хотела представить меня, какой я все-таки человек. Рикки больше ничего про меня не сказала. Больше ни слова. И их уже не надо было. Все и так показалось. Показалось ее открытыми чувствами, наполняющийся лишь одним чувством. Счастьем. С собственным потерянным счастьем. Хотя, признаться бы, я соврал. Оно не было одиночным. Вместе с ним также появилась и сама любовь.

…

Открыв входную дверь, как только Рикки это услышала, она не так спеша подошла к своей бабушке и начала подходить к самой двери, чтобы с улыбкой на своем лице встать возле нее, спустя время дождавшись ее прихода назад домой, чтобы через пару секунд, когда дверь полностью открылась, она увидела ее, как и она увидела свою внучку.

— Привет, бабуль!

Помня свою внучку как полуживую, если так можно было охарактеризовать ее последнее состояние, которое ей показывалась, где она лежала на своей постели и не могла ничего сделать — даже встать или что-либо сказать… вдруг… не представляя, что могло быть на самом деле превосходно, ее бабушка видела, как она стояла на двух ногах, где не скажешь, что готова упасть или потерять равновесие, и была активнее и бодрее всех болезней и простуд, которые могли быть внутри ее. В ее улыбки все показалось, и она быстро это увидела.

— Не могу поверить, тебе действительно не плохо? — по моим и по ее сказанным словам, она не могла представить, чтобы с ней словно ничего не было плохого, словно ей просто показалось.

Рикки кивнула.

— Угу. Здорова, как бык!

— Это легкомысленно сказано.

— И в правду, — она поторопилась с тем, чтобы ей ответить. — Все же мне еще нужно время полечиться, все же после утреннего я не могу так быстро вылечиться, но сейчас я чувствую себя прекраснее всего, что могло бы быть со мной)

Накано-сан не могла понять, что привело к такой бодрости и здоровья, не могла поверить, что простуда смогла пощадить ее, видя тогда, как она мучалась, когда для того, чтобы их избавить, попросту не было. Что могло дать ей полегчать? — наверное, для ее понимания, чтобы подумать об этом, простой для нее сон. Очень глубокий и спокойный сон. Она больше не волновалась за то, что за все это время она могла мучительно лежать на своей кровати и не вставать оттуда, только и к ней самой пришла некая вина, что так долго ее не было, хоть и понимала, что спешить уже некуда.

— Ты прости, внученька, что так долго меня не было, я не могла также быстро вернуться домой, как хотела.

— Тут нет твоей вины, бабуль, из… из-за меня ты направилась за лекарствами, чтобы мне стало лучше. Это я должна извиниться, что вообще вынудила пойти на такие тяжелые меры.

— Да чего ты сразу. Сколько ты бы не росла, ты остаешься той Рикки извиняшкой)

— Никакая я не извиняшка! Я тоже волновалась за тебя, ты же моя бабуля. Любимая бабуля!

— Если волновалась, то могла позвонить.

— Й… я просто знала, что с тобой ничего не могло произойти! Но все равно… немножечко волновалась, что мало ли… и за это тоже прости меня.

…

— Рикки ты моя Рикки. Не нужно этого, с тобой все хорошо, это достаточно, чтобы сказать, что все замечательно. Если твоя любимая бабушка вернулась домой, ты должна выдохнуть все свои переживания и не думать о том, что было тем переживанием.

— Вот это я и сделала. Вот и славно, что все на самом деле хорошо)

Ее бабушка, проще уже будто называть Накано-сан, как стало для меня известным, чтобы произносить, когда для этого не было никакого различия, как я сделал в недавнем примере, знала о нахождении меня в ее же доме — не буду уже медлить, не буду уже рассказывать малоизвестную повторяющую мысль, чтобы ее скрывать, ее и в правую не было долго, не так поздно и не так рано, знала, что она не была одна, знала, что я не оставил ее внучку одну, не оставил ее в одиночные страдания собственной простуды, которая тогда усиливалась и росла. Когда ей был необходим кто-то, тот кто-то не оставил ее без помощи, и я быстро прибыл к ней, как только я смог это понять, что я был ей нужен. Тот диалог с ней дал нам каждому понять небольшую часть, что уже произошло, что мы смогли хоть и капельку, однако столько хватило — хватило той капельки, чтобы придать каждому желание наконец познакомиться, но я смог показаться ей таким, каким я воистину есть, а она, ее же бабушка, сама Накано-сан, сможет это увидеть, попытаться представить мое ухаживание за ней, за ее внучкой, за самой Рикки, и сможет дорисовать собственный портрет, который не долго рисовала.

Она ожидала меня увидеть, не могла также, как и я, представить, как все может произойти, если она сможет вернуться домой, как сможет отреагировать на мое здесь нахождение, когда для Рикки это будет сделать путаницу всего происходящего, чтобы самой ничего не понимать. Ее бабушка просто хотела увидеть меня вживую, увидеть, каким я был изнутри, для нее я казался простым другом для ее глупенькой, однако, поистине веселой внучки, но она не могла сказать такого, чтобы я мог быть им, когда, по словам самой внучки, я являлся не таким уж и простым другом, не представляя, что я мог больше, чем он, пока она не сможет перед своими глазами встретить меня, самого друга, кто сам не знает, кто он для нее. По всем словам Рикки, она смогла запомнить мою личность, но не смогла узнать и попросту знать, каким я все же был и как выглядел, — тот приход обратно домой принесло ей желание все же встретить меня, поблагодарить меня за то, что присматривал за ней и много еще чего, о чем можно было поговорить, закрепив за собой юношу, которого можно принять в их семью… к сожалению, сможет встретить меня и узнать получше того, кто стал для Рикки не просто человеком, которому можно давать значок дружбы. Когда-то, только не сегодня. Она не успела прийти во время, прийти до того, как я уже покинул их дом, когда разница между этим была невелика.

…

Смирившись, а хотя нет — ее бабушка не могла с этим смириться, смириться с тем, как Рикки, скрывая то, что в ее доме все же был неприкрашенный человек, не хотела говорить об этом и слова про того человека, когда он сам себя засекретил, не пытаясь скрыться от этого или даже поделиться об этом, если что-то будет на это намекать. Возможно, чтобы она смогла рассказать все, нужно было время, но Накано-сан итак видела, что ее внучка точно не собиралась это говорить, и также не забыла оставить пару своих вопросов, а вместе с ними позже и другие пару слов.

— Разве у тебя не было гостей? А то мне казалось, что ты была тут не одна)

…

Скорее всего, и зря, а, скорее всего, и нет, но она точно знала, с каким оружием играла, находясь перед ней. Такой вопрос, который она услышала, Рикки мгновенно дало понять, что для того, чтобы с первого взгляда увидеть, что в доме кто-то был еще, равнялось пределу невозможности, чтобы не то что подумать над этим, но чтобы та мысль вообще смогла прийти к ней — и она, уже успев при этом засмущаться от недоумения, как же ее бабушка смогла это узнать, точно говорила не о тех, кого она могла не знать, а про того, кто был единственным для нее, чтобы считать его другом… или же нет?

— О… о-откуда ты…?!

Вся растерянная, где бабушка строго относилась к тому, чтобы в ее доме находились посторонние и не знакомые для нее люди, которые и так не приходили, где она все равно ставила такой распорядок правил, Рикки с большим повышением волнения еще сильнее растерялась, не поняв, откуда она все смогла понять, когда Накано-сан смогла всего только слегка хихикнуть в ее сторону, где для ее большого удивления или уже смущенного изумления, она не была зла к этому, чтобы уже хотеть ее ругать, достав бы ремень, — это первое, что пришло к Рикки в голову. Она даже не думала над этим — наоборот, даже улыбалась своей внучке, стоявшей перед ней уже в растерянности.

— Это долгая история, внучка ты моя)

— Ничего страшного, я… й… я внимательно тебя слушаю…! Очень стало интересно, что за птичка прошептала тебе неправду…!

— Ах, это еще неправда?)

Соврав собственной бабушке, которая и так все знала, она еще сильнее начала ничего не понимать, сказала ли она для простоты, чтобы проверить ее, правда ли это или нет, или все-таки знала то, что сама Рикки не знала. Посмотрев по углам потолка, подумав, что тут находились камеры, по которым она следила за ней, — даже такая чушь пришла ей в голову, нежели в какой-то момент дать своим мыслям оказаться в той ситуации, чтобы на секундочку понять, что лишь один человек, который находился вместе с ней, мог являться той птичкой, которая прошептала ее бабушке. Все эти подростковые секреты от родных не интересовали меня, порой смешили, а порой давали почувствовать противность этого — потому тогда я ответил на тот звонок, потому как избегать своего нахождения в ее доме — у меня не было желания. Но это был я, а что думала насчет этого сама простудившая девочка? Для меня окажется непонятным, однако точно понятным, что то, чтобы открывать дверь всем, кому захотела открыть, она это умела. От ее действий, глядя на все, что могло быть спрятано, ей, самой ее бабушке Накано-сан, оставалось еще дольше хихикнуть, все это время глядя на то, что она делала.

— М… может уже р… рас… расскажешь…? — даже то, что в том хихиканье не было ничего, что давало бы намек, все равно насторожило ее сильнее прошлого хихиканья.

— Я же сказала тебе, глупышка ты моя, это совсем долгая история) Она тебе не понравится.

— Еще как понравится…! Я… я это знаю…!

— А я думаю, что нет.

— А я думаю, что да!

Все могло быть иначе, если Рикки перестала бы так волноваться за то, за что вовсе не вздумается волноваться и даже тревожиться. Ее чувства, охватившие ее тогда днем, сложно были объяснимы для ее бабушки, не говоря ей того, даже не предупреждая, что захотела пригласить в гости своего друга, чтобы сейчас, не сделав этого, хотев оставить все в небольшой и непонятной тайне, быть сейчас рассеяна ко всему. Она видела, что Рикки точно не хотела, чтобы она, сама бабушка, сама в простом наречии бабуля, смогла узнать об этом, если тут не было ничего, что дало бы ей это сказать. Сказать ту правую, благодаря чему Рикки не могла ничего нормального сказать и объяснить.

— Можешь не волноваться, я не злюсь, хоть могла бы дать небольшое послание, что ты собиралась кого-либо звать, чтобы точно знала, что с тобой все в порядке. Напротив, рада, что ты провела это время не одна.

— П… правда…?

— У меня нет причины злиться на тебя, я люблю тебя и всегда хочу, чтобы ты это знала.

…

— И… и я тебя тоже. — застенчиво, однако искренне она ответила ей тем же. — Я… я хотела это сделать, только…

Она остановилась. Не сказав то, что хотела сказать, те слова дали ей подумать. Рикки точно не была готова к тому, чтобы так все произошло, безусловно могла не проговориться насчет этого, но даже так ей ничего не пришлось делать, когда ее бабушка сама все узнала… только как? Она думала над этим, не могла же она просто угадать это или все это время следить за ней? К счастью, в ней не было такой большой от количества и размеров дури, только все же, оставив себя без ответа, она хотела до конца все понять. И когда та секунда, которая могла бы прийти к ней, чтобы подумать о том, что я был как-то во всем этом замешан, смогла прийти к ней, для нее это стало основным ответом, чтобы сначала успеть в это не поверить, а потом еще чуть-чуть поразмыслить, чтобы захотеть от меня самих объяснений, почему я могу быть главным источником всей информации.

— Перед тем, как сумею его (меня) прикончить кухонной лопаткой, да и не жалко уже сковородкой, можно тебя, бабуль, спросить, как он тебе…

— Ну зачем так жестоко с ним? Лопаткой я бы могла понять, но с… сковородкой…

— Не бойся. Это уже нормальное явление, чтобы наконец сделать это, а не просто поугрожать!

— Это у вас такие игры?

— Моя особенная, чтобы взять ее и…!

— Ну хватит тебе, Рикки. Он же ничего сделал плохого, чтобы такие гадости говорить за его спиной. Правда же ведь?

— Не в том дело!

— Давай не будем об этом говорить. Мне хоть и интересно, во что вы там любите играть, сейчас есть разговоры по-важнее. Самое главное… расскажи, как ты провела время с ним?

Захотев обсудить со своей внучкой о ее препровождения собственного времени, она не знала, как она могла провести это время не одна, как с тем другом, с которым она недавно выходила несколько дней подряд, и, не зная, чем мы занимались, приходить настолько поздно, насколько ее бабушкины мысли, где она сама, приходили к ней. Самой Рикки не было привычно слышать от своей бабушки, как она откровенно начала говорить о том, что я, сама не зная, как, каким вообще для ее представления способом, и почему я все это время молчал перед ней, играя также небольшую роль в своей пьесе, был вместе с ней все это время, когда ее не было, и никак бы не смогла узнать, если бы могла заметить на своем телефоне, что последний звонок, шедший не так уж и много, чтобы успеть сказать про его длину, где это было наглядно видно, шел тогда, когда она даже не возвращалась в свое сознание.

Ей ничего не оставалось, как прекратить вести себя непонятно как от того, что не казалось таким страшным, чтобы нагло врать тому, кому не хотела, сделав глубокий, но при этом тихий вдох, не делая такой же выдох, Рикки застенчиво, не так громко говоря это, ответила.

— Х… хорошо. Точно не было скучно.

— Чем занимались? Меня долго не было, мало ли…

— Точно не тем, что ты успела представить!!! — теория о том, что только со мной приходило то, что никогда не казалось с первого взгляда непристойным, была опровергнута; если бы я смог это услышать, то определенно был готов перед ней танцевать от счастья (это было ужасно сказано, чтобы вовсе сказать)

По большой части, чтобы продолжать повествовать то, что происходило дальше, как шел их разговор, Рикки сама будто не хотела его продолжать, не потому, что для нее это было не из приятных — сделав большой зевок, прикрывая рукой свой рот, сложно, да и по какой-то части невозможно поверить, что после того, сколько она спала, и после того, во что мы смогли поиграть, сколько времени, а его было мало, мы смогли развлечься, поделать и попросту позаниматься, когда время не было таким поздним, чтобы назвать его больше, чем просто восемь часов вечера, — пришел девятый час, когда в такое время она всегда была активнее всех часов… но сейчас была готова отказаться от всего веселья или того, чтобы чем-то заняться, и, по-настоящему чувствуя себя уставшей, лечь спать.

— Что-то уже спать охота. Как странно.

— Почему? Тебе лучше лечь пораньше спать, раз хочешь.

— Это понятно, но… я больше спала, чем что-либо делала. — подумав снова о сне, это дало ей повторно с небольшой остановкой вновь зевнуть. — Походу я совсем не понимаю, как устроен мой организм.

— Не глупи, внучка ты моя, ему просто нужно больше сил, чтобы справиться с тем, что находилось в тебе, и сон — это сильное оружие, чтобы ему помочь, но чтобы помочь еще сильнее, тебе следует принять лекарства.

— Точно, ты же ради них поехала. Ради меня… так далеко…

— Ах… не могу представить, как твоему другу тяжело от твоего сожаления.

— Он больше сожалеет о многом, чем я, не нужно выдумывать, бабуль!

— Если не секрет, о чем такой человек может сожалеть? — услышав тогда в телефонном разговоре со мной мою манеру, ей не легко представлялось то, что я могу о многом сожалеть.

— Ну… только о том, что это его вина, что я… простудилась. Я пыталась много раз сказать ему, что это не так, а он только и делает, как не слушает меня.

…

Накано-сан хотела ответить своей внучке, почему же, она знала ответ, почему так, она еще помнила наш разговор и про то, что я мог произнести по поводу этого. И, не говоря это Рикке, как бы она не любила ее, ее бабушка была на моей стороне, чтобы принять мою вину, которая не хотела ей навредить, но вот так все смогли получиться, что не каждый поступок может дать положительный результат и последствия. Я такое, в каком-то плане, уже много раз говорил, и не будет лишним повториться, чтобы вновь произнести это. Не каждый раз она, собственная вина, может оказаться виновной, чтобы иметь при себе счастливые намерения. Поняв это, что может оказаться не таким простым, чтобы понять — поэтому Накано-сан была на небольшом выборе, в котором она уже согласилась.

Не думая о той вине, не говоря про нее, она принимала это как единичный исход того, о чем можно сожалеть, чем столько, сколько Рикки, ее внучка, которую она знает лучше всех в плане того, что немногие могли бы знать, могла бы жалостно, вместе с ним и печально производить.

— Он хоть, наверное, не сожалеет о многом.

— Ну хватит! Это ты из-за меня отправилась в… я даже не знаю куда. Ты… ты слишком многого делаешь для меня, поэтому могу посожалеть!

— Ну не надо, родная ты моя, ради тебя это не жалко. Ты сама это понимаешь. Хоть ты простудилась, я уверена, что на это были причины, чтобы ради подарка своего друга ты была готова на это.

…

— П… подарок друга…?

— Как могу понять, ради него ты там оказалась. Все же он не оставил тебя без праздничных и собственных пожеланий, тогда что это за поздравление такое, я же права?

…

— А… д-да. Ты… т-ты права.

— Ну так вот. — долго стояв на одном месте, она начала переодеваться, снимая все, что уже не пригодится для ношения дома. — Насчет лекарств. Только не забудь их выпить, а затем ты можешь без мыслей лечь спать. Я тогда тебя не буду беспокоить, даже не посмею сделать это!

— Они… они не такие дорогие? А то из-за меня ты будешь много тратить свои деньги.

— Не думаю об этом, внучка ты моя, не так дорого, как может казаться. К тому же я взяла для других случаев, так что про них не бойся. Они не пропадут, и я всегда буду рядом с тобой, чтобы тебе не могло быть плохо, Рикки)

Рикки, услышав ее ответ, легонько улыбнулась, больше ничего сказала для своего появления сожаления или того, что могло попросту продолжать тот ненужный для чего-то диалог, кроме того, чтобы напоследок ей ответить.

— Вот и славно)

…

— Ну… если ты захочешь, чтобы вместо меня был вовсе другой человек, я не никак против и даже не буду вас отвлекать, если буду слышать посторонний шум)

— Бабуль!!!!!!

Ее покраснение само пришло к ней, особенно когда такие намеки давали ей еще сильнее представить это в реальности и засмущаться, как бы она не хотела что-либо сделать со своей бабушкой, Рикки попросту не знала, как такое можно было сделать и воплотить в реальность, не сумев назвать ее так, как могла бы назвать, если такое бы сказала не она, а чтобы такое сказал никто иной человек, как я. И чтобы ответить на это, почему я никогда не хочу этого, то просто знайте — если бы такое случилось… я бы точно доигрался: и словами, и тем, чтобы для ее достижения наконец пришибить меня, как муху, не мухобойкой, а ради меня, не той самой угрожающей своей махающей тогда ручкой, лопаткой, а мечтающей сделать любимой для нее сковородочкой, достигли своей успешности. Уж фантазия, чтобы сделать это и как, у нее точно будет огромной. Не я так думаю — это большой и правдоподобный факт. Очень даже для меня правдоподобный.

…

Приход ее бабушки обратно домой к ней многое означал, не так и много, чтобы о них представить, Рикки быстро взяла пакет, в котором находились все лекарства, а их было не так мало — это был единственный пакет, чтобы его взять или чем-то помочь собственной бабушке. Этот день пройдет уже не так активно, как было тогда со мной, и, не собираясь придумать себе отговорку, что это не так, она сама это понимала, когда ее саму клонило в сон, чтобы позже лечь в такую рань ночного вечера, который скоро к ней, как и всем остальным людям, придет. Рикки уже не думала над тем, чтобы поговорить обо мне, как хотела ее бабушка, мало знающая, что сегодня могло произойти, и хотела бы поинтересоваться у нее, только то, что она хотела пойти спать, не дало ей потревожить ее и особенно ее собственному сну. Ей действительно есть что про меня сказать, то обсуждение, когда они смогут сесть за стол и просто поговорить, как внучка с бабушкой. Как любимая для бабушки внучка с любимой для внучки бабушкой.

Многое время ей придется представлять, как на самом деле все происходило, Накано-сан не могла представить того, чем мы могли по-настоящему заниматься, если это не скажет собственная Рикки, но если сегодня не она, то сегодня уже никто. Ей пришлось гадать — не так сказано, лучше сказать, что ей пришлось начать размышлять об этом… но давно уже не о том, что было сейчас сказано, она попросту не могла представить не то, как она провела это время, а то, каково ей находиться с человеком, в которого она была влюблена, при этом не зная этого. Да, те сомнения, которые могли бы быть в ней, что те слова — это просто слова, которые мы произносим больше десяти или на то больше, смотря на того, кто в жизни активный для разговора, а кто молчаливый, что те слова, ничего не имеющего с настоящей истинностью, оказались тем, что якобы не казалось. Безусловно, уже ничего не говоря другого, она хотела тронуть тему этого, тему на вид долгого и абсурдного разговора, где не каждый захочет что-либо говорить, если кто-то этим сильно заинтересован — что бы она не говорила, она сделала верное решение. Решила безмолвно принять мои дружеские старания для Рикки как важную часть и в будущем поблагодарить меня. Того… кого сама не знает, что я чувствую к ней.

Ей не будет трудно дождаться этого часа, когда ее внучка сможет все сказать. И Рикки, казавшиеся не такой любительницей надолго поговорить с бабушкой, однажды сможет рассказать все, что было на самом деле. И в нем первый день летних каникул, а за ним второй, день рождения… и сам этот день, пропитанный многим, но не тем, чтобы он был серьезный для действий, оказавшись в месте, для кого нелепость и глупость многих решений и тех самых действий казались такими. Не бывают глупые слова, от которых можно стыдиться — при этом не тому, кто это сказал, а тому, кто это прочитал и подсчитал обычным мусором, бывают те, кто любит это критиковать. А от них бывает не так уж и приятно, если сумеют сказать не в том форме, чтобы дать мысль помощи исправить, нежели говорить, что это полностью отстой. И такое может быть, но я — это просто я, им я говорю добрые пожелания, а они мне оценку. И то бессмысленную, ниже того, что могло бы поставлено.

…

Все это время сопровождения Рикки забыла, что в нее погрузилось, и что ее изменило — до нее это еще дойдет, чтобы об этом говорить, а пока, выпив определенные для нужных симптомов таблетки, которых она дожидалась целый день, когда еще днем, когда он наступит, стал для нее большим кошмаром, чтобы желать каждую секунду, чтобы она, ее любимая и доживающая в это время бабушка, смогла оказаться с ней рядом, чтобы успокоить ее, помочь и сделать лучше. Она, как бы это не звучало странно, как бы я не повторял одно и то же много раз, действительно захотела лечь спать в небольшую рань вечера, ее организм сумел нагрузиться после всего, что мы сумели с ней сделать. Те прошедшие занятия и то, сколько она сумела днем поспать, уснув под мою руку, которая гладила ее, гладила ее прелестную головку, столько, сколько нужно было. И даже больше, чем этого нужно было.

И в то время, когда Рикки была в сознании, как, проснувшись, как сумела поесть, хотя она не могла в ту минуту, сумевшая прийти в себя, подумать над тем, что еда, которая точно не была готова, уже ждала ее, чтобы ее съесть. И он был вкуснее, чем многие завтраки, — сказать так своей бабушке было неприятно, но если был шанс показать ей, что это на самом деле было вкусно, то она бы в жизни не смогла его упустить. Этот день будто не прошел так трудно и тяжко для нее, немалая деталь, что мы не занимались ерундой или глупость, где за это время Рикки научилась готовить, где она… смогла сделать яичницу и сыграть вместе во многое, что казалось малым для того, сколько игр мы вообще сыграли, не понимая, сколько времени оно отняло у нас. Как раз не так мало, как много. Когда на улице было еще светло, оно не долго было таким, когда от него осталось попросту ничего, как небольшой фрагмент градиента, который точно бы в сию секунду пропал, и вместо него появилась темнота. Рикки закрыла свои окна занавесом, приоткрыв их слегка, чтобы не умереть ночью от духоты, которая, несомненно, бы пришла к ней, — закрыла их, чтобы ничто не могло ее отвлечь, когда она сможет проснуться завтра, почувствовав себя при этом лучше всех дней, чтобы те занавесы спасли ее от утренних лучей, которые точно бы направились на ее лицо, разбудив при этом ее и ее будущее настроение.

Находясь целый день на своей кровати, она все еще оставалась тем местом, которое давало ей больше всего расслабиться, за некоторое время, проветрив у себя в комнате, она стала весьма прохладной, чтобы туда лечь. Стояв возле нее, когда свет уже был выключен, но не был выключен небольшой светильник, который всегда стоял возле правой тумбочки, то, что на ней было надето, дало ей вспомнить немногое, чтобы повернуть взгляд вниз, туда, где находились ее ноги, но повернув их выше, чем просто ступни, поднимая их выше, чем просто бедра, она смотрела на то, что стало уже надетым. Это, тот взгляд, дал ей вспомнить, что тогда произошло в той комнате, стояв ближе к шкафу, чтобы взять и надеться на себя те шорты, которые уже были на ней, и что дало сейчас ей слегка от этого покраснеть, какой же это был стыд, что останется это как большим воспоминанием всего ее дня.

Рикки решилась лечь также, в какой одежде все это время была, не решилась снимать те шорты, которые всегда будут, наверное, давать ей воспоминание о том, что она была со мной без них, только в футболке и в нижнем белье, где все же не решилась их снять, почему-то думая, что прямо сейчас тот случай может повториться. Не зная, каким образом, но считала, только он уже не сможет повториться, как бы дать ей знак о том, что это недоразумение не придет к ней сейчас. Именно сейчас, а что говоря про будущее? — Не знаю, смогу ли я увидеть ее такой же, как и тогда, находясь передо мной в футболке и собственных трусиках, чтобы на них надеть свои шорты. Как же это непристойно звучало, однако еще непристойнее будет то, если тот случай может повториться, где она попытается надеть на себя не шорты… а то, что тогда было на ней надето и что она хотела на них еще надеть. Также стояв возле меня и также застыв передо мной.

Ты мысли прочь ушли из нее долой, помахав горизонтально по разным сторонам голову, что помогло ей не думать об этом, она быстро легла на свою кровать, перевернув с верхней стороны одеяла к себе, где почувствовала ту небольшую прохладу, которая сумела появиться, как все мягкое от собственной кровати стало снова мягким, свободным и прекрасным. Рикки смогла дотянуться до светильника, не желая больше видеть свет, она выключила его, где в ту новую для зрения секунду в нее, в ее комнате, когда все стало темным, больше не было никакого источника света. Когда все это время на ней, на самой кровати, в которую она не особо плюхнулась, как просто легла, находилось несколько одинаковых как по размеру, так и по цвету подушек, она приобняла одну из тех лежащих, которая была неподалеку от нее, закрыла глаза… и больше ни о чем не думала. Она не хотела этого, будто ее мысли не могли прийти к ней, как чувствовала, что та усталость, сколько бы она тогда днем не спала, все же была в ней, как организм без остановки сражался с тем, что находилось внутри нее, когда, для какого-либо понимания, слегка мешала ему, занимаясь многим, чем просто лежать и отдыхать. Теперь, не делая уже ничего, Рикки не собиралась сделать все наоборот.

Наверное, сейчас окажется последнее завершение того, чтобы что-либо сказать про этот день. Он не был таким насыщенным, чтобы понимать, что в нем случилось и как мы в нем себя вели, никому не придется наглядно это понимать, где сможет быть что-то непонятным. Он скоро может завершиться — я успел много раз это сказать и смогу сказать вновь, чтобы назвать его завершающим. То время, чтобы дать бы себе предположение, что до полуночи ничего не сможет успеть, оказалось свободным, тот десятый час вечера стал свободным, тот одиннадцать час тоже… и полночь, которая не многое означала, придет к ней, только она этого не сумеет увидеть и почувствовать. А она означала лишь одно. Завершение старого и прихода нового не только дня, но и новых для нас… — не только для нас, но и для всех… — и не только для всех, как придут в новом дне новые приключения.

Для многих этот день мог ничего означать, каждый занимался тем, что ему надо: мог в этот день работать, мог кто-то просто ничего делать, чтобы также, как и Рикки, валяться и ничего делать… — я не дал ей этого сделать. Он был простым, не знаю, как все неожиданно сложилось, что оно стало больше всех событий, которые могли бы произойти с нами, однако приближающий конец не заставит нас долго ждать. Особенно для Рикки. Для нее он скоро уже окончится. Для нее осталось еще чуть-чуть, чтобы больше ни о чем не думать, как ее мозг перестает что-либо делать, чтобы оказаться в сонном режиме. И также, как сама она, заснуть. Ее сны окажутся добрыми и приятными, чтобы их счастливо внутри себя видеть и также внутри них находиться. Для нее добрая ночь — это то же, как сказать ей спокойной ночи.

…

…

Кто-то реально думал, что она сможет это сделать? Сможет вот так просто заснуть, ни о чем не думая? Бросьте, как можно было об этом вообще подумать? Как это вовсе могло оказаться в свободном месте, чтобы в это поверить? Ее мозг — это страшная вещь, которая никогда не прекратит о чем-то думать, особенно о том, что много времени не уходило из ее головы. И знаете, нет лучшего момента, чтобы для нее все воспоминания, которые успели пройти за сегодня со мной, каждое действие, каждое событие, каждый диалог… — именно последнее ее разум дал вспомнить и не конкретно обо всем, а о том, что она сумела сказать. Сказать то, что не смогла сказать. Глупо звучит? А это для ее большого огорчения, так и было. Тогда, в самом начале того, как я оказался в месте всех происшествий, когда для Рикки нужен был сон, когда она успела себе многого ужасного сказать, что тогда успела наговорить себе, вернув все трагичные воспоминания прошлого в те проливающиеся с незаметной остановкой слезы, я гладко гладил ее по головке, желая ей многое, где главное — чтобы с ней все было хорошо. И что бы я тогда не говорил, что бы мы оба тогда не сказали друг другу, как бы я смог успокоить ее, не желая видеть, как она вновь плакала, что все дошло до того, что могла она сказать мне, Рикки наконец смогла осознать, что она хоть и не успела досказать — но это уже не было важным, когда она собиралась сказать то, что не по своей воле захотела сказать. Без лишних уже слов, это было именно эти слова.

«— Л… лю… б… лю. Я… пр… просто… люб… л… ю… … т’…»

Одна мысль об этом, одно лишь начало тех слов и сам его конец, который стал не описать как очень-очень-очень сильно ее волновать, что это было реальностью, ее глаза мгновенно, настолько быстро, да насколько это вообще, черт побери, возможно, открылись, ее лицо без остановки, чтобы его остановить, не только покраснело, сама она не была готова к тому, как наплыв собственного смущения создаст из сбора мусора, состоящая из пары капель, в огромнейшее цунами, где ничто уже не спасет ее от того, что оно продолжало все рушить на своем пути. Рикки не могла себя сдержать, положив на свое лицо ту подушку, которая тогда обнимала, — ключевое слово тут тогда, когда та капля, оставшаяся единственной, чтобы перестать сдержать себя, истратилась, где ее больше не было, она на весь голос, где та подушка никак не помогла от шума, который закрыл ее рот, завизжала от такого стыда, от которого она бы в жизни не могла встретить, чтобы иметь ее в самой голове, которая точно не сможет выйти из нее, как бы она не старалась.

«Какая же я тупица… какая же я чертова дура!!!» — это и не только это, Рикки смогла произнести себе, что шло после ее безжалостного для голоса визжания, которое ничто и тем более никто не мог уже остановить, продолжающаяся даже сейчас, что бы она себе не сказала. Этот позор, да не он, как то, что она бы в жизни не осмелилась сказать, если бы была готова к этому, мало то, что останется в ней, но и не даст ей уже нормально заснуть, был слышен на весь город, чтобы быть уже в недоумении, что сейчас произошло. Этот испанский стыд она запомнит надолго, чтобы спустя время научиться сначала думать, а затем что-либо не только себе, но и с особенностью мне говорить своим же ртом. Тем, что она промоет мылом не один и не одну тысячу раз, где от него ничего уже не сможет остаться.

Что было с ней дальше? Это совсем уже другая история. И то, смогла ли она тогда заснуть, — лучше спросить, захотела ли она после этого пойти в принципе лечь спать.

Глава 30 - Недуг не воображаемых примет…

…

…

…

…

…

Все завершилось. Все дошло к тому, что все это кончилось. Конец.

…

…

…

…

…

И в правду это было долго. И в правду это было затяжно.

…

…

…

…

…

Только вот, не понимая этого, уже не собираясь этого понимать…

…

…

…

…

…

Это ли настоящий конец предисловия?

…

…

…

…

…

…

…

…

…

…

< … >

Чтобы понять, что это было не так, нужно всего лишь перестать себя контролировать. Это безумие. Безумие продолжать это, когда он уже завершился… когда тот настоящий, составленный до безумия, сколько шло до него, конец предисловия… должен был завершиться… Что ж. Это чокнутость реальна. Она сошла с ума, оно все еще идет, оно не могло быть чем-то другим, как та настоящая истина, которой есть место. Это не конец дня. Тот конец не был концом предисловия. Есть еще то, что в нем осталось. Прямо сейчас осталось закончить.

Парк. В нем никого не было. Было темно, фонари были далеки от меня. Шел несильный ветер, направляющийся в мою сторону, распуская мои волосы куда угодно, куда только ему желалось и можно было. Я находился тут долго, часы шли мимолетно, чтобы это замечать. Я долго не замечал этого, чтобы застыть в одном месте. И больше не сделать ни шагу. После того, как я покинул Рикки, после того, как я покинул ее дом, сделав это после всего, что за сегодня мы смогли сделать, что мы смогли сделать внутри него, я оказался здесь, в чистом пространстве воодушевления, а не дома, не у себя в квартирке, которая меня не ждала, как и я ее. Стояв возле него, возле той дороги, направляющей меня вдаль парка, где на ней, на той, направляющей меня в темную и одинокую неизвестность, я смогу встретить кого-то, кого-либо заметить или повидать, я не собирался торопливо отсюда выходить, будто моя воля не давала мне это сделать. Я не смог что-либо вновь осознать, этого хватило во мне, того прозрения больше не было, как просто с ним распрощаться, то, что уже было осознанно мной, осталось таким. Я просто думал о новом дне, который также придет, как пришел этот, как пришел прошлый, как пришел позапрошлый. Как пришли все остальные прошедшие дни. Где в каждом я всегда ждал что-то новое, но никогда этого не встречал. Новое становилось реальностью моих незабытых спустя года фантазий. И завтра новая фантазия окажется той незабытой старой реальностью.

Мои мысли шли, как раскаленный от силы ветер, где они не могли выйти из меня, хотя и казалось, что им ничего не мешало этому сделаться. Они все не могли выйти из моей головы, давая мне думать о них снова и снова. Вновь и вновь. Тут не было никакой причины, чтобы это могло бы сбыться, мысли о том, что этот день прошел, который был создан, чтобы в нем не могло быть что-то доброе и хорошее, для Рикии это простуда, а для меня это ничто, мне удавалось понять, что он все-таки прошел. И это не было знакомым мне сном. Очень знакомым сном. Где было все. И я. И она. И ее улыбка. Для нее это было повторением одних и тех же чувств за повторением, а для меня это ничего. Она думала о том дне, не смогла себе полностью ответить, что она на самом деле чувствует, успев многое сказать себе, это усложняло ее истинный ответ ко всему истинному, а я был все это время ничтожен к себе. Она думала, а я осознавал, теперь, когда она смогла осознать, я думал. Не думал о жизни и о моем смысле жизни, который продолжался. Не думал о том, что желало мне смерти, а стало моим вторым шансом. Не думал о том, что обычный взгляд девятилетней истории создаст глубокий и отчетливый план простого воссоединения. Я не собирался воссоединять тот никогда не позабытый взгляд. Я всего только думал о том, что мы все думаем. Думал, какой завтра будет день. Какой завтра сможет начаться день. Какой завтра настанет день.

В этом предисловии одного дня ни разу не было сказано про то, что нас ждет в будущем, которое не говорило о том, что надо и что сможет случиться в новом дне. Это философия имеет смысл существовать, новые дни — новые возможности, но кто сможет мне сказать обратное, когда новый день — это новое продолжение? Мы — не продолжаем жить, мы продолжаем ожидать конца, когда мы все дружно сможем умереть. Уйти в елисейские поля. Сдохнуть. Это было продолжением чего-то вовсе старого, что тогда однажды смогло произойти, что после него шло время, и шло мое сочувствие ко всей оставшиеся внутри трагедии. Может, для вас конец июля может что-то означать, или то, что начался счет дней. Вы, как полагаю, не видели это, да и зачем понимать, если это казалось простым вбросом чертовщины и глупости, чтобы ею воспользоваться?… Последовательность аксиоматических дней показывало результат неопровержимости, что неосуществимо опровергнуть… а самое главное… вернуть. Июль. Являлся вторым месяцем лета. Являлся лучшим месяцем лета, чтобы о нем говорить. Являлся лучшим месяцем, чтобы дожить до него и дать себе вспомнить не так уж и многое. И те воспоминания, вспоминая всего, вспоминая прочь от своих лет жизни, смогут завершиться именно завтра. Ведь завтра, в том неизвестном значении, на те воспоминания обрушится предшествие. Завтра солнце встанет для нас всех, оно встанет для всей страны так же, как и восходило всегда.

Странно, что сегодня все было так, как должно было быть на самом деле. Я этого не понимал. Ни одного разговора ни в одном случае не дошло до того, чтобы поговорить о том, что тогда вчера случилось. Ни о нем, ни о том подарке, ни о чем. Просто не доходя до этого. И понимая, почему так, это не было ответом. Он им никогда не был. И на это были свои уже причудливые причины. Рикки тогда спала, за это время мне удалось многое здесь осмотреть, повидать и разглядеть. Тогда мне было плевать на все, что не являлось местом, где мы сейчас были: ни кухня, ни гостиная... — ничего другое, кроме самой ее комнаты. Плевать уже, какой она была безупречной. Тут было чисто, тут было прекрасно, особенно в одном шкафчике, который был закрыт. Он не был мне интересен, как то, что находилось над ним. Знакомая вещь. Знакомая коробка. Знакомые для меня сережки, от которых ничего не пропало. Знакомый для меня этот подарок все еще лежал там, на той самой коробке, которую она не сумела взять в руки, чтобы даже примерить и почувствовать их. Не было для этого времени и шанса. Не было никого для нее времени и шанса сделать этот день не менее чертовски ужасным. В исключение бы взять конец вечернего дня. Со мной. В той коробке было все. Сам подарок. Сами сережки. Сияющие уже не так блестяще, когда для меня они ничто, когда смогут заблестеть ярче любой луны, если она сможет повторно их дотронуться. Взять. И надеть. В той коробке было еще что-то. Что-то то, что было гораздо хрупкой и ломкой всего остального. Там была знакомая бумажка. Что и было знакомым для меня письмом.

Тогда, когда Рикки спала, думая, что больше не увижусь с ним, не увижусь с собственной рукописью, я вновь встретился с тем, что было возле меня. С моим письмом. Он уже не был прежним. Весь пропитанный слезами человека, давшего ему свободу. Дав ему потерянное счастье, в котором таилось в том письме. Она оставила его на открытом виду, оно было целым и невредимым. Кто знает, как она будет беречь его в своей жизни как то, что ее изменило. Что дало ей понять, кем я являюсь для нее на самом деле. И этот ответ останется в ее голове до неопределенного случая, чтобы перестать о нем думать. Для этого будет своя причина. Она одна. И больше не будет других. Для Рикки просто настанет новый день. Он будет завтра. И больше никогда. Именно тогда, когда это будет последним днем нашего старого лета. Старого. А не нового.

Тогда, в том дне, который еще не прошел, я не сумел этого понять, что казалось мне непонятным набор различных букв со стороны того, кто их говорил. То, что не придало мне никакого значения подумать об этом… но мне не нужно было этого делать. В те секунды ее слов… они… они были знакомы мне, я слышал их каждый раз, я… я такое говорил каждый день… я сам такое говорил, говоря их также, как я их никогда не менял. В тех словах, в которых внутреннее я был еще жив, где каждый день… это пережиток одного и того же. И то, что я сумел все же понять… тот день дал мне время осознать, что же тогда имело сходство. В тех знакомых словах имелась буква Л. В тех знакомых словах имелась буква Ю, где помнилось, что после них шла буква Б, а затем повторяющая гласная Ю. То слово очень было знакомо мне, очень было близкое по значению моей заботы к ней, моей ласки, всех моих стараний к тому, чтобы сделать ее счастливой, всех моих очертаний, чтобы не оставлять ее одну, всех моих пожеланий, чтобы не оставлять ее грустной, когда такое могло бы произойти. То не придавшее мне ни единого сомнения словопоследовательность, те слова, сказанные бок о бок… мне тогда не послышалось…

И не мне одному…

…

— Твой слух никак тебя не обманул. Он тебе никогда не врал. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, что в тебе всегда крылось и что могло быть внутри себя. Я не переставала слышать это, хотела когда-то суметь спросить тебя, на какой хрен тебе вообще это надо? Хах. Не знаю, чего ты добивался все это время… но… ты еще та сволочь, чтобы сказать, что твои идиотические ходы и впрямь оказались успешными. Никто бы в жизни не смог поверить, что ты воистину чертов безумец?… Да хрен уже с тобой. Тебе никак не послышалось. Ты сам все услышал. И не тот хрен дурак, чтобы этого не понять. Она это действительно сказала)

…

Думайте, кто это был. Обдумайте, нежели те, кто не понял, кто готов в любую минуту расчленить меня, если ему это захочется, не смогут понять, кто всегда находился во мне. Мне это уже не исправить. Не исправить не таких людей, а себя, чтобы оно смогло выйти из меня. Точнее сказать, чтобы она смогла выйти из меня. Из моего тела. Раз и навсегда. Ю сказала все так, как могла это сделать. Все то, что сейчас я мог чувствовать, стояв возле темноты, где ни один мотив не дал бы сделать шаг или два, она это видела. Видела, как мое безличие становилось все гуще и гуще, но давало ответ в моем заросшем собственной смертью сознании, чтобы она смогла его увидеть. Чтобы прекрасно смогла его прочитать. И дать мне сказать это.

…

— Рикки…

…

— Она…

…

— Она…

…

…

…

— Она это сказала.

Моя жизнь продолжается по одному пути, который не смог свернуть в другую дорогу. Она никогда не сможет свернуть туда, где будет темное угасание, ставшее последним, что в нем будет находиться. Завтра настанет совсем другой день, и, к сожалению, точно не веселый, как то, какой завтра настанет час. День, когда он смог прийти. Спустя множество лет ожидания и сил. День, когда опавший лист опавшего дерева сможет снова упасть на небольшую лужу совместных слез. День, который не может быть иным, как тем, как все началось. Началось, как пришло то начало, как оно пришло для нас обоих. Для нас. Для меня. Для Рикки. Для нас. Для таких, как мы. Для таких избранных. И тот день не сможет быть веселым, не может иметь для такого открытого существования начала, как попросту его не иметь. Но не иметь при этом такого конца. Он будет совсем другим. Как небо и земля. Как наша жизнь и как наша смерть. Как наше все и как наше ничего. Где мы сможем быть вместе всегда. Быть вместе с тем, для кого этот день начнется совсем новым, чем просто тот, который будет полон тайн и собственной неизвестности. Всегда, что бы с нами не случилось. Всегда. Находясь с тем, для кого я все еще живу, и буду счастливо жить.

Всегда, перед открытым закатом и поля.

Всегда, находясь всегда передо мной, как я буду находиться всегда перед ней.

Только она и я.

Только ты и я.

Как одно избранное целое.

Только мы с тобой, как ни что уже другое, как ты, так и я. Только ты и больше никто. Моя любовь. Рикки.