22 июля — День, когда заря стала звездой, а начало стало иметь совсем другое счастливое назначение.

29 Глава - День рождения Накано Рикки.

…

Утро всегда будет непостижимо добрым и утренним, у него нет другого смысла, как начинать новый день, в то же время не зная, что в нем будет, как он пройдет, что может случиться, или что нам придется дождаться, когда он наступит, и не заметить, как он смог наступить. Это значение имеет свою неизвестность, что мы бы не предлагали, как мы бы не давали свои догадки или раздумья, утро всегда приходит с рассветом, а за ним совсем другое, где у него нет другого цикла, как иметь его, как просто появляться каждый день, и так до конца, когда для кого-то это прекрасное утро может стать последним. И он больше не сможет его увидеть. Но для некоторых это утро может стать последним, и он сможет его увидеть, увидеть не последний раз, не один, не два, но при этом не так, как было в прошлых днях потихоньку забываемого прошлого. Это утро измениться, следующее утро измениться и никак не может стать точной копией предыдущего, в нем что-то поменяется, и мы легко это увидим, когда оно само нам это покажет, а для кого-то оно станет дверью к осознанию нового себя. Дверь, особая часть пространства, которая была закрыта, не давала проходу или намека, что за ней, что там может скрывать, или ответа, как его открыть, однажды сама откроется и покажет, что ты долгое время никогда не видел. Не видел поистине самого себя.

Оно началось спокойно, то утро, не предвкушая никаких бед или неприятных событий, начнется также, как и прошлые разы утреннего начала: ярко разбрасывая свои солнечные лучи, хоть находясь скрытым в большом белом облаке, они пронзят его и все же дойдут до нас, не только до города или определенной страны, которому повезло встретить его, но и той части Земли, у которых новый день только что начался, и первое, что смогут увидеть, так это великую ее — великую зарю, как и само утреннее утро, в котором все только начинается. Точнее сказать — начался новый день, так же, как и прошлые разы, с не такого раннего утра, чтобы суметь все пропустить.

Для многих новый день ассоциируется с чем-то позитивным образом начала — он пришел, и только мы знаем, как мы его проведем, но а как мы это сделаем, зависит только от самих себя, от наших идей, от наших мыслей и от того, насколько наша фантазия непредсказуема, вместе с этим и наша судьба, которая, в основном, и выбирает нам то, что нам предстоит увидеть и сделать. Но для одного человека, чей день начался совсем по-другому, для какого-либо временного и утреннего значения, это совсем новый вопрос в своей неудачной жизни, в котором есть только печаль и забывшее счастье, — сможет ли этот человек в этот день быть тем, кем всегда хотел быть? Это было плохо сказано, не раскрывая того, для кого он был особенным. Лучше спросить — сможет ли она в этот день быть тем, кем она всегда хотела быть?

Все эти слова, все эти предложения и длиннющие абзацы, все это начало и сама история небольшой жизни двух избранных в таком жанре людей имеет для них определенный шанс поменять все с ног на голову, чтобы, сделав всего лишь то, что тот или иной человек, тот безличный человек, кем он не может называться, много лет добивался, сможет этого добиться и сделать это, как он тогда сказал, — во что бы ему это ни стало. Такие начальные слова не просто так были сказаны с красотой и очаровательностью, это всего лишь донос для многих, как малая вещь, как простая дружба двух на вид одинаковых людей, у кого одинаковые проблемы, у кого одинаковые чувства прошлого, как еще множество чего, может иметь большой смысл, как и в прямом, так и в переносном смысле, чтобы наступить на один шаг выше и подпрыгнуть, оказавшись в том месте, которое точно не может называться настоящая дружба. Это не философия, а догадка простого человека, кто сидит и размышляет об этом. Кто делает себя счастливее, и, наверное, у него это получается.

…

…

…

Утро. Оно было много раз сказано, сказано также и то, для кого оно спокойно и умиротворенно началось. Во многих днях летних каникул, когда это большой повод вернуть все свои силы гремучего сна и за такое долгое время отдыха наконец начать хорошо засыпать и также высыпаться. Рикки, спустя некоторых дней, не доказывая себе, что она может измениться, поставила будильник, все-таки воспользовавшись им в такие прекрасные дни спокойствия, где он явно был ей не нужен, чтобы он, тот небольшой будильник, который всегда будил сонную девушку в школу, и так приходя туда такой, какой она просыпалась, первое время не понимая, что вообще происходит, который был поставлен на этот день не позже, но при этом не раньше нужного для нее часа, не имеющий скрытой тайны и загадочности — одиннадцать часов завершающего утра.

Рикки привыкла к той мелодии, произносящая много времени без остановки на то, чтобы не включать его тогда, когда это не нужно, она спокойно, никак не раздраженная тем, что он смог разбудить такую спящую деву, открыла свои глаза, оказавшись совсем в другом осознании — проще сказать, что она оказалась в новом и непостижимом дне, где она, без множества первых мыслей, приходящие к ней всегда утром, сразу поняла, что это был не тот день, который уже успел пройти, и, с небольшой грустью, больше его нельзя повторить. Она легонько, подняв свою руку, выключила будильник, не сильно произносящий для нее шумные стуки, и бережно, имея при себе такое же смысл спокойности, как и прошлое ее рассказанное действие, поднять голову к открытому от занавеса окну, откуда шел малый уличный воздух в ее комнату, когда на нее, на само окно, светило то самое утреннее солнце великого для такой простой девушки рассвета. А затем на саму Рикки, у которого сегодня был день, который она так ожидала. Этот день напоминал остальные, но в нем, в малом измененном настроении своей физиологии истинности, имелась малая искра. Она взглянула на свой телефон, лежащий не так далеко от нее, однако и не так близко, чтобы позже взять ее той же рукой, которая выключила то, из-за чего она легко и бережно проснулась и больше не собиралась лечь спать, чтобы позже направить свои утренние, самые яркие и прекрасные на свете глаза, чтобы его включить… и увидеть некое оставшееся вчера ночное послание, которое даст ей новое начало для этого нового дня.

«Самый лучший день»

Спустя дни ожиданий, идущие мимолетно, они распускали старое, заменяя его на новое, спустя множество недель желаний, от которых сложно было ей отказаться или попросту забыть, которые давали ей некое счастье, только не то, что так всю жизнь мечтала и хотела, спустя месяцев собственных надежд, что что-то в ее жизни изменится, она, моя великая подруга Рикки, моя истинная любовь и любимый для такого значения человек, верила, что этот день станет для нее не таким, каким она могла много раз увидеть или видеть. Каким могла долго раз встретить свой же день рождения. Он пришел и начнет его, как бы не создавая интригу, именно она. Накано Рикки.

…

…

И снова та пауза, которая должна дать небольшой промежуток событий, но нет — она была поставлена не случайно, как и многие повествования такого муторного начала чего-то нового и другого. Рикки не долго смотрела на свой телефон, который через пару секунд угас, а в нем она видела только свое отражение, где она искренне себе улыбалась, надев на свои голенькие ножки те мягкие тапочки, которые ей сильнее всего нравились, она сделала несколько не длинных шагов, как оказалась возле двери комнаты, где она запросто повернула ручку, открыла его и вышла из места личного пространства и покоя. Проснувшись перед многим осознанием, она захотела сначала удовлетворить себя и утренний организм, который был обезвожен, — не сильно открывая глаза, полусонная девица захотела попить обычной воды, поэтому она без всех ожиданий направилась на кухню. К сожалению, Рикки не дошла до нее, к счастью, с ней ничего плохого не случилось, чтобы все-таки дойти и налить себе в обычный стакан обычной воды и попить, она должна была пройти мимо гостиной, но этого у нее не получилось. Ее взгляд направился именно туда.

Ее гостиная не была особенной, как и у меня, хоть у меня не было также ничего особенного, она видела, как в ней что-то поменялось. Все осталось так, как должно быть у нее в гостиной, перед свободным местом, где стоял всегда маленький столик, там находился совсем другой, большой и длинный, который легко собирался и при этом легко разбирался, где нужно отодвинуть некоторые крайние держатели, и он будет легко превращен в другую раскладную вещь, а вместе с ним находились множество прочих стульев, пока что трудно для себя понимая, почему они здесь и для кого именно они были поставлены. Такого она вчера не видела, не видела все подготовленное к особому для такого же особенного человека празднику, как чудо, которое к ней сегодня пришло, как все тут оказалось, когда ответ стоял возле нее. Он не стоял, лучше произнести, что, отойдя, он подходил к ней, имея старый возраст, являясь таким же человеком, как и сама Рикки.

— Это кто у нас проснулась? Это у кого сегодня день рождения?)

Повернув свои глаза туда, куда она первично хотела пойти и сделать первое дело, которое пришло ей в голову, слегка забыв о своем обезвоживании, она увидела свою родную бабушку, которая давно проснулась, и казалось, что действительно давно, раз не выглядела уставшей или сонной, чтобы с утра все подготовить к ее волшебному дню, а не откладывать на потом, как она никогда не любила и, скорее всего, так не любили также пожилые люди.

— Доброе утро, бабуль.

Рикки не оставила ее без приветствия в утреннее время, улыбнувшись ей, которая не стояла в одном месте, но, кто бы мог ожидать, что для нее, для самой не слишком сильно пожилой бабушки, это было для нее мелочью, что может она услышать от своей внучки, чтобы начать подходить к ней и позже всей своей любовью к человеку, который всегда находится с ней, обнять ее своими бабушкиными объятиями. Обнять свою любимую внучку, много лет не оставляя ее одну, которая осталась единственной как для нее, так и для Рикки тоже.

— Твой день настал, Рикки. Он все-таки пришел к тебе, как и всем нам. С днем рождения тебя, любимая внучка, желаю тебе всегда огромного счастья, великодушного здоровья и больших на этот год пожеланий, чтобы твои желания всегда исполнялись и чтобы ты всегда оставалась яркой звездочкой, которые могли бы только быть на ночном небе.

Такие слова Рикки могла слышать редко, особенно от того, кто постоянно находился вместе с ней каждый день, — в этом не было ничего противоречивого или ужасного, когда она не каждый день могла сказать искренне то, что должно было быть сказано. Сказаны такие счастливые и лучшие во всех параметрах пожелания. Такие слова Рикки приняла от чистого сердца как лучшее, что могла сделать собственная бабушка для своей собственной и любимой внучки.

— Спасибо, бабуль, всегда тебе спасибо)

Обнимая свою внучку, ее любовь к ней всегда будет в ней оставаться до последних лет, как бы не хотелось говорить про риторическую физиологию смерти и того, что каждый сможет умереть. Однако, тем временем, перестав обнимать друг друга, бабушка чутка смогла отойти и потом сказать ей:

— Ты подожди секундочку, я сейчас быстро вернусь. Одна нога тут, другая здесь.

Рикки осталась на своем месте, никак не задвинувшись с места, когда она увидела, как бабушка, торопясь, вышла из гостиной и быстро вернулась, только не так, как выходила. Что-то упрятав за спиной, она держала это что-то сзади, держа его двумя руками, где поначалу и не скажешь, что там находилось.

— Хоть у меня не было больших денег, чтобы тебе что-либо позволить, я откладывала их, чтобы не оставлять тебя без своего подарка.

Она не собиралась что-либо скрывать от того, для кого эта спрятанная сзади вещь была куплена, все же приподняв свои пожилые ручки, ее бабушка преподносит ей то, что является доступным для Рикки подарком и для ее счастливого дня рождения.

— Это тебе, моя дорогая. С днем рождения, еще раз тебя, Рикки. — она имела право это снова сказать, когда никто не запрещал этого, как поздравить своего дорогого человека с лучшим для него днем.

…

Рикки понимала, и, по большой части, многие люди понимали, что день рождения никогда не может проходить без подарков, каким они бы ни были, они всегда являлись тем, что может дать человеку не только улыбнуться, но и понять, что этот человек не оставит именинника без своей частички дружбы или в каком-то смысле своей настоящей для него любви. Она держала в своих руках подарочную коробку красного цвета, завязанная золотым и легким бантиком, которая Рикки должна лично развязать, беспринципно открыть его и получить то, что внутри искреннего от любимого человека подарка находилось. Рикки не долго держала его, держала то, что является для нее, для своей внучки подарком, взяв ее, тот бантик легко развязался, и она легко, с легкостью своих рук, предвкушая, что там может находиться, она была в большой части в размышлениях, не зная и даже не догадываясь, что могло там находиться и что ее бабушка могла ей подарить.

Она всегда знала, что любит ее внучка, что любит больше всего использовать, а самое главное — любить больше всего носить на своем прекрасном теле. Открыв коробку, она увидела то, что бабушка точно знала, что ей не то что было необходимо, а то, что у нее не было, а она, редко это говоря, хотела это. В коробке не находилось что-то грандиозное и дорогостоящее, она не думала об этом, понимая, что такого ей не нужно, там ничего прочего не лежало, кроме нового, ярко выделяющегося от всего, что Рикки любила надевать на себя, — это был синий юбка-сарафан, где размер юбки был как у школьной — примерно среднего размера, где он был не один, где вместе с ним в том подарке находилась и белая рубашка с длинными рукавами, предназначенная для такого красивого и красочного дополнения.

— Это сарафан?! Боже мой! Я… я так давно его хотела!

Она надевала на себя многое чего разного, что ей нравилось или надевала то, что и как могло показать ее настоящую красоту, которую, к огорчение, многие не видели, и, к неизвестному времени, никто не узнает, смогут ли они когда-то увидеть ее совсем другой, но, всегда мечтав об одной малой вещью, Рикки была рада подарку, казавшиеся лучшим выбором для своей единственной и неповторимой внучки. Она снова подошла к своей бабушке с подарком и обняла ее в ответ, как она тогда пару минут назад, не забыв ее поблагодарить.

— Спасибо тебе большое, бабуль!

— Может, пока ты тут, сможешь примерить? А то боюсь, что не угадала с твоим размером. Мало ли ошиблась где-то.

— Не переживай. Ты никогда не ошибалась. Прямо сейчас ради тебя и надену!

Быстро ее обняв на пару секунд, она не продолжала стоять на одном месте, как успела за сегодня сделать, вернувшись обратно в комнату, Рикки быстро сняла свою утреннюю одежду и надела невольно другую, что является подарком родного и самого близкого для нее человека, быстро переоделась, взглянув сначала лично на себя от первого и личного лица, успев увидеть то, как она выглядела в нем, а через некоторое время открыла дверь и вернулась обратно к бабушке, которая ожидала увидеть, как она будет замечательно выглядеть в ее подаренном подарке. Не так спешно, с маленькими и тихими шагами, Рикки встала возле нее и слегка стеснительно спросила ее:

— Ну как? Не… не слишком мала? Мне идет?

…

Бабушка не смогла ей принципиально ответить, она увидела небольшую восхитительную разницу, как ее взгляд был направлен на нее, как на другого человека, которая стала только красивее и прекраснее.

— Настоящая красавица) — она улыбнулась своей внучке, одновременно с этим понимала, что что-то не давало ей показать настоящую красоту. — Только чего-то еще не хватает, и я знаю, почему. Все потому, что для такой прелестной принцессы нужен такой же прелестный принц, не правда ли, Рикки?)

Она мгновенно поняла, какой был смысл понятия бабушкиных слов, точно понимала, о ком она говорила, давая малый вчерашний намек, отчего, без других нормальных мыслей, что она и на самом деле могла иметь не это в виду, о чем она подумала, как Рикки вновь засмущалась, только смогла покраснеть уже не так слишком сильно, но это не отменяло факт, что ее лицо снова стало краснее некуда.

— Я ж-же говорила тебе не говорить такое…!!!

Рассказывая про ее смущенность, Рикки не долго краснела перед своей бабушкой с непонятным, как бы ей ответить, лицом. Она сама понимала, что либо она подшучивала над своей внучкой, либо давала ей таинственный знак, что, думая или размышляя насчет второго мысленного выбора, она не могла никогда поверить в это.

К удивлению, Рикки умела за удивительную секунду вернуть свои эмоции в прежний вид, будто для нее смущенность это вид, чтобы безоговорочно смутиться и, как настоящий спелый помидор, покраснеть, а позже сделать так, чтобы это прошло, прошла ее формирование личного смущения и словно не было. Такая способность к ней приходила, если она начинала размышлять о другом — и это было не исключением. Находясь все еще в гостиной, возле того большого стола, она сначала, когда пришла сюда, не то что не заметила, как перед ним стояло больше трех и даже четырех стульев, которые точно были предназначены для кого-то, она все же смогла подумать, для кого они, но, глубоко подумав об этом, не смогла ответить самой себе.

— К нам кто-то еще придет? — Рикки удивилась, ведь она долгое время продолжения своей жизни не знала никаких других родственников, которые могли бы навестить их в такой позитивный день.

— Я пригласила многих наших близких знакомых, ты, наверное, не знаешь о них, но, несомненно, они не смогут отказаться принять наше приглашение на праздничное гостеприимство.

— Ты никогда не рассказывала о них.

— А ты, внучка моя, никогда не просила меня рассказать.

— Тоже верно. — она приняла это без дальнейших мыслей, что у нее были неизвестные близкие, которые как-то являлись связаны с ней. — Уверена, что-нибудь у нас и получится.

Не долго говоря про тех, кто сможет к нам прийти, все же нужно понять одну деталь, которая никак не показалась Рикке, решившаяся не думать об этом так серьезно, чтобы потом все самолично понять и осознать. Все приглашенные люди — их сложно назвать тех близких, которых назвала их ее бабушка, и кто когда-либо мог взаимодействовать с ними: с ней и с самой ее внучкой, возможно, они вовсе не знают, что в этом мире существует девушка по имени Рикки, которая могла быть какой-то родственной близостью с ними.

С неизменной радостью или чего-то еще другим, она об этом не думала или не попыталась широко подумать об этом, когда бабушка, не сказав больше ни слова, подошла, на первый взгляд, хоть и возле обычного места, где стоял также обычный стул из всех обычных неподалеку с ним, однако это место было еще каким особенным, когда оно соединяло осмотр двух противоположных сторон, являясь поэтому не таким и обычным местом в этой необычной зоне других местах, в необычном для нее дне, где та особенность лучше всего подходила, чтобы так изящно назвать.

— Ну как тебе собственное место? Выбрала подходящее из всех. — оно находилось позади всех, ближе к окну, однако все равно казалось лучшим из всех оставшихся мест.

— Я же тут всегда сидела? — при праздновании ее бывших праздничных дней она всегда там сидела, что дало ей легко вспомнить это особое место.

— Какая у тебя хорошая память, Рикки. Оно для тебя уже как родное, потому и не сложно назвать его особенным)

Бабушка была права, для нее оно стало запоминающимся, сидев на этом месте год за годом, как говоря — «не меняя традиции», только она не могла учесть, что из всех мест, которые были тут расположены… то особенное было единственное из всех всегда занимаемых, когда прочие были пустыми на целый день, где больше никто их не занимал... где больше никто к ней не приходил. Не приходил на ее день рождения. И так, не сложно повторить это... год за обычным годом.

— И вправду… я всегда там сидела. Всегда… одна…

…

— Теперь такого больше не повториться. — бабушка быстро не осталась в стороне. — Поверь мне, дорогая, сегодня, вместе с другими пришедшими гостями, с которыми точно тебе еще как не будет скучно, ты точно будешь не одна! Твой день точно удастся!

Она пыталась подбодрить свою внучку, тут же увидев, как она попыталась загрустить. У нее, можно сказать, получилось это, Рикки слегка улыбнулась, и ее улыбка была настоящей, а не прочей фальшивкой, чтобы как-то дать виду, что все было хорошо, пока она все-таки не подумала, кто же будет находиться около того стола... кто же будет сидеть возле нее. Для нее нет важности переживать, что в ее празднике могут оказаться совсем незнакомые люди, — если бабушка знала, кого приглашать на этот особый праздник, приходящий раз в год, в котором она хочет, чтобы ее внучка всегда была счастлива, то ей не нужно было принципиально волноваться за это. Только, как бы не говоря про иных, она думала не про них, Рикки не вспоминала тех близких людей, которых не знала, и, может быть, никогда бы не знала о них, если бы не бабушкины слова, думая лишь про того, кто является для нее важным гостем из всех, которые могут навестить ее, сегодняшнюю именинницу, такой для нее, для такой именинницы, праздничный праздник. Она думала о своем лучшем и близком для того, чтобы такое говорить, думала о своем друге, обещавшем прийти к ней любой ценой, чтобы не оставить ее одну.

— Ты… всех пригласила? Одно особое местечко должно быть свободным для одного человека, да и… стыдно будет его оставлять вдали от меня. — она сказала это застенчиво, убирая в различные стороны, куда только могла, свой застенчивый взгляд.

— Ты про своего друга? Хочешь, чтобы был с тобой рядом?

— Чт… что за романтический намек…?! — Рикки не так поняла свою бабушку, когда она просто хихикнула ей.

— Не переживай, найдем ему лучшее из всех ближайших к тебе мест. Как тебе насчет по соседству справа?

Смотря на свое место, где она будет сидеть из года в год, Рикки повернула глаза слегка направо, начав смотреть на соседнее место, находящееся чуть справа от нее, которое идеально подходило, чтобы я, как особый гость, сидел там, находясь возле главной героини этого дня. Не задумываясь, хотя и на секунду сумев поразмышлять о наилучших вариантах, Рикки вмиг согласилась с ней.

— Хорошая идея.

— Ну вот и разобрались. — бабушка была спокойна, что ее внучка не будет скучать около приготовленного для собственного праздника стола, когда перед ней будет находиться ее несомненный друг. — Ты, наверное, не успела с утра ничего съесть? Давай что-нибудь приготовлю, а твой желанный тортик останется совсем скоро)

— Ты все же не забыла о нем)

— А как же? Тогда это никакой день рождения. Как ты любишь — шоколадная прага с малиной.

— Всегда обожала его! — она восхитительно обрадовалась ее словам. — Жду не дождусь, чтобы поскорее его попробовать!

Проснувшись некоторое время назад, бабушка не хотела оставлять свою внучку голодной, которая, как и все проснувшиеся люди утром, точно была голодна, потому она, больше не стояв возле будущего места именинницы, пошла на кухню, где, включив маленький свет возле кухонной плиты, где на ней уже расположилась небольшая сковорода, захотела узнать, что Рикки будет есть.

— Что твой великий аппетит захочет предпочесть? Для тебя сегодня я готова сделать все, что угодно, что ты сильно хочешь попробовать.

— Не хочу сильно тебя напрягать, давай… давай все же на твое усмотрение, бабуль, я ведь точно не откажусь от этого)

— Хм… — она задумалась. — Если что-то легкое, то в такой день для такой прекрасной барышни лучший будет приготовить рулонный омлет. Как она взглянет на это?

— Что ни приготовь, я всегда все съем)

…

Через пару секунд Рикки поняла, как ее собственная бабушка назвала.

— Б-барышня?! Не заигрывай со мной, бабуль!

Она услышала далекое хихиканье, которое мгновенно прекратилось, достав себе все продукты, которые будут необходимы, она начала его делать, зная наизусть его рецепт, как и множество других утренних, дневных и вечерних блюд.

…

Утро для Рикки начало не так и плохо, когда она не думала об этом, не успев ничего сделать со своим телом, она не снимала бабушкин подарок, наверное, не собиралась этого делать, и, больше всего вероятно, сегодня, в этом активном и точно не скучном дне, она так и не сможет снять его, чтобы надеть на себя что-то новое или старое. Ей очень сильно понравилась такая красота, в котором находилось в обычном сарафане, хоть и казался обычной женской одеждой, он хорошо смотрелся на нее, сказать бы под чистую, не каждый сможет назвать искренний подарок ужасным, особенно от того, кому ты никогда такого не сможешь сказать. Он не был ужасным, и обычным точно не назовешь, оттого оставался лишь последний вариант — толку его говорить, если все так было ясно, что это было для нее лучшим подарком от своего родного человека, делающего сейчас ей вкусный завтрак.

Пока бабушка его готовила, делая его вкуснее для именинницы, Рикки также вместе с утренним значением начала делать личные утренние дела: она тщательно умылась, хоть многие капли попали на ее подарочный сарафан, где не каждый бы хотел в первый же час испачкать подарок от кого-либо, они быстро смогут высохнуть, и будет казаться, что их попросту словно и не было, аккуратно расчесала свои короткие, пахнувшие свежестью волосы, которые всегда будут мягкими, сверкающими и нежными для того, чтобы однажды к ним снова прикоснуться, не забыв сделать небольшой хвостик ближе к правой стороны голове, где после всего этого, не торопясь, она почистила свои зубы, давно используя правильную технику, чтобы правильно их чистить и чтобы они всегда были блестящими при любой ее новой открывающейся улыбке. Рикки сделала еще многое, я сам того не мог полностью понять, что девушкам в действительности нужен особый уход к себе, где это может идти и не один час, когда она смогла поспешить и сделать все за короткое время, не выполнив при этом многое, что отнимало такое большое время, пока ее бабушка сумела крикнуть ей, что ее завтрак уже ожидал ее. Без промедления, все еще не снимая свой новый наряд, ее еда, расположившаяся на небольшой белой тарелке, где отсюда шел аромат приготовленного правильно и по рецепту рулонного омлета, стояла возле ее места, в котором она просидит больше нескольких часов своего дня рождения.

— Приятного тебе аппетита. — сев на него, бабушка сразу пожелала своей внучке хорошего вожделения приготовленного с любовью завтрака.

— Спасибо, бабуль.

Рикки, еще не взяв в свои руки нужные кухонные принадлежности, быстро заметила, что в огромной столе стояла лишь одна тарелка, предназначенная только на нее.

— А ты себе не положила?

— Не волнуйся, внучка, я не голодна. Кушай, пока не остыло.

Рикки больше не сказала ей что-либо перед тем, как она захотела взять в правую руку нож, а в левую саму вилку, чтобы было для нее легко разрезать огромный омлет, являющийся при этом рулетом, где она мельком смогла заметить, как он был уже разрезан, поэтому ей ничего не оставалось, как оставить нож на своем ближнем около тарелки месте, взять вилку и попробовать первый кусочек. Бабушка не придумывала нового совершенства в обычном завтраке, это был обычный омлет, который был в необычной форме подноса или самой идеей того, чтобы его так приготовить, когда реакция Рикки не заставила ее долго ожидать.

— Какая вкуснятина…! Ты всегда умеешь сделать еду вкуснее.

— Не нужно такого говорить, ты просто голодна, из-за этого для тебя все кажется вкусным.

— Правда? Я не знала.

— Не забывай: «Когда я ем, я глух и нем».

После этого Рикки ничего не сказала ей, наслаждаясь чудесным завтраком, который не был большим, чтобы сильно объесться и целый день ничего не делать от того, что твой желудок был наполнен той утренней едой, но при этом он был тем, чтобы точно стать сытным. Тот рулонный омлет был сделан с особенностью для такого чудесного дня, никак не сумев назвать его таким же повседневным, как многие уже прошедшие, чувствуя вкус чего-то удивительного, что она могла не часто съесть в такой день.

…

Так как для бабушки была цель сделать свою внучку сытой, не удивительно, что Рикки быстро все съела, где ее тарелка блестела от того, что будто в ней ничего не было. Она продолжала сидеть, ожидая, когда желудок может слегка все переварить и новыми силами продолжить этот день, слегка чувствуя в своей мысленной части сознания, что он словно начался пару минут назад, не принимая то, что прошло гораздо больше времени с того, как она проснулась. Бабушка, все это время стоявшая возле своей внучки, также никуда не ушла, а наоборот, подсела к ней, только уже слева.

— Не хочешь рассказать про свои планы на сегодня? — она редко интересовалась у нее, что она по большой части времени занималась, потому решила, что этот случай, в этот день, ничего не может произойти плохого, интересовавшись ее планами на этот великий для нее день. — Как ты хочешь провести свое время в такой особый день?

— Ты хочешь куда-то сходить? Я не против.

— Я бы с радостью согласилась, но в таком возрасте я мало куда могу сходить с тобой.

— Да ладно тебе, бабуль, в твоем возрасте нужно чаще дышать свежим воздухом, вот просто выйти и просто прогуляться, как мы всегда делали!

…

— Ты прости меня, дорогая, но я не помню, чтобы мы всегда это делали.

— Ой. Это ты меня прости, это не с тобой, а со своим другом, тебе просто сложно представить, как обычная уличная дорожка может все изменить и привести нас совсем в другое очаровательное место.

— Рикки, почему ты не зовешь своего друга по имени? Неужели ты так же говоришь ему?

— Ну нет, тогда это будет выглядеть ужаснее всего ужасного! Говорю, чтобы тебе было легко понимать, о ком я говорю.

— Не бойся, я никогда больше не забуду его имени. Особенно его — Киширо.

…

— К… Киш иро…? Эт… это кто?

— В смысле? Это же твой друг? Так же его зовут? Я ведь права?

— Кайоши. Его зовут Ка-йо-ши!

— Ох… даже не близко.

— В каких-то значениях и близко. — их, увы, не было, но Рикки поддержала свою бабушку.

— Эх… походу старость точно не радость.

— Ну не говори такого, бабуль! С большим возрастом у человека появляется больше возможности расслабиться.

— Откуда ты это знаешь?

— Интернет в помощь — это великая вещь!

— Не верю я вашему инте´рнету. — у нее не получилось сказать также правильно, как она.

Разговор шел к нужному направлению, однако они не продолжали эту тему, когда Рикки захотела вернуться к самому первому вопросу, благодаря чему они начали этот недолгий, но, в какой-то мере, повседневный друг для друга интерес, как можно провести этот замечательный день. Если спросить себя, сложно ответить, как сделать и так счастливый день еще счастливее, когда она может в каких-то случаях либо испортить все, либо перестать казаться таким счастливым.

— Знаешь, бабуль, все же на сегодня у меня есть планы. Что ж… мой день только начался и скоро точно не сумеет быстро закончиться, мне предстоит узнать, как он сможет пройти, и у меня есть всего лишь одна цель на этот счастливый день. Несмотря ни на что, стать как он… стать по-настоящему счастливой)

…

Бабушка ничего ей не ответила, увидев и продолжая видеть на ее лице то, что дает ей понять, что Рикки все ближе и ближе к тому, чтобы успешно совершить не только эту цель, но и весь план, в котором точно не может быть одна цель на весь оставшиеся день, который еще не кончился и даже не приблизился ко второму началу, который вот-вот скоро настанет. Она все же знала, как примерно ей нужно действовать, чтобы все произошло так, как она сильно хочет, прошло больше часа, как она проснулась, как ее день рождения пришел, и вместе с ним необычное чувство, что сейчас, в этом дне, что этот день шел больше всех, с новыми ожиданиями счастья и еще близкого по значению слов и тех же значений.

Рикки вернулась в свою комнату, она не сможет там провести целый день, при этом ничего не делая, она вернулась сюда без надежд взять телефон и увидеть тысячи сообщений с поздравлением, понимая, что никто ей не напишет. И она, к огорчению, была права, включив свой телефон, на нем было всего лишь сообщение, которое заменяло все остальную ее прошлую веру.

«Доброе утро, если ты снова не та вчерашняя соня, то, как и обещал, тебя не тревожить ночью. А сейчас имею на это право. С дней рождения тебя, Рикки»

Во многих своих мыслях она не могла представить себя тем, кем никогда не сможет стать — она хотела быть важным для кого-то, кто не забудет ее, как и она его, чтобы она имела для кого-то свою собственную важность, но в каком-то радостном моменте, давно не замечая этого, у нее это получилось, что для нее лишь одно уведомление стало поводом вновь улыбнуться экрану, принимая в себе часть искренности наружу. Рикки не оставила меня без ответа, хоть я ей написал чуть раньше до того, как она сможет его прочитать.

«Спасибо тебе огромное, Кайоши ♡»

…

Знаете, показывать свое искреннее счастье — это не особый случай делать то, что ты сможешь позже пожалеть. Рикки, добавив не по случайности тот смайл, который она поставила в другом в своих мыслях значении, не имея при первых секундах мысли о том, что она сможет незамедлительно понять, как я могу понять то, что она имела в виду, когда вместе с благодарностью она отправила его с ним, быстро поняв, что она только что сейчас натворила, где хуже всего для испуганного от смущения и быстрого покраснения и недоумения стала малая для нее испуганная вещь, что за секунду я оказался в сети и смог прочитать ее ответное сообщение. Для ее пустой головы ничего не пришло, как начать смущенно паниковать.

Как стало понятно, она не зря начала тревожно краснеть, начала это делать сильнее, чем она сумела сделать это утром перед другим человеком, больше всего боясь, что я могу понять ее совсем не так, как она хотела мне передать ту свою благодарность обычным благодарственным сообщением и таким же смыслом смайлом, Рикки в одночасье в панике захотела любыми способами его удалить, пока я не успел подумать, каков его смысл, или о чем-либо догадаться, или принять, и, оставаясь в одном движении, чтобы это сделать, в ее мозг приходят незамедлительные последствия ее действий, что при таком повороте событий это еще сильнее даст мне некие подозрения, которые уже кружились по кругу в ее голове, что этот смайл был поставлен не просто так, а отчего еще быстрее не могла определиться, что делать с ним, с тем самым сообщением, которое уже было мной прочитано. Делая то, что она сама не понимала, что вообще делала, ввиду ее неловкости и отсутствия нормального ума, она чуть не роняет свой телефон на пол, и, пытаясь его поймать, у нее это плохо получалось, кидая его с одной руки на другую, где теперь она начала паниковать насчет него, чтобы любыми своими неосторожными, неуклюжими и глупыми силами не дать ему упасть и, дай Бог, не разбиться, не имея ни гроша своих же денег, чтобы его починить.

К завершению, у нее это получается, схватив его, еле как стояв на своей кровати, чтобы самой не упасть и при этом не уронить также сам телефон, в котором она услышала, как на ее телефон пришло новое сообщение. Рикки боялась повернуть экран к своему лицу, стыдилась, что я все же измучу ее глупейшим волнением, но, поняв, что ей нечего уже поделать, как с безупречным стыдом от своих действий, она, слегка прикрыв взглядом свои глаза, повернула его в сторонку, где она все же прочитала то, что я ей ответить. Для ее спокойствия она слегка успокоилась, когда вместо этого она увидела совсем для ее облегчения другое.

«Хотел тебя спросить. Ты же не целый день будешь занята?»

Рикки посмотрела на него, где вместо ее представленного недопонимания я спросил ее вовсе о значительном другом, что она точно не могла ожидать в своей смущенной панике, где позже получила новое от меня дополнительное сообщение.

«Пока у нас есть еще свободное время, может, выйдем и прогуляемся на часик? Точно не так, как вчера. У меня есть с тобой один небольшой разговор, хочу поговорить с тобой лично, чтобы снова, как ни в чем не бывало, встретиться»

Мои слова, будто казавшиеся для единого отличия мрака, ее не сильно взволновали, как то, что могло на каплю ее все-таки дать волнение, прочитав их не так, как могла прочитать в радостной форме голоса, где она не смогла придать этому большому виду, считая, что эта личная встреча имеет особый и праздничный для ее дня рождения смысл, и что в ее голову ничего не пришло, как то, что я попросту хочу ее поздравить с ее же праздником. Никогда не забывая прошлые дни, Рикки, не думая в полном смысле моих слов, не забыла подумать, что я снова захотел выйти на улицу и провести время так, как сумели научиться бессмысленно его проводить, и, не переодеваясь, даже не давая этому понятию вспомниться, она не хотела мне отказывать, ибо понимала, что я намеревался что-то сделать, но что — она это узнает, когда мы все же встретимся, где мы, к счастью, не сможем больше провести так долго время, чтобы пропустить весь ее день рождения благодаря обычной трате времени обыкновенной прогулки, которая имеет свой фокус потратить нам на быстром лету время. К счастью, точно не сегодня, в том дне, где истинным для нас двоих и, может, не только нашим планам суждено воплотиться, и для ее радости, и много раз уже сказано, счастья сбыться.

…

…

В особенности многообразия форм запоминания, при всем этом нельзя забыть, что Рикки не должна и в таком же состоянии не была обязана провести этот день так же, как всегда любила, всегда любила проводить, не прогуливаясь по обычным местам, а путешествуя по всему городу, в этом праздничном значении она всеми силами будет стараться найти себе что-то новое, что-то особенное, чтобы показать не только себе и своим прекрасными глазами, где я не прекращу так прекрасно их называть, но и тому, с помощью чего, как и она, как и все безобидные смертные, живут, — своему сердцу, в которое обязательно придет особая частичка счастья и того, что она живет и продолжает жить не зря.

Ее утро, то начало, всегда наступающее в ранее время, где ни один человек захочет просыпаться в такую рань и начинать новый день, не входило в ее сегодняшние планы, в особенности того, каков был сегодняшний день, чтобы в ту же секунду, когда проснулась, захотеть сделать все то, что всегда так хотела, думала, размышляла, мечтала… — нет, оно прошло, то расцветающее утро, которое успело уйти, пройдет также и сам день, идущий дольше всех, и после него наступит недалекий от всех вечер. И именно там Рикки готова провести время так, как теперь будет подсказывать ее душа. А вместе с ним то самое ее единичное сердце.

Наша прогулка не имела смысла, чтобы повторяться, чтобы быть маленькой копией того, что успело вчера закончиться, помня все, как он умиротворенно прошел, — Рикки так и думала, ибо в голове она имела только одно предположение к моим незначительным утренним и последним сообщениям: зачем я захотел все-таки с ней встретиться. Она понимала, что все раскроется, предвкушая что-либо от меня, она точно не могла оставить у себя в голове, что я не просто так захотел потратить ее время, чтобы позже провести совместное время вдвоем и, по большей части, с другими гостями и ее родной бабушкой.

И вот, уже стояв на том самом месте, в котором мы всегда встречались не один день, ставшее для нас чем-то привычным и запоминающимся: оно было похоже на простую детскую площадку, в этой окружности стояла одинокая деревянная лавочка, покрашенная в зеленый цвет, а позади всего небольшие детские качели, где уверенно можно сказать, что они были точно не таким подросткам, как мы, так и остальным, чтобы без других подробных слов понять, о каком месте встречи я говорил. Рикки, придя сюда раньше нашего примерного времени, примерно на десять или на того больше минут, стала меня ожидать, вдобавок лелеять себе, что будто я опаздывал, который не дал ей долго ждать своего друга.

Что бы она не просила от меня, что бы она бы не предложила, где все дойдет до личной встречи, я никогда не смогу опоздать. По крайней мере, опоздать тому, кому мне не суждено это сделать. На часах было ровное время, оно было ближе к началу дня, хотя лучше произнести, что он и начался, — на них показывали первый час дня, когда, не тратя лишней минуты, все ближе и ближе подходя к ней, моя летняя одежда была такой же летней и обычной, не пытаясь кого-либо заинтересовать собственным имиджем, но, не говоря про это долго, я увидел на первый попавшийся взгляд совсем другую девицу, которая и напоминала мне Рикки: те самые короткие синие волосы, те самые сверкающие глаза, которые смотрели взаимно на меня, где я четко понимал, чьи они были, как я заметил то самое прелестное личико, которое точно нельзя спутать с другим. Это и была она, моя подруга, моя Рикки. Она была поистине по-другому одета, что сложно не сказать, как два идеала: сама любовь и то, что она захотела на себя надеть, сложились перед ней, как тот сарафан, — я сразу понял, что это он, спустя долго время он показал мне, и, наверное, в этом мире, не только мне, какая она стала красивой и еще прекраснее всей ее максимальной красоты и прелести, где в глубине своей безличной души я сумел ахнуть, увидев ее прелестнее некуда, как я мог, по большой вероятности, когда-нибудь это повторить.

— Никогда не видел тебя в сарафане.

— Н-нравиться? — Рикки стеснительно спросила меня, когда я начал вблизи пялиться, или поприличнее сказать, смотреть на нее. — Мне… мне моя бабушка подарила.

— Сложно тебе что-то ответить.

— П… прям все плохо?

— Не в том дело.

— А… а что тогда…? Говори так, как есть, я это приму, но не то, что это ужасно!

…

— Твоя бабушка всегда знает, как сделать тебя еще милее.

Не ждав от нее чего-то другого, как и она от меня, я не мог не оставить ее от того, как бабушкин подарок идеально подошел к ней, что мои глаза, хоть и казались безличными, полюбили ее сильнее, когда уже был предел, а вместе с этим также не забыв, что Рикки быстро засмущалась.

— Д-дурак…! Лучше и в правду бы промолчал.

— Сама захотела. Тут я не виноват.

Каждая встреча должна проходить с простого приветствия: любые приветствующие слова или же жесты — для этого есть большое использование, чтобы не забыть сказать простое «привет» или в другом его форме. Как бы мы не начинали, такого нам бы точно не позавидовать, привыкнув уже к тому, как при любых обстоятельствах мы начинали наши первые слова не так прямолинейно, создавая совсем новые правила нашего приходящего будущего диалога или же общительного разговора, который точно не останется с неоконченной точкой в конце.

Посмотрев еще раз друг на друга, я думал о том, чтобы по нашим любимым нравам слегка о чем-то поспорить и продолжить делать это, только начав направляться в неизвестно куда, где мы не сможем оказаться на границе чего-то нового, пока она тут же начала то, из-за чего или, можно так сказать, ради чего мы сюда пришли и встретились в живую, когда для этого давно все используют звонки или простые сообщения, с которых мы и начали первую беседу.

— Ты говорил, что у тебя есть со мной разговор.

— Ты хочешь сразу поговорить об этом? Уверен, лучше будет сначала прогуляться, как мы всегда любили, не начинать ли нам этот день сразу? — пытаясь показать улыбку, у меня не особо хорошо это получилось.

— Я, конечно, люблю создавать интриги, но я точно знаю, что ты что-то задумал! И не забывай, какой сегодня день! Только попробуй мне его потратить в пустую! Знаю я тебя, Кайоши, один раз что-то начнешь, потом сам не остановишься! — пока что никак ей не ответив, Рикки ничего не увидела во мне плохого, и мы без проблем или задержек пошли.

Наша прогулка не являлась частью этого дня, мы еще успеем провести его так, как мы, наверное, в своих мыслях или желаниях хотим, зная, что у нее, моей подруги, не может отключиться в такой праздник собственная фантазия, в которую страшно углубляться, что там находилось, а если и было, то как она бы захотела это свершить. Я не зря сказал, что утро быстро для нее прошло, где также пройдет и сам день, в котором она ничего не сделает, как подготовиться к вечеру, а там можно будет радоваться так, как мы, как обычные подростки, умеющие веселиться, захотим. День в какой-то степени давно начался, и это означало, что свободный час мы проведем так, как будет нам невольно угодно.

…

Эта прогулка ничего не изменит в такой редкий праздник, может, можно представить, что за этот небольшой час мы сможем как договориться обо всем, о чем не успели договориться за прошлый или за позапрошлый день, подробно объяснив или предложив свою точку зрения, чтобы она казалось лучше всего, так и поговорить о том, что мы, к удивлению, про что мы не проговорили или не начинали диалог, чтобы об этом поговорить, пока я не особо имел при этом в виду то, как бы начать диалог, имея всегда с этим проблемы, кроме этого, я всегда умел проводить время не просто так, чтобы казаться, что мы попросту скучные люди из всех остальных на этой Земле. Мы просто шли, просто бродили и не оставляли друг друга молчать.

…

И снова легкая пауза. Она шла не долго, когда, понимая, куда словарно может занести Рикки, я начал эту прогулку с спокойным голосом.

— Глядя на тебя вчера, сейчас я точно вижу перед собой настоящую именинницу своего именинного дня. — я начал наш недолгий повседневный разговор, в котором когда-нибудь будет что-то особенное.

— Я никак бы не смогла за один день поменяться. — она застенчиво ответила мне. — Неужели так одежда влияет на людей?

— Ага.

— П-правда?

— Я тогда уже это сказал. — я говорил про тот комплимент, сказавший тогда пару минут назад.

— Тебе… т… тебе просто кажется, потому просто преувеличиваешь!

— Может, ты права, а может, и нет, кто знает. Ты действительно кажется не такой обычной, как прошлые дни. Как бы то ни было, одежда решает на личную красоту.

— Признаться бы, чувствуется какой-то нелепой глупостью.

— Каждый человек особен чем-то, если уметь понимать, кто мы такие, то это будет никакая и не глупость со стороны нашей личности.

— Опять ты за свою философию, мистер философ.

— Кому виднее, мисс глупышка.

— Эй! Я тогда тебя не оскорбил!

— И я сейчас тоже.

— Не правда! Как именинница, меня это тронуло, и чтобы искупить свой грех, ты обязан передо мной извиниться!

Весело видя, как ее глупый, но в то же время прекрасный для того, чтобы всегда на него смотреть характер, я понимал, насколько этот день для нее был важнее всего, что она, как бы я не хотел это говорить, была главнее всех, даже меня. Несмотря на все то, как она себя вела, а вела она как настоящее дитя, я ничем с ней не поспорил и сдался в ее плен.

— Извини.

…

— Что… так… так легко? — Рикки негодовала, как без возражения или моего личного тяжелого вздоха, я быстро сделал это, где это не было похоже на фальшивость, чтобы она быстро отстала от меня.

— Нам ни к чему такое, когда сегодня у тебя день рождения.

— Он пока что не наступил, так что до него еще нужно чутеньку подождать, чтобы говорить о нем.

…

— Говоришь, еще не наступил?) — моя злобная улыбка была не напрасна, когда она сама посмотрела на нее. — Значит, я могу делать с тобой все, что захочу?)

— Всегда знала, что ты притворялся добрым человеком, когда на самом деле ты являлся маньяком-извращенцем!

— Это уже перебор. — убрав ее, я дал ей щелбан. — Я не маленький, чтобы в такие игры играть.

…

Закрыв такое начало нашего душевного, в какой-то момент глупого общения, словно играя в детские игры между друг с другом, пока мы были тут, стояли перед собой на открытом уличном пространстве, где сам уличный кислород сам шел к нам, Рикки давно сказала себе, что этот час не значил для нее, но для меня, кто хоть и сам любил давать множителю никакого значения, я не мог оставить все так, чтобы провести свободное время без дела или чего-то необычного. Праздник есть праздник, чтобы удивлять того, для кого он был им.

— Странно, наверное, кажется, что у тебя день рождения, а в такой праздник мы также ходим, как и безмолвно вчера, и ничего не делаем.

— Ты же сам сказал, что лучше провести это время без чего-то праздничного.

— Разве я такое говорил вслух?

— А ты думал об этом про себя?

— По всей видимости, да.

— В смысле, по всей? Ты сам не знаешь, о чем думаешь?

— Я лучше не буду говорить, о чем ты думаешь.

— Ну… можно сказать, что и я тоже об этом думала.

— Значит, я плохо знаю тебя. — я издевался над ней, где она это прекрасно видела.

— Дурак. Я же вижу, как ты снова издеваешься надо мной!

— И снова ты идешь не туда, куда не надо. Может, сходим куда-то отпраздновать? Такой день приходит раз в год, почему бы не сделать его еще особеннее? Для твоей радости, я знаю одно неподалеку местечко, где тебе точно понравится.

— За твой счет?! Не забывай, что я еще должна тебе благодарить за все.

— А я думал, что только за экзамен.

— А вот за него я сильнее всего тебе благодарна. Что бы с нами не случилось, спасибо тебе за свою помощь, Кайоши. — она наклонила свое тело, показывая свою благодарность ко мне.

…

— Ты еще успеешь отблагодарить меня. — я дал ей щелбан, как и прошлый раз, Рикки быстро встала и с небольшим недовольством посмотрела на меня. — Сейчас твой день, потому дай мне сделать тебя счастливее.

— Ты говоришь так, как будто у тебя действительно получится.

— Ты думаешь, что у меня это не получится?

— Чтобы сделать меня счастливее, мне этого всего ни капельки не надо. Для меня будет и такой прогулки в каком-то смысле достаточно.

— Достаточно на весь день? Не говори так, когда у меня самого все готово для тебя. — я имел в виду про тот готовый для нее подарок, который в скором времени будет ее ожидать, чтобы не забыть его подарить и снова поздравить.

…

— Ты… ты вчера говорил мне про него, что… что у тебя есть для меня особенный подарок.

— Не ты ли вчера говорила, что у тебя был особый разговор? Не помню, чтобы я называл личный подарок особенным.

— Это все равно ничего не меняет. Тем не менее, я не хочу казаться эгоистичной девчонкой… но… можно ли тебя спросить, когда я смогу его получить?

…

— Ты права. — Рикки вздрогнула, подумав о том, что она подумала совсем наоборот. — Он не эгоистичный, просто ты не сдержанная.

— Я просто спросила! Если я была бы такой, тогда бы точно не оставила тебя в покое!

— Эх… Было дело.

— Эй!!! Не ври! Такого точно никогда не было!

Мне всегда нравилось смотреть на то, как, имея воспоминания всего ее доставучего, что никак мне этим не казалось, Рикки всегда давала мне улыбнуться тем, как она отверженно противопоставляла личной и памятной правде, что-либо пытаясь доказать мне обратного, не понимая, что бывало, когда это ей не помогало, а только ухудшало. Все это было весело, только я никогда не был ожидан, никогда не мог ожидать, что после своей глупой смущенности, будто она нарочно показывала его мне, Рикки сможет прекратить себя так вести за одно мгновение, слегка опустить свой взгляд и начать говорить более спокойные слова в мою сторону, находящиеся пару сантиметров от нее самой.

— Не хочу тебе этого скрывать, мне… мне и в правду не важно, что ты мне подаришь. Главное… а хотя… — что-то пришло на ее ум, внезапно не закончив говорить свою основную мысль. — Только не кобру!

К огорчению, она сказала это всерьез.

— Дура ты, Рикки. — я дал ей щелбан. — Мне самой не хочется принуждать себя к таким мерам, но ты сама даешь мне право. Если и смогу подарить ее тебе, ты никак не объяснишь пожарникам, зачем ты подожгла свой же дом.

— По твоим намерениям, ты как будто хочешь этого и обязательно подаришь мне его! А так я не боюсь змей, кроме ядовитых.

…

— Что правда?)

По моему тону речи Рикки поняла, что моим следующим планом было купить ей безвредную змею.

— Я… я-я передумала! Я… я-я очень… о-о-очень боюсь их!

…

— Ну и ладно. У тебя нет домашнего питомца, могли бы сдружиться.

— Только через мой труп!

Я все же, когда Рикки недавно ожидала от меня такого, тяжело выдохнул, пока что не думая ни о чем, но это было пока, когда она, без моих прочих сомнений, продолжила говорить и, к большому моему удивлению, гармонично и спокойно.

— Смотря сейчас на наш разговор, мне самой нравится, как мы можем говорить что-то с большой частью с шуткой, но я хочу отнестись к этому разговору серьезно. Как уже сказала: мне не важно, что ты мне подаришь и когда, у тебя еще будет время подарить мне его, чтобы обрадовать собственную подругу) Эх… скорее бы вечер. Вот тогда это точно будет счастливый день на белом Земном свете! Лучше него не будет уже никогда.

Ее слова дали самой себе улыбнуться и дать усиление к ее побуждению, чтобы это еще быстрее пришло, тяжело дожидаясь, когда он все же придет, я пытался снова ей улыбнуться, показав вместе с этим то, как я был этому только рад, но, как бы не было это странно, у меня это, к сожалению, не получилось. Второй уже раз, когда такого никогда не могло быть со мной… если это не то, что может изменить ее взгляды на сегодняшний день.

…

Пока, когда для этого время еще не пришло, можно было оповести и сказать небольшую вещь про то, что прошло уже больше получаса, как мы привыкли к тому, когда такое сказочное время быстро пролетало, да и сейчас могло пролететь, как замкнутое положение скукоты и безделия вновь пришло к нам, чтобы продолжать смотреть на вокруг, смотря на все, что сейчас происходило в такое дневное время, пока мы просто ходили и ничего не делали. Мы продолжали с ней болтать, тратили время на простые разговоры, которые нам нравились, и мы всегда будем рады им, хоть успев потом или же в далеком будущем забыть половину того, о чем мы тогда разговаривали. Это всегда было так, никак это нельзя изменить, но даже так это не означало, что нет никакого смысла вообще делать это. Мы болтали, болтали о хорошем, болтали обо всем, однако никак не о плохом, притом даже не зная, что в хорошем может скрываться оно. А вместе с ним и еще более страшнее для нее вещь, находящаяся во мне в тайне. Все бы ничего, если бы наша не замкнутая для общения тема не дошла до одного маленького раздумья, который сам пришел к нам. Сам пришел к Рикки. Из всего, что еще не было сделано летом, она не могла забыть о том, что не может быть не сделано на летних каникулах. Она начала следующий разговор, пройдя небольшое расстояние, про пляж.

— Вот как думаешь, Кайоши, хороший ли вариант, если была бы такая возможность сходить на пляж в такой прекрасный праздник?

— Ну и ну. Сколько времени прошло, я даже не вспоминал о такой грандиозной возможности.

— С грандиозным я точно буду согласна с тобой. Как видишь, учебы больше нет, перед нами только летние каникулы… ну и мой день рождения. Он никак не испортит такое событие, он точно не испортит нам день, а напротив, еще как улучшит! Как сам считаешь, Кайоши? - она повторно произнесла мое имя.

…

…

Не успев ничего сказать, я сам не пытался что-либо ей ответить, когда Рикки вместе с этим, когда она начала хороший разговор про то, что так давно хотели, удивилась, что я опустил взгляд и не ответил ей.

— Что-то случилось?

— Да нет. Просто вспомнил тебя тогда и про наш разговор по поводу него. Славный он был, славный был тогда денек, помниться, это был первый или ближе к нему учебное утро, как мы заговорили о такой идее сходить туда. Трудно что-то сказать в ответ, когда понимаешь, почему у нас ничего с этим не вышло, почему… почему у нас тогда не получилось сходить на пляж.

…

Не донося этого на один абзац выше, такая тема про разговор о пляже была заманчива, ведь никто не хотел провести летнее время, в то же время вовсе не искупаться в теплой водичке, только какой бы идея не казалась хорошей, это дало нам вспомнить, почему мы тогда больше не думали о таком смысле, как веселый отдых посреди пляжа. Это плохо звучит, лучше сказать — почему, имея с этим недалекие планы, у нас этого не получилось, когда при этом осталось чуть больше месяца, чтобы успеть. И даже это звучит не так хорошо, как должно быть, — и все же лучше всего будет сказать — из-за кого наши давние планы не сбылись. Рикки в первые секунды после окончания моих слов слегка не понимала, о чем я говорил и почему мне было трудно это вспоминать, пока сама также не вспомнила его… своего друга. Бывшего уже своего друга. И его имя — Чиба, и он, его имя, пропитанное навсегда злом, останется только в гневном месте из всего ненавистного в ее сознании.

…

— Тогда… тогда мне судьба повела не в ту сторону собственной жизни. Я все еще чувствую себя виноватой, что могла вот так легко повестись своим эмоциям и отказаться от того, что так за это не сбылось… чтобы побыть с человеком… и…

…

— Я… я не хочу его больше вспоминать. Не хочу вспоминать его имя.

…

…

— Знаешь, — продолжая молчать, я дал ей договорить, повторно выпуская из себя то, что попало в ее раздумья. — Его больше нет, и, наверное, каким-то Божьим чудом судьба захотела меня направить в нужную дорогу, чтобы я не прекращала идти по ней. Мы тогда последний раз говорили о нем, о том пляже… хех, я даже забыла, в какой именно мы хотели пойти. Ладно уж, еще вспомню, куда мы все же хотели пойти, мы обязательно туда сходим, я в это верю. Остался последний месяц, и я не могу снова забыть о том, чтобы хоть разок сходить хоть как-то, но главное туда. На прекрасный пляж.

— Не хочу портить твои слова, но нужно дать бы тебе вспомнить, что у тебя все еще нет купальника, или ты сумела все же его купить? — из обычного поставления он стал вопросительным.

— Как я могла его купить, если я больше не вспоминала про наши давние планы?

— Мало ли. Ты можешь и не это вспомнить.

— Давай не менять тему, если говорить про пляж, то только про него. Это ответственный момент разговора!

— Сходить покупаться?

— Это и есть символ лета — купаться, а мы пока что вообще не сделали это.

…

— Я и в ванной смог почувствовать символ лета.

— Дурак! — мои слова точно были для того, чтобы она сумела так меня назвать. — Ты точно дурачишься!

— Ладно-ладно. Это тоже не дело, что мы упускаем такую возможность. В скором времени мы сможем вернуться к этому вопросу, можно сказать, через деньков так три-два.

— Угу. Согласна.

…

Рикки поняла, что, свернув диалог не туда, мы оба не договорили про то, в чем она будет ходить на пляже.

— Насчет купальника. Я еще не смогла досказать. Ты… ты тогда же говорил, что купишь его мне?

— Это то, что я обязан сделать?

— Если в те времена я никак по поводу этого не возразила, то прости, но первое слово дороже второго.

— Ты так легко приняла, что я тебе что-либо покупаю? А вот вчера чуть не начала ожесточенное кровопролитие, чтобы вернуть мне те деньги за собственное мороженое. Да что греха таить, пару минут назад сама не так восприняла мое приглашение куда-либо сходить и отпраздновать твой день рождения.

— По твоим словам, я уже понимаю, что ты хочешь мне в лицо сказать, какая я же все-таки плохая!

— Я просто хочу сделать для тебя что-то хорошее. Вот и все.

…

Рикки все-таки подумал о себе, что даже не хотел что-либо сказать мне против, что я тогда ей говорил про купальник, когда с этого разговора прошло неизвестно сколько месяцев, когда в то позабытое прошлое, которое началось с лета, уже ярко и жарко светило солнце, когда… когда лето только началось… а сейчас оно скоро закончится. Скоро, но не значит, что уже.

— Даже не знаю, почему я не хочу сказать тебе что-либо против насчет этого. — она захотела мне ответить на некое от моего лица возражение. — Должно быть, в такой день я не могу отказываться от всего, что приходит ко мне. Может, расскажешь про свой подарок? Вдруг ты захотел мне купить его?

— Ты про что говоришь?

— Про купальник. Не хочу лишнего говорить, но чтобы выбрать для другого человека особую одежду, нужно знать точные размеры его тела и прочих факторов… к примеру… бедер… ну и других вещей, которые необходимы, чтобы без его огласки понять, подойдет ли ему или может казаться не по размеру… если…

Рикки подумала о тех купальниках, где такие уточнения ни к чему.

— Если ты еще не тот скрытный извращуга…! — она повторила это, слегка отошла назад от меня, скрестив руки, приложив их на свою же грудь, в которой не нужно говорить о ее уточнениях.

Тяжело выдохнув, не заметив, сколько я сделал уже так, привыкнув к тому, как на самом деле работает ее мозг, в то же время не понимая, как он еще может у нее работать, я слегка начал считать, что те щелбаны, которые должны давать ей повод сначала подумать о том, что она позже скажет, а потом все-таки сказать, делали только хуже, будто делая ее глупее и глупее, должны были дать ей задуматься, а не начать ли эволюционировать, но как будто это ничего не давало. Я думал об этом не на полном серьезе, когда ее будущая взрослая жизнь на то и будущая, чтобы долгое и далекое время не думать о нем. Я больше ничего не сказал, по правде говоря — если ничего не говорить, то и ничего не произойдет, — случилось все также: если ничего ей не отвечать, то и те приходящие от ее голоса нелепые слова прекратятся, где я был прав, начав безмолвно, давая на время друг друга не слышать, не слышать наши голоса, появляющиеся от наших мыслей, а они от нашей головы, мы продолжали идти, не думая пока что ни о чем, что могло нам либо помешать, либо дополнить и так продолжаемое ничего.

…

Спустя недолгое время, без какого-либо долгого или скучного ожидания, он шел прекрасно, прекраснее остального, что только могло идти, — нелегко можно было понять, что я говорил про тот широкий день, который всегда останется прекрасным для Рикки, если в нем все будет так прекрасно продолжаться. Многие для нас, обычных людей, праздники — это что-то особенное, когда он приходит, то нельзя сказать, что это простой день, как тот шедший вчера, когда вчера ничего не было. Невозможно представить, что для кого-то однажды такой праздник может стать чем-то плохим наречием, чтобы бесконечно думать об этом, праздники созданы не только не ради или в честь кого-либо, если они есть, то и есть причина, почему они все еще существуют для нас, для множества неразличимых людей, не имеющих общего смысла жизни.

День за днем, будто, начиная каждый раз новый день, мы смогли сделать многое, когда прошло всего лишь три дня — три дня начинающихся летних каникул, где мы пообещали друг для друга не вспоминать то, что за ними были, как было сложно, как было тревожно и как было страшно, что все сложиться не так, как счастливо сейчас. Прошлые недели невозможно с его неосуществимостью было забыть наши переживания, то, как мы старались лишь для себя, но в каком-то жанре, помимо этого, и не только для личного себя. Может показаться, что если все равно что-то и случилось плохое, то это начало всегда было бы хорошем — наш разум не думал об этом, и, то ли к счастью, то ли к сожалению, нельзя вернуть время назад и спросить себя… каково наше истинное будущее?

Меньше мелодрамы, как тут это возможно было совершить, ведь, просто на слово прогуливаясь, идя по другой, совсем незнакомой, но при этом знающей, куда она может нас везти, дорожке, мы не отходили далеко от наших домой, наше расстояние от ее пункта жительства и от моего было, наверное, колоссальным, как и от самой школы, частично встречая ее на зоне нашей видимости, ничего не говоря, ничего за это небольшое молчание или собственных раздумий не произнося, мы не вспоминали про то, что там, именно в той далекой школьной территории, происходило с нами, а там, к большому понимаю, если и начать разговор, он точно затянется до вечера, потому как у нас есть что на это сказать. Мы вышли из обычной дорожки, куда-то ведущаяся все это время нас, к тому, где шла только одна дорога, где справа находилась автомобильная дорога, вместе с ними и проезжающие в такое дневное время машины, ехавшие по своему маршруту, а за ним еще одна противоположная дорожка, а еще дальше огражденные повсюду большие и высокие дома, когда у нас слева было также все так, как и далеко справа.

Уныло будет, по всем вероятиям, сказать, что мы молча шли — прогулки на то они и есть прогулки, чтобы в них чувствовать атмосферу разговорной дружбы, где не будет лучшего и подходящего времени, как, идя по дорожке, узнавать что-то новое от ближнего собеседника, а если и нет, то тогда даст новые и приятные настроения, всегда находясь возле него. В какой-то степени все это значение, все это и было настоящей правдой, но с другой стороны, нам это нравилось. Нравилось так проводить время, когда, по сути, мы не должны вот так проводить. Незначительно подглядывая за Рикки, надетый на нее синий, точно угаданный по размеру и самим выбором, сарафан точно подходил к ней, подходил по цвету ее волос, сказать бы так и про ее очаровательные глаза, но они были больше всего кристально голубыми, нежели быть синими, как самый превосходный для своей внучки подарок. Но даже так, имея с собой такие мысли, будь не было этой дружбы, будь было все так, как я всегда хотел, чтобы я больше не желал ей лгать или прятать то, что я на самом деле чувствую, я не сдерживал бы себя, чтобы не переставать ее называть красивой и милой из всех на просторе людей — и это слишком мало, чтобы начать перечитывать всю ее высокую и счастливую прелесть ее красоты и ее несчастной жизни.

…

Внезапно, сквозь такое же описание моих внутренних слов, которые обязательно выйдут на свет, чтобы перед ее вниманием все это произнести, случилось и то, о чем она могла давно лишь мечтать, — многие начали видеть, что перед ними шел не только безличный подросток, будто казавшиеся, что он был не один, когда они не видели и другого человека, смогли начать поворачивать свои взгляды не на меня, кто казался единственным из всех, а на нее. Тот сарафан приукрасил ее, к удивлению, такая удача действительно сработала, что, не побоюсь сказать этого, вещь дала ей возможность стать для всех видимой, отчего, то самое множество прохожих, идущие по своему неинтересному для нас и, возможно, для многих таких же остальных людей направлению, встречая нас, на пару секунд не убирали двигающие от ног направления, чтобы посмотреть на саму Рикки, и, как бы она сама хотела этого, что стала для многих заметной, она не была готова к этому, когда на нее будут пялиться, всегда чувствуя, что это ощущение, неужто, долго не будет прекращаться, как начала легонько от этого стеснительно смущаться, где она не могла нормально чувствовать простую и повседневную часть нашей прогулки. Я сам все это видел, видел, как она из-за этого в малом разделе начала получать некое неловкое неудобство, и не мог оставить ее такой.

— Если смотрят, значит, нравишься.

…

Хоть Рикки и не была готова к тому, что все вот так повернется с ней, и она точно не была готова к тому, что я могу что-либо такого характера ей сказать. Да что еще говорить, если она не считала, что я смогу что-либо произнести.

— С… с такими словечками тебе пора совсем в другое место…!!! — она говорила про ту комнату с решеткой и маленьким окном, если я имел в виду про проходящих мимо взрослых людей.

— Мне и у себя хорошо.

— Ничего страшного, там будет по-лучше для тебя, а чтобы твое великодушное жилище не пустовало, я позабочусь о нем! — Рикки рассказывала мне полную ерунду, уже мечтая, как сможет переехать в мою квартиру, если меня в ней не будет, не думая обо всех будущих сложностях.

— Ты так сильно хочешь у меня жить? — я быстро понял ее раскрытый намек.

— Т-т… ты не так меня понял!

— Если сама не против, то почему бы тебе не приходить ко мне в гости? Раньше весело же ведь было: учились, играли, отдыхали. (Это раньше происходило полторы недели назад.)

— Тогда мы занимались делом, что ты предлагаешь там делать?

…

Сама фантазия пришла к ней не по нужному направлению, потому она не прекратила сколько уже раз смутиться. Мне было достаточно только увидеть это, как тут же все понять.

— Откуда у тебя могут такие мысли вообще быть?

— Спросить бы тебя с точностью наоборот, развратник…! — она сказал это тише остальных произносящих за сегодня или же сейчас слов, сказав уже три раза подобное своим одинаковым значением.

Рикки всегда умела представить не то, что я имел, по правде говоря, в виду. Мне ничего не осталось, как снова выдохнуть и ответить ей.

— Сама же знаешь, каких у меня только нет игр и развлечений. Не думаю, чтобы ты забыла про них.

— Которые мы не смогли доиграть?

— Это тоже.

…

— А знаешь, твоя идея прийти к тебе домой…

— В квартиру.

— Да какая вообще разница?! — физически, ее не было, но чтобы найти момент как-то ей все-таки в чем-то возразить, я сумел его найти. — Ну хорошо! Поиграю по твоим правилам. Что если это и хорошая идея, и… вместе с этим я сама не против этого?

— Я и сам не говорил, что от твоего не против я против.

Она как-то смогла понять мою простую игру слов, слегка улыбнулась, когда такая идея, пришедшая абсолютно случайно, стала чем-то новым для наших общих планов на эти летние каникулы. Рикки точно сохранила у себя это в голове и, может, сможет записать в какой-то блокнотик ее, чтобы полностью ее когда-то забыть.

— Но сейчас правильнее будет сделать совсем другое. Нам не нужно думать об этом, пока у нас совсем другие планы на сегодня.

— Это не повод вовсе не думать о них. — я слегка начал возражать.

— Ну… о чем ты хочешь сейчас подумать?

— Есть одна мысль.

— Что правда? Тогда не молчи. Говори.

— Мы же не договорили про тебя.

…

— В смысле?

Рикки не смогла сначала понять, что я подразумевал, но, удивительно, она быстро поняла, о чем я, вернувшись к тому, ввиду чего наша тишина с легкостью прекратилась.

— Ну и дурак ты, Кайоши. И что ты хочешь насчет этого сказать?

— Не хочу иметь что-то против, но… с сарафаном ты больше похожа на милашку.

— Д… дурак. — Рикки снова это повторила, когда я повторил это, что тогда вначале ей говорил, а она снова передо мной смутилась. — Ну и глупость.

— К твоему именинному настроению это никакая не глупость.

— Ты так думаешь?

— Я так думаю.

— А они? Они… они также думают?

— Ты про тех прохожих?

— Угу. — она скромно мне ответила.

…

— Они просто завидуют, что вместо них с тобой иду я.

— Дурак!!! — Рикки все же ждала какого-то подвоха моих слов, чтобы сказать в них что-то хорошее ей.

Как бы от этого мне захотелось хихикнуть, я это сделал, вместе с этим всерьез начал смотреть на то, что она смущалась на тех проходящих мимо людей, кто поднимал свои глаза на нее. Рикки не было приятно от этого, ее можно с одной капли понять, что она хоть и мечтала казаться для многих видящим человеком, но не хотела, чтобы было все вот так.

…

— Не приятно, как понимаю, когда так смотрят на тебя?

— Н… не привычно.

После моих слов, не только этих, но и чуть запоздалых, Рикки не могла не начать думать в своей голове, что я был в какой-то оправданности прав, что если в прошлые дни она не замечала посторонних глаз, как они не замечали все это время ее, то сейчас она это еще как чувствовала.

— Я… я действительно выгляжу совсем другой с ним? — она не могла поверить в такую визуальную небылицу. — Странные вы, я всего лишь надела что-то новое.

— Потому ты и выглядишь новой красавицей.

Она услышала третий мой недокомплимент за нашу прогулку, не переставая видеть ее совсем другой и, если можно повториться, изящной, которая была смущена и мне чутка это нравилось, понимая, что Рикки имела в себе множество красивых качеств и своей прекрасной улыбки, и ее наполненные собственной добротой эмоций, где никто, где едва ли не только я один знал, что они и в правду означают, где кроме меня одного, который знал, как сказать в доле шутки долю настоящей правды, таких больше не существовало. Рикки снова смутилась, но, чтобы что-нибудь мне ответить, в четвертый подряд раз назвать меня глупым дураком, я решил сказать ей другие по значению шутки или веселья слова.

— Ничего страшного тут нет, Рикки. Тебе просто нужно привыкнуть, ну или вернуться к прошлому образу. Наверное, нелегко мне ответить себе, какие у меня ощущения, что я в мире один, кто видит тебя.

— Не говори так, что я призрак.

— В какой-то мере, ты и есть он, но в другом случае, люди не видят их, либо означает, что ты не права, либо я такой особенный, что могу тебя каждый день видеть, особенно сейчас, когда у тебя сегодня день рождения, и мне кажется, что сильно повезло, что я гуляю с сегодняшней именинницей, общаюсь с ней и провожу свое время вместе с тобой.

…

— Приятно это слышать от тебя. — она была рада моим словам, думая, что я скажу что-то несерьезное, как она глубоко была неправа.

— Даже не засмущалась?

…

— Все же, что ни говори, а ты всегда будешь дураком, Кайоши. — Рикки быстро поменяла свое мнение.

— Как друг, я имею право поинтересоваться у своей подруги по поводу этого.

— Ну… ты совсем немного отчасти и прав.

— И что это за неуверенность к моим словам?

— Давай лучше не будем об этом говорить, как будто не нужно сейчас размышлять что-то о другом, кроме того, как мы сможем провести это время.

— Мудрые ты слова начала говорить.

— Просто… просто хочу сказать так, как я должна на самом деле сказать. Сегодня особый день, и я с нетерпением не могу дождаться, чтобы его продолжить, и, к счастью, не здесь, а у меня. Как-то даже волнительно, ты никогда не был в моей доме, ты даже не представляешь, как я сильно хочу познакомить тебя с моей бабушкой, она многое просила меня рассказать про моего друга, она плохо знала о тебе, о единственном человеке, который большое время проводит со мной, со своей подругой, а я многое время боялась, что она не сможет представить, насколько ты очаровательный человек и друг. Хочу верить, что у тебя получится доказать ей обратное, Кайоши)

…

Ее искренность давало мне ей улыбнуться, такие слова от лучшей девушки на планете я всегда хотел видеть не только так, но и прикоснуться своими ушами, чтобы услышать это, насколько я стал для нее важным человеком в ее безлюдной жизни, я много лет добивался этого, и не могу не сказать, что ради этого я тратил свое время, чтобы из жизни Бога превратиться в кучку повседневного отброса, который казался попросту наглядным примером обычного человека, который даже так был особеннее всех. Этот день появился на свет как новые события для нас, оно было предназначено только ей, для кого этот день приходит раз в год, когда я был готов к нему… чтобы произошло все так… как не должно быть…

…

…

— Я… я хотел поговорить с тобой по поводу моего визита. Не знал, как бы начать, но мне придется это сказать.

…

Если бы не наш диалог, то Рикки бы не поняла, как я внезапно сменил собственный тон речи от простого, спокойного и на частичку доброго, до того, чтобы с грустью не пытаться смотреть на ее глаза, как на ее сам удивленный взгляд, который посмотрел на меня. Она слегка начала волноваться, что бы не случилось что-то плохое, Рикки не просто так стала переживать, когда наш разговор дошел до того, чтобы я пришел к ней. Вчера, на том самом вечернем или, можно уже сказать, ночном звонке, она верила, что моя магия не пропустит ее день рождения, и я смогу всегда быть с ней рядом, как единственный, кто у нее остался... как доверяющий всю свою жизнь другу.

— Если сможешь опоздать, я… я готова тебя ждать, хоть час, хоть два. Все равно я хочу начать вечером, у тебя есть время, чтобы…

— Не в этом проблема.

…

Остановив ее, волнение Рикки усилилось, услышав снова тот тон, который давно не был мной сказан, примерно как давным-давно.

— Я смог почувствовать в этом праздничном для тебя что-то необычное, и я очень рад этому, что смог это сделать. На самом деле, очень рад.

— О… о-о чем ты говоришь…? День еще не закончился, если что-то случилось, я действительно готова помочь тебе, или… или не тревожить, чт… что бы это не было…!

…

— Я… я не смогу прийти. Не… не смогу.

…

…

— Т-т-ты так и не научился шутить, дурак…!)

…

К сожалению, как я не научился бы шутить, шуткой это точно не выглядело. Она хотела до последнего верить, что это нежданный и негаданный от меня розыгрыш, ждала, когда я это смогу сказать, чтобы она смогла хоть десять, хоть сто, хоть тысячу раз назвать меня дураком… но… ей это ни к чему. Посмотрев на меня, все было сказано всерьез.

Вдруг, не портя наше долгое, веселое, еще какое атмосферное настроение, желая всего наилучшего для вечера, не останавливаясь при этом представлять, как же этот день красочно, радостно, а самое главное, счастливо пройдет… Рикки замерла, как окопанная, больше не пошевелившись ни какой частью своего тела, когда мы быстро остановились посреди дороги, в которой не было никого, кроме нас. И мои слова разрушили ее фантастическую идеологию счастливых мыслей. Это лишь малая часть для ее ужасной участи, чтобы что-то еще могло произойти… и это произошло. То, что не было долгое время. Рикки пережила многое, пережила также многое и в школе, где ее тогда не пытались унизить, оскорбить или обидеть, но почему-то именно сейчас, в здоровом, в целом для ее смысла сердце, которое все выдержало, неожиданно… что-то больно вздрогнуло, будто этот выпавший осколок появился поблизости самой главной структуры нашей жизни, что дает нам саму собственную и особенную жизнь, и возможность ее использовать... возможность жить и неприкосновенно чувствовать.

…

— С… серьезно…?

Рикки не могла поверить, что, проводя утреннее, ставшее уже дневное время, как то, что я ни капли не хотел ее обидеть или испортить, ее судьба, судьба этого праздника, скрестились как одно целое, и что-то дало сделаться, чтобы все пошло не так, как она целый день или, наверное, еще больше ждала его.

— Ты… прости меня. Всем сердцем прости… я сам не думал о том, что не может случиться… теперь я ничего с этим не могу сделать.

…

— Ты… т-т… ты точно не сможешь пр… прийти…?

— Только этот свободный час. Я никогда… никогда не думал, что когда-то я смогу предсказать совсем ненужное значение. Ты… ты, прости меня, пожалуйста, прости, мне самому жаль… но прости.

…

Она до последнего своего внутреннего вздоха ждала какого-либо подвоха, который скажет, что все это не так, как она сейчас представляла, ждала, что я просто ошибался и не сделаю так, чтобы я сумел оставить ее снова одну посреди пустого праздничного стола, где, может, будут какие-либо люди, но из всех не будет того, кого она больше всего хотела увидеть.

Для ее появляющегося мрака он стал усиливаться, и для нее все стало только хуже, чем можно было избежать всего этого, если однажды ее собственное счастье сможет встретить ее и сказать, что этот день наступил. Не тот, который сейчас идет, Рикки ждала его, потому что именно в нем она ждала то счастливое чувство, которое незамедлительно должно было прийти к ней, наконец, признав себе, что это возможно… возможно стать тем, кем она всегда хотела быть. Она хотела быть счастливой.

Она не могла легко посмотреть на меня, в какое-то мгновение думала о том, чтобы начать меня ненавидеть, но сама не хотела этого, никак не хотела поверить в то, что я сделал для нее многое, а она вот так просто сможет начать ненавидеть меня. Пытаясь с этим смириться, первые часы ее осознания будто и получиться сделать это, только… когда все дойдет до истины… никто не сможет в это поверить, что она сможет вот так легко смириться, что ее жизнь не может быть наполнена только мраком, собственной печалью и несчастьем.

— Все… в… все хорошо… Если… если тебя не будет, то… и не придется мне тебя долго ждать… хех…)

Разочаровав ее, я разочаровал самого себя. Пока что не спрашивая себя, что больше всего хотят знать, это уже никак было исправить. Меня не будет с ней рядом, а какая жалость, что вот так все сложится, что ее жизнь будет иметь только одно главное значение. Быть неудачницей.

…

…

Тишина. Я этого боялся, боялся больше всего, что именно в этот замечательный праздничный день, полон рожденным праздником, я увижу мрачную часть Рикки, которая объединиться с другими и больше не сможет сказать мне ни слова. Такая новость бы никого бы не порадовало, после нее никто не сможет остаться таким позитивным человеком, это прийти к своей истине, к которой ты стремился всю жизнь, бросил все ради нее и сказать, что она мне не нужна. Все стало мрачно, хоть на улице ничего особенного не поменялось, да и солнце, наверное, продолжало так светить, что теперь сложно увидеть в нем что-то доброе и отзывчивое.

— Наверное, из-за меня твой лучший день испорчен.

— Нет-нет. Ты… ты никак не виноват. Я не могу злиться за это, ты многое для меня сделал, я… я понимаю тебя…

…

— Все же я тебе пообещал. Извини, не мог сдержать слово.

Мы всегда начинали любую тему с подробного начала и добра, а после этого не могли остановиться, чтобы успеть также начать спор, сказать что-то свое и, возможно, повторить так еще три раза, чтобы потом начать обсуждать совсем другую тему. Сейчас, сказав что-то, никто из нас так и не решился возобновить те добрые слова, сказанные недавно до того, из-за чего пришел тот мрак, где будто казалось, как мы могли так позитивно смотреть на этот день, где уже ничего не было в наших головах. Как и в наших глубоких сознаниях.

…

Мы не долго уже гуляли, прошло еще меньше получаса, как мы сами сменили путь и плавно возвращались к тому месту, откуда мы и начали прогулку. Мы встали возле него, мы очень быстро вернулись, не сказав при этом ни одного слова или эмоции — никто уже на это не надеялся. Страшнее всего было думать, как мы сможем попрощаться, сказать себе приятных друг другу слов и пожеланий, когда я не был достоин этого, а она не хотела так считать. Страх был страхом, он стал мрачнее, хуже и больнее, когда мы еле-еле что могли сказать другу другу… пока мы не сможем разойтись. Я снова видел, как она что-то ждала от меня, но в то же время хотела, чтобы я что-то сказал напоследок, чтобы ее сильнее не обидеть. Я неуверенно приблизился к ней, чтобы слабо, будто не делая этого, я смог ее приобнять.

— Прости.

Рикки ничего не ответила мне, не подвинула даже своими руками, не зная самой, как бы сделать бы правильно. Ей было грустно осознавать, что меня не будет, той называемой обиды нет… просто это грусть, что невозможно ничего поделать или исправить. Я не долго ее обнимал, она посмотрела на меня, где я с точностью чувствовал, еще как видел, что она хотела мне сказать что-то в хорошем качестве… но она не смогла. Рикки сделала шаг назад, повернулась и сделала еще раз шаг назад. И они повторялись до самого конца ее прихода обратно к себе домой.

Безоговорочно хочется спросить, пытаясь скрыться от такого вопроса, у меня долго не получится это сделать, чтобы задать мне вопрос — что я вообще делаю. Мое безличие игралось с посторонними чувствами — это было плохо: но ничего, к сожалению, я не смогу сделать, чтобы сделать что-то хорошее в этом ужасном и плохом. Жизнь не может идти всегда справедливо, вместе с этим не нужно направлять к тому, чтобы доказывать себе, что если есть плохое, то будет и само хорошее… тогда пришло бы и само долгожданное счастье. Она являлась страшной вещью, имея с собой хороший настрой и смысл, где, к страшному осознанию, мы никогда не поймем, что не только мы можем определять, как наша жизненная продолжительность будет продолжаться. Мы были не одни, кто управлял собственной жизнью. Рикки того не заметила, как в ее сердце, всегда наполненная любви ко всему, что она так верила, что оно может дать ей то, что она всегда хотела, появилась маленькая и глубокая трещина, которая не имела определенного основания вернуть ей то, что она так давно пыталась убрать из себя. Тот вопрос, ради чего она по-настоящему живет. И эта трещина дала начало всему начать разрушать ее саму изнутри.

…

Но это, к существенному моменту печали, было только пока что…

…

…

…

День уже был испорчен, и сложно сказать что-то против этого, если так может показаться, — это моя черта личного мнения, от которого ничего не зависит, но все же было тут поставлено, когда я не знал, точнее сказать, что определено сам четко и, возможно, ясно видел, как она отнеслась к моим больным словам, произнесенные так, что точно не собирались кого-то ранить, однако все же я не мог знать, как после нашего расстояния Рикки сможет принять этот факт, что это было сказано, что уже нельзя ничего не изменить, не так сильно к своему сердцу, что меня не будет на ее праздничном дне, или смогла принять, кто знает. Увы, она не могла представить его, свой же день рождения, который определенно значил для нее сильнее, чем все могут представить, без того самого главного гостя, а если это как-то выходило представлять, то при новой мысли у нее повторно точно уже не получится. Это не было циклом, он не был никак зациклен, назвав это ничем другим, как парадокс собственного несчастья. Она так и сделала.

Легко можно подумать, что день рождения — это не один особый праздник, приходящих в год, их еще множество, чтобы проводить их в кругу многих людей, для которых и были созданы такие праздничные дни, чтобы с большой вероятностью проводить это время вместе. Нужно наконец понять, а если не это, то хоть придать этому виду, что они никак ее не волновали, особенно в такой месяц, когда для них нужно ждать и просто ждать — они не были значимы для нее, для такой девушки, как она, кто в этот незначительный день, в котором ничем нельзя похвастаться, насколько он может быть особенным для всего мира, родился, также развивался, как многие дети, родившиеся вместе с ней, и получил новое начало своей неизвестной жизни, казавшиеся вначале вполне благоприятным, пока сейчас она осталась лишь с одним фактором ее смысла жизни, если его так можно было назвать. Рикки потеряла всех, в такой день она ничего не хочет, как для себя, больше не для кого, как только лично себе осознать, что родилась, что проживала столько лет в этом мире с другими людьми не зря. Она… она просто хотела знать, что все еще жива и продолжает жить не просто так, что ее жизнь имеет хоть какой-то смысл, чтобы иметь хоть какую-то важность. Главное, чтобы она была и все. Больше ничего.

Придя быстро домой, она потратила не так много времени на недолгое от начала возвращение, и открыв дверь, Рикки, безлично, не чувствуя ничего хорошего, но при этом ничего плохого, кроме своего малого мрака, вошла внутрь своего дома, закрыв за собой, соответственно, дверь на замок, не сказав своей бабушке, что вернулась. Она так всегда делала, бывало, что ее бабушка в таком возрасте сама не слышала или не замечала, как ее внучка возвращалась обратно домой, чтобы случайно ее не напугать, как уже бывало с ней. С грустью, но пока что тем сказанным небольшим смирением, которое не вредило ей, она вяло сняла свои кроссовки и уныло, будто сама не хотя этого, начала медленно идти в гостиную, где все будто было не так, как было до того, как она уходила на улицу. Вернувшись обратно, когда прошло либо больше, либо меньше часа, на ней успело многое поменяться.

Пока ее не было, бабушка успела много чего еще приукрасить, чтобы место праздника не потеряло свой праздничный вид и чувства, чтобы он, ее день рождения, точно не казался обычным днем, который приходил только один раз за год: к потолку были повешены поздравительные плакаты, использующие лишь для одного случая — и это несомненно для дня рождения, а на самом столе, где появилась белая скатерть, были разложены по всем местам и будущим гостям тарелки, вместе с ними также находилось для каждой пары все необходимое: вилки, ложки и нож, пока на ее месте, где она будет праздновать, лежал разноцветный колпак, ждущий, когда именинница наденет его на себя, выделяясь от всех, для кого же этот день был особеннее и праздничнее. Кроме ждущего своего часа вкуснейшего торта, бабушка захотела сделать также и праздничные блюда, хоть их было в небольших размерах, однако хорошо вписывались в этот прекрасный для ее внучки день, которые пока что стояли на кухне, а на ней, где все это лежало, сама она, ее бабушка, продолжающая там делать любимый салат Рикки, который не часто ела, но всегда любила до безумия, — салат икура сарада.

Повернув взгляд на гостиную, чтобы что-либо там подсчитать и распределить, она быстро замечает свою внучку, которая без приветствия или других слов, обозначая ее приход обратно в свое жилище, пришла к себе домой, где она никак не услышала этого, потому как Рикки все сделала тихо.

— Рикки? Когда ты успела прийти? Я даже не услышала этого.

— Прости, забыла сказать, что я пришла.

Ее голос изменился, он больше не был таким праздничным, будто в нем казалось что-то странное и непонятное, словно что-то в ней угасло. Рикки волновалась, что бабушка заметит это и начнет тревожиться, что в такой день она не радостна, как не в себя, когда она, к своему осмыслению, приняла ее выражение лица не так, как Рикки первоначально боялась.

— Вижу, уже вымоталась? Как странно, тебя прошлый раз целый день не было дома, а тут всего лишь один час.

— Так, наверное, сложилось.

— Ну ничего. Главное, что ты пришла. Я вот сама не думала, что даже в такой день ты захочешь прогуляться, небось ради своего друга не отказываешься?)

Даже так, слегка не углубляясь в свои мысли обо мне, не вспоминая, как закончилась наша трагичная для небольшого смысла прогулка, она вновь слегка засмущалась, что ее бабушка не могла прекратить в романтическом форме представлять ее собственного друга. Только была при этом одна небольшая разница — ее настроение не могло дать то смущение, которое было утром или тогда со мной, отчего его попросту не было, как небольшой осадок спокойного покраснения, словно сама все осознавая, что нужно сделать, что и без ее слов или мыслей это случилось.

— Брось, не говори глупостей.

— Я как посмотрю, твой приятель любит проводить с тобой время. Это твой день рождения, моя дорогая, тебе решать, как ты хочешь его провести, и я рада, что очень позитивно и счастливо. Как же хорошо, что я смогу с ним познакомиться, ты можешь сама не волноваться, я ничего не испорчу, уже поверь мне, как настоящей бабуле)

…

— Да. Как же хорошо… — Рикки понимала, что я не смогу прийти, однако в глубине души, в своей пока что не разбитом сердце верила, что это был ответ, который может казаться последним, чтобы признать его.

Бабушка, взглянув на нее, понимая, что у нее было то, что точно бы приукрасило ее, саму именинницу, дала себя знать, что Рикки выглядела так, будто что-то ей вновь не хватало, и она знала, чего именно. Она подошла к столу, взяла тот самый колпак, лежавший в паре метров от самой внучки, и, вернувшись обратно к ней, подойдя ближе к ее лицу, надевает его на нее, когда она никак этому не сопротивлялась или не возражала, не успев также ничего сказать.

— Вот теперь другое дело! Теперь видно, у кого точно сегодня день рождения! Ну как, удобно сидится, нигде не больно?

— Нормально.

— Ну вот и хорошо. Сейчас только без двенадцати три, пока что прошло полдня, есть какие-нибудь еще цели перед праздником?

— Нет. Пока… пока нет.

— Тогда я пошла продолжать делать для тебя другие вкусняшки. Тебе точно они понравятся!

Рикки, ничего ей больше не сказав, слегка улыбнулась, чтобы придать виду, что все было хорошо, и рада, что она так старалась ради нее. Она на самом деле была рада, однако улыбку больше не изменить — она не имела никакого значения, чтобы показать свое счастье. Которого, наверное, еще не было.

Как она сказала, сказала ее бабушка, — скоро наступит ровно три часа дня, когда останется всего лишь четыре до того, чтобы начался тот самый, много раз сказанный праздник. Ровно в семь часов вечера. Такое время выбрала не ее бабушка, и никто другой, как она сама, которая верила, что в это время, подходящее для всего праздничного и счастливого, каждый сможет успеть прийти на ее праздник, который уже казался не таким уж и праздничным по такому ее принципиальному настроению. Стояв возле своего места, она ничего не хотела, как просто сесть на него, на приготовленный с утра особенный стул, ничем не отличающийся от всех, но все же был таким, в котором ей было удобно сидеть, чтобы проводить ее день на все свое счастье и без негодования, хоть сидеть ей придется тут огромное и при этом долгое время. Рикки сделала всего лишь одно движение: сев, она больше никуда не смотрела, как на собственный стол, который был еще пустым, как и по значению еды, так и по смыслу людей и гостей. Она была одна, надеялась только на самое наилучшее, что этот день все еще можно спасти, надеялась на многое, что казалось, что оно давно повернулось ей к спине.

Не хочется говорить все наперед, в конечном счете это будут последние слова, когда произойдет вовсе что-то новое, где никто не мог знать, что будет дальше, если это сейчас не узнать. Тот последний абзац будет хоть и делать вид, что что-либо означать, следующий смысл совсем другой, что сложно представить, что там будет. Когда я говорил, что она просидит на своем особенном месте больше нескольких часов, никто не обещал ни мне, ни ей, что она проведет их так, как никогда, при всех условиях, всеми своими силами, не хотела в такое время праздничного для нее счастья проводить. И чтобы начать понимать, о чем все это, нужно уже начать осознавать, что дальше никакими цветами больше не будет пахнуть. Дальше будет только неизвестнее.

…

…

Минута за минутой, как мгновение за мгновением, начался обратный отсчет времени, отсчет которого не зависит ее удача, если она когда-то была вместо с ней, а ее все еще оставшихся надежд и вер, что не может вот так просто все сломаться и разломиться перед ней лишь из-за одной мелочи, которая никогда не была для нее такой. Может, что-то и другое, но точно не то, что не являлось им. Грустно осознавать, когда твой день рождения может повторить судьбу прошлых лет, помня, что тогда там было и происходило, и перед тем, как понимать, почему в этот день никто больше не сможет увидеть прежнюю Рикки, нужно углубиться в само ее прошлое. Вот так легко, перейдя к одной мысли к другой, причина для этого не была весомой, как необходимой. И вернуться не на полгода, не на сам год, а в самое начало ее несчастливой и неудачной жизни. В самую глубь ее детства и периода, когда это были последние дни до того, как все потерять и лишиться. Раз и навсегда.

Как-то раз давно, в другом времени судьбы, жила-была маленькая девочка, ей было всего лишь шесть лет, чтобы сказать себе, что она сумела прожить в этом мире, который казался ей один, как и для всех казавшихся людей, когда ровно девять лет тому назад, смотря с сегодняшнего дня, ей столько исполнилось — ей исполнилось шесть лет, и она была так рада тому, какой сегодня был день, который давал ей возможность увидеть, как ее возрастная цифра увеличилась на одну больше предыдущего. Это не был обычным днем — это был настоящий праздник. Шестой для нее день рождения. Когда все было для этого готово, ее родители целый день давали ей интригу, что же сегодня сможет произойти, когда успел настать нужный для этого час, чтобы ее праздник начался, а то самое интригующее приключение завершилось. Повсюду были разбросаны конфетти из маленьких хлопушек, которые запустили наверх, увидев своей первый маленький домашний салют, повсюду начали произноситься аплодисменты, которые хлопали в ладони только для одной маленькой принцессы, которая не могла перестать смотреть своими блестящими глазами на все то, что было сделано для нее. И что так продолжало целый день, когда он не скоро не сможет закончиться. Ее глаза, ее настоящие голубые глаза смотрели только на собственное счастье, что определено она никогда не сможет себе сказать, что это был не просто какой-то день, когда она тогда грандиозно внутри себя произнесла, что это был самый лучший день ее рождения на всем белом свете ее детской и пока что не имеющая никакого будущего, когда до него было совсем далеко, чтобы не думать об этом, жизни. Для нее, как день рождения, как праздник любимой семьи, где каждый не останется в стороне, чтобы ее поздравить и пожелать всех лучших успехов в жизни и много чего еще прекрасного, чтобы та маленькая шестилетняя девочка никогда не смогла забыть то, что однажды может множество раз повториться, где она точно станет счастливой и в будущем скажет, что жизнь — это и есть само счастье, которого нужно найти, раздобыть и принять. Принять своим телом, чтобы оно осталось в нем навеки в ее сердце.

…

В этой истории нет ничего не осуществляемого, в этом случае не может быть никакой лирической истины или угнетения, весь ее смысл в том, что это не просто что-то особенное в нашей жизни, день рождения — это не просто день, когда мы родились, а то, что мы больше не сможем это повторить. Наша жизнь пролетит мимолетно, быстрее, чем однажды человек сможет обойти весь земной шар и что-то в этом осознать, разные обстоятельства не дадут нам, как взрослому, также радоваться, как маленькому ребенку, будто вернувшемуся в свое детство, когда никто и никогда не сможет сказать, что его можно забыть. Забыть также, как он радовался много лет тому назад.

Та история, рассказанная ранее, была хорошим примером, чтобы сказать, что это никакая и не сказка, которой мы хотим верить. Это было, оно давно, еще как давно была однажды произведена, как та девочка была настоящей, и все это по-настоящему с ней происходило. Та история, рассказанная ранее, была хорошим примером, когда можно теперь признаться, что добро не всегда сумеет победить зло. Это не карма, это не новое испытание, а сама вольная судьба решится тогда из всего миллиарда выбрать того, для кого жизнь — это будет просто неудачей… ставшее истинной для нее горем. У этой истории, которая уже доказала, что не является выдумкой, имело свое, несказанная никакими другими сказками, свое продолжение, и, к сожалению, как бы я не хотел все испортить, мне не придется ее повторять, чтобы повторно все повествовать. За пределами, насколько это может быть далеко, но при этом не так сильно, она была давно рассказана, где в ней, в той истории, где все было рассказано, что должно было произойти, сказано в недалеком месте из всех возможных мест прошлого, когда-то было свободное местечко, чтобы, воспользовавшись им, рассказать его впервые. Рассказать вместе с ним и сам конец. Как сам финал. Так и то, с кем это случилось. Эта история была давно рассказана, а главная героиня всего произведения была всего только одна — это сама она — никто не другая, как сама Рикки. И при этом всего только один герой — сам я, Танака Кайоши.

С тех пор прошло много лет, как день за днем, как все будущие дни рождения, успевшие завершиться, никогда не смогут повторить то, что казалось ее настоящим счастьем всей ее жизни, что казалось веселой историей одной шестилетней девочки. Ее горе никак не поможет показать, насколько ее жизнь больна и наполнена этим существенным мраком, она не будет просить у Бога помощи, чтобы дать ей то, что она так давно не то что мечтала, но и просто желала, когда таких убежденных надежд ей не суждено сбыться, как вновь и вновь просить о них — о том, что ей явно не было нужно в жизни. Судьба продолжала играться с ней, как в куклу, которую все ненавидят: как сама невольная участь, так, можно представить, совсем другие люди, которым это нравится. И как бы она не старалась верить, что этот день мог бы изменить ее с новой главы жизни, все ее старания были бессмысленны. К грустному завершению, все было уже кончено. Бог никак не сможет ее защитить от большого осколка, который упадет на ее тело. От судьбы не уйдешь. Лучше сказать, что этот осколок упадет не на ее тело, а из ее тела…

…

Время шло, прошел первый час ожидания того шанса все изменить, чтобы могло что-либо измениться на ее дне рождения, — ничего так и не произошло. Никто так и не пришел. Она продолжала сидеть, сидеть на своем стуле, для нее время не могло идти быстро, как всегда, могло только быть, Рикки просто сидела… и сидела, не вставая с него ни на секунду, чтобы что-либо сделать, кроме того, как просто сидеть. Она ждала, ждала хороших новостей, ждала, когда все измениться в лучшую сторону, которая так и не приходила к ней, чтобы, как она просила, измениться. Прошел второй час — все так осталось одиноко и глухо. Та внутренняя тишина поглотила ее, она сидела будто мертвая на своем месте, однако все еще дышала и чувствовала то, о чем она сейчас думала и что она вообще делает, чтобы сделать наряду с этим что-то другое. Ее мысли защищали ту правду, которая должна вонзиться в нее, как шприц, и сказать ей все, что она должна действительно знать… но… она… она не хотела этого, боролась до конца, чтобы однажды, когда для этого придет время, перестать сопротивляться и осознать, что она хотела ей сказать или дать осознать. Прошел третий час, а за ним, как бы это ни звучало, направлялся к своему завершению и четвертый. Последний, чтобы тот праздник мог начаться. Для кого они прошли быстро и поспешно, занимаясь теми делами, которые дали им возможность вот так легко потратить свое время, кто в это время был занят особым делом, которое и забирало его, а для кого-то оно шло как мертвое молчание своего подсознания, как гнилая ложь, которого не было, однако она думала только об этом, что она существует, когда ее в жизни не могло быть. Уличный свет потихоньку начал падать, темнота в комнате приходила, и никто не замечал этого: ни бабушка, которая все это время была занята, и не трогала свою внучку, думая, что она сможет заняться чем-то, пока сама Рикки было на все при всем безразлично, находясь и так в своем темном мире, который все четко видел, как за это время ничего не изменилось.

Время, как пыль, появлялась от нас, и если ее не трогать или не начать что-либо предпринимать, то она никогда не исчезнет, будет только увеличивать нам своей мелкостью, а за ним и в каком-то смысле то, что могло находиться за всей этой грязью, что останется там лежать, и быть для нас незамеченным. Возможно, это было сказано не так душераздирающе, но лучше всего спросить — а какова была ее цель? Цель того, чтобы существовать? Придумать все можно, только это может не давать нам возможность ее использовать по ее назначению. Чтобы ответить, не нужно ничего придумывать, не нужно делать из мухи слона или открывать много раз открытую Америку, когда ответ и так лежал на поверхности, чтобы сказано ответить… что ее попросту не было. Да, вот так — обычная пустота, а за ней, как и спереди, ничего не было и не могло бы находиться. Именно так истинное время, которое больше нельзя любыми способами вернуть, истратилось, а эта пустота никуда не делать. Она, как и было возле Рикки, так и осталась там быть. Час, когда все уже было готово, как все было подготовлено к ее дню рождения, когда все должны были прийти, усесться, познакомиться, душевно пообщаться, поболтать, создать ту обстановку, по которой будет идти ее счастливый праздник… однако… этого… этого…

…

Этого никак не случилось. Стол все же был накрыт, был готов для всех гостей, но никто так и не пришел. Ни приглашенные с любовью гости, ни те знакомые, которых она никогда не знала, однако ждала, чтобы они все равно пришли, и не только их, но и того, кто мог сделать этот праздник воистину счастливым праздником. Стол был совершенно пустым.

— Может, они просто опаздывают? Хоть бы предупредили бы. — бабушка не понимала, как прошло много времени, но никого не было видно за своим местом, которое никто больше не дотрагивался до него.

— Нет… Нужно… нужно еще подождать…

Даже так, даже спустя это время, где все стало показываться — стала показываться истина ее настоящего дня рождения, Рикки не намеревалась так легко сдаться и разрушить этот день также, как были разрушены прошлые разы, в прошлых днях этого праздничного торжества. Лучше забыть о тех, кому и так было не так взволновано за них, которые не интересовали, как меня, кому приходится о них сейчас рассказывать, так и слегка тому, кто должна их встретить, если, конечно, у нее получится с этим. Каждый час она не могла принять мое отсутствие как окончательную верность, что я тогда говорил — не казалось для нее моим окончательным решением. Все же, не давая подробностей предыдущих известий насчет нее, она выходила из своей унылой замкнутости, каждый час отправляла мне новые сообщения по новой, имея при этом лишь единственный смысл, который она не хотела менять — смогу ли я все-таки прийти, как бы мне сложно это было сделать?… И в правду, Рикки писала мне это без остановки с разницей в час, отправляла их в нашем чате, который показывал, что я так и не приходил в сеть, находясь последний раз много часов тому назад, и даже не читал ее намерения. Легко назвать их простыми сообщениями, не сумевшими дождаться моего ответного уведомления.

Ей было сложно смириться, что действительные планы занятости действительно заняли меня, не представляя и не спрашивая меня тогда, что это могло быть. Сейчас, в ту секунду нового ожидания, не отличающаяся от старого, она не могла вот так просто сдаться и мне написала, отправив тогда большое количество таких же сообщений. Рикки не была готова остановиться, да и сложно сказать, что и сдаться тоже входили в ее оставшиеся цели до того, как осталось малое время, когда все начнется.

«Прошу. Ответь. Ты… все-таки не сможешь прийти?… :(»

Ей было все равно, да что еще можно произнести насчет этого, как бы она не написала его с каплей слезинкой, ей было плевать, когда я смогу ей ответить, хоть до часа завершения ее дня рождения, когда после него наступит полночь и совсем другой для праздничного значения день — и пусть даже так и произойдет, она хотела и всегда будет хотеть провести этот собственный день рождения так, как она мечтала не один день. И страшно будет сказать, что она мечтала о нем не один месяц. Мечтала провести с теми, кто был для нее важнее всего. Список был скромен: ее бабушка… и ее единственный друг — я. Она хотела провести это время не только с родным человеком, но и со мной, какое бы время не показывало бы на часах, она, оставаясь в таком состоянии, до последнего завершающего конца ждала, когда все изменится в лучшую сторону. Ждала. Любой ценой. И если не он. То завтра больше не будет так, как было сегодня. Завтра наступит новый день. День вечного успокоения.

…

…

Что ж, пришло время без сомнений и долгих рассуждений сказать, что ничего так безымянно не изменилось. К ней не пришла та удача, в которой она поставила всю себя и всю свою сдержанность, не пришло что-то к ней еще, что она могла в это время верить или надеяться, когда она будет также верить и надеяться еще множество раз в других своих желаниях, которые могут снова не сбыться или свершиться. Я ей не смог ответить, я так и не вошел в сеть, чтобы спустя время, долгожданно увидеть, что я сменил свой статус на ее ожидающий, прошел последний час, когда на часах показали ровно семь часов вечера — начало ее праздника — начало ее дня рождения. Бабушка, приготовив все и вместе с этим подготовив, подошла к столу, чтобы посмотреть на праздничную обстановку, однако, сделав все это, подойдя к Рикки, она сидела одна, и она, ее бабушка, никого не увидела. Никто из гостей так и не пришел — это не так печально осознать, как они, до единого, даже не прочитали то приглашение, которое оставила им она, никак не ответив на него.

— Никто так не ответил по поводу приглашения. Как будто они даже не прочитали его. Да и зачем они нам? Мы можем без них провести вдвоем праздник с хорошей стороны, как всегда делали. Делали на твоих прошлых днях рождения!

Самое страшное было только позади, только оно не давало ей понять, той доброй бабушки, которая сделала все ради этого праздника, которая точно не постаралась не просто так, слишком сильно постаравшись, что смогла забыть про того самого главного гостя, которого так волнующее утром спросила Рикки, чтобы он был рядом с ней, где ни сама она, ни сама именинница, где никто другой не сказал ей, что его нет, и мало уже будет вериться, что он появится на том подготовленном месте, что он все-таки придет или сумеет это сделать.

Самое страшное было уже не так позади, как впереди мыслей того, для кого был сделан этот день, Рикки никакими противоположными силами не смогла не услышать это и в глубине своей души, которая еще держалась, понять, что один шаг назад той сдержанности и принудительного отступления был сделан, а затем вскоре сделает еще один, только больше, расслабив при этом саму защиту, сделав ее слабее остального времени, когда вместе с этим она поймет, что всем было все равно на ее существование. Всем людям, которые однажды имели какую-то связь либо с ее бабушкой, либо с ее умершими родителями, как все второстепенные подонки забудут о тех, кто еще продолжает это, можно так назвать, потомство или наследие. И в ее сердце… в теплом хранилище ее последнего счастья, которое хранилось с тех самых времен последнего поистине счастливого праздника… где та самая трещинка, когда-либо успев там появиться на месте, где это попросту невозможно было появиться, которая появилась из-за меня, из-за моих слов, сказанные тогда быстрорастущим ее мраком, увеличилась. И только сейчас, в то мгновение многого происходящего с ней, Рикки… смогла это почувствовать. Никак при этом не вздрогнув.

Час праздника начался, и, к добру, бабушка, пока что не знающая, что чувствовала ее собственная внучка, где вместо плохого должно было быть праздничное настроение, такого же характера собственный позитив и много чего еще радостного, вернулась на кухню, выключив за собой свет в гостиной, где находилась Рикки, оставив его лишь на кухне, оставив тот маленький возле плиты свет, чтобы взять приготовленный торт, поставить туда свечки, которых всего было две — один и пять, создавая при этом число пятнадцать, и это число много означало в этот день, но самого главное — число, которое исполнилось главной звездочке в этом мире, и позже, достав свою зажигалку, зажечь их.

Сидя на своем месте, Рикки… — знаете, а к чему это вообще говорить? Она так и не встала со своего места, чтобы такое говорить, однако это начало чего-то нового и описанного нуждалось, чтобы сказать, как последняя капля только и делала, как висела на краю ее души, будто на краю небольшой ветки, пропитанная влагой, где на ее кончике осталось большое скопление той влаги, порой считая, что она вот-вот упадет, но, однако, она не падала, когда что-то ей этого не давало, какое-то чувство смирительности, которой становилось все больше и больше с каждой секунды. Она никак не могла уйти — чувство, оставшееся с ней до конца, до последнего вздоха, который может все изменить.

И знаете, повторяя это снова, когда ничего ей не могло спасти, к тому последнему шагу появилось что-то еще последнее. Много раз было произнесено про ее надежду, что еще говоришь — она в тот час пришла к ней, когда она получила от меня ответ. Она услышала, как к ней пришло уведомление, что-то пришло на ее телефон, и это уведомление не могло быть рекламой или что-то другого — это был четкий звон того, что к ней пришел ответ. К ней пришло сообщение, и только один человек мог его написать.

В ту минуту произойдет два разных случая, где две картины ее внутреннего мира, где та два мгновения будут разными и придут к ней поочередно. По закону всемирной жизни человека, жизни его философии и истории человечества, они должны были быть идентичны между собой, но так случилось, что этой идентичности всего лишь было только одно, и она заключалась… всего лишь в их названии. Здесь снова встретятся добро и зло, и снова окажется так, что только один из них сможет одержать победу и стать на волю судьбы человека, который ничего не может сделать против этого, как верить, как чертова неудачница готова отплатить всем тем, что она имеет, чтобы в этот миг, в эту пору всего наилучшего и счастливого, вместе с ним неудачного и несчастного, через все брошенное и оставленое… ее надежда была услышана судьбой, которая ненавидела ее, которая словно продолжает держать эту ненависть в себе, чтобы сильнее ненавидеть, чтобы та участь, принадлежащая ей, не заканчивала портить ее жизнь так, как она не хотела, чтобы вот так шла, просила, чтобы именно сейчас, в этот миг, в эту пору всего наилучшего и счастливого, вместе с ним неудачного и несчастного, через все брошенное и оставленое… пропустить в ее сторону то, что окажется ее счастьем.

…

Не знаю, как сказать так, чтобы это было легко понять. Решение было принято, судьба сказала свое слово, и, посмотрев на свой телефон… посмотрев на собственный экран, который еще не выключтлая… посмотрев на лишь одно уведомление, которое было единственное, что ей показалось… Рикки… она… она все поняла. Поняла, что ее судьба всегда будет с ней жестока, что бы она не делала хорошее для нее, чтобы она простила ее. Она не дала ей шанс на все молитвы и просьбы сделать то, что могло хоть на минуту порадовать ее. Ожидая, что я отвечу ей ответом, что все-таки смогу прийти… она увидела совсем другую картину своей оконченной жизни, где она не увидела многое, но успела повидать лишь последнее, как отрицание.

«Увы»

Одного слова стало достаточно, чтобы ее небольшая внутренняя ограда, не дававшая правде раскрыться, разрушилась, а вместе с ним и то значение, как в ее сердце, в котором находилось все последнее, что давало ей счастливо смотреть на этот мир, появилась намного больше трещина, которая продолжала появляться и увеличиваться, как после этого, не выдержав такого треска, разорвать ее. Рикки снова одна, какой уже праздничный день, неудачница, надеявшаяся на сверхъестественное, снова сидела одна возле пустым столом, наивная, хотевшая получить счастье у судьбы, которая ненавидела ее и не дала шанс на прощение… снова проиграла самой себе, играя на последнее, что было у нее внутри. Что уже не было у нее.

Она больше не подвинула своей рукой, которая держала собственный телефон, отчего, потеряв равновесие, никак не стараясь уравновесить его, упала на пол из небольшой высоты, и цел ли он или разбился… она даже не дошла до этого, чтобы подумать об этом. Ее никто больше не держал, внутренни не давал ей выйти из ее тела, что она там хранила и прятала, как собственное и оставшееся сокровище. У нее больше не было того, что давало ей сдерживаться, потому, не по своей воле делая это, на ее глазах начали появляться капли слез, которые не были обычными каплями. Они начали литься, они не могли остановиться, она… Рикки никак не могла их остановить.

И вот, сделав все необходимое, бабушка быстро вернулась в гостиную с готовым тортом, представляя, как ее внучка будет рада этому, она делает небольшие шаги и произносит слова из поздравительной английской песенки:

— Хэппи бёрздэй ту ю! Хэппи бёрздэй…

Включив свет, она ни в коем случае не хотела останавливаться, где на ее лице была только праздничная улыбка… пока она сама не повернула взгляд на именинницу, сидевшая вдалеке от всех.

— Ту… ю…

К большому огорчению, ко всему сожалению и разочарованию, ко всему ужасному и печальному, она не увидела улыбку счастья от того, у кого должна быть, ожидая ее увидеть, чтобы начать этот праздник по-настоящему празднично… она увидела совсем другое. Нечто ужасное, где хуже этого ничего не может быть. Рикки, которая еле-еле, как из последних сил старалась не начать реветь, пыталась своими ручками остановить свой плач, где у нее плохо выходило, что ее слезы пропускали их, как бы она не старалась это предотвратить, и продолжали безостановочно капать вниз, вместо долгожданной улыбки, просто плакала. Она больше всего ждала всех, когда первое, что сказало ей утро, эти слова, необычные слова, что этот день точно будет особеннее некуда, а оно просто обмануло ее. Обманула, смотря всегда ей в глаза. Рикки ждала, когда что-то могло измениться, измениться в лучшем качестве, где оно сможет преподнести ей истинный счастливый подарок — само счастье в ее очаровательные ладони. Она ждала, когда сможет понять, что этим что-то был я — тот друг, который давал ей искренне улыбаться, что бы мы не делали, где в случае, когда он необходимо был ей нужен… сейчас… его не было. Только я, как человек, кому можно было полностью доверить свою душу, доверить мне собственную жизнь, открыв вместе с ним все тайны, когда-либо прятав их от всех, оставаясь у нее в жизни как родной человек, друг, который всегда был рядом с ней… который так и не пришел. Не пришел на тот день, который нельзя перенести или изменить, ни другой, как этот. Ее день рождения. Именно это давало ей не дать возможность остановить свой плач.

— Батюшки…! — бабушка быстро положила именинный торт на стол и в быстром темпе подошла к своей внучке. — Что… что случилось…?!

В то время бабушка не понимала, что могло так подействовать на нее, чтобы вот так, всегда распуская свои слезы, она не могла прекратить, как этот случай был сильнее и больнее всего, видя, что Рикки никак не могла подействовать на саму себя, чтобы что-либо в себе прекратить или остановить. Она была беспомощна перед собой… перед внутренним разрушенном мире, в котором был только плачущий хаос. Весь стол, накрытый ради нее, ради нее также приготовлено все, был пуст — ни одного гостя, который так и не пришел, и только сейчас она вспоминает, что из всех гостей должен был прийти тот самый для нее особый, который и должен был спасти ее именинный праздник… а его никак нет и уже не будет в этом доме, в этой гостиной, не будет сидеть на том стуле, который был готовым для него, не будет сидеть возле Рикки, улыбаясь ей, а она мне в ответ. Наше знакомство провалилось, тратя время на то, чтобы ничего не испортить, пока оно само испортилось или дало испортиться.

— А… а где твой друг? Я забыла о нем. Кайоши… — где… где он?

Бабушка все же запомнила мое имя, именно для того, чтобы познакомиться со мной, по состоянию Рикки, где она увидела, что это рыдание, которое нельзя уже остановить, если оно само не закончится, было сильнее не потому, что никто не пришел, не потому, что она не была никому важна или интересна, когда они сами не были ей интересны, не потому, что она была никто в этом одиноком от всего мире, если не было того, для кого она может иметь хоть какое-то, но имеющееся значение не только в этом измерении Земли, не только в своей жизни, но и всевышней ее. Рикки так сильно ждала меня, кто так и не смог прийти сюда, кого тут не было, кто тут не находился и так не сумеет явиться сюда.

— Зря я поверила в древние любовные традиции. От предыдущего он никак не отличался. — она никогда не забудет того подлеца, сравнивая меня с ним, меня с Чибой, который также бросил ее без единого слова, как и я, что так смело казалось. — И как после этого ты можешь его другом?

— Нет… не вини его. Он… он не виноват… нисколечко…

— Но как же? Вот так бросить тебя? Ты… ты же плачешь из-за того, что ты ему доверилась и открыла свое сердце, когда сейчас… сейчас он хочет ее снова разрушить.

— Нет… не… н-н… не говори такого… Эт…. Этого не может быть… н-н… не… н-не может быть. Я… я… я в это не верю…! Никогда!!!

Бабушка негодовала, будто хотела донести ей, какой я все-таки по жизни плохой человек, который бросил ее, который лишь показывал свою добрую натуру, чтобы позже сломать попросту другую. Те мои поступки, сделанные для нее, не могли иметь цель совладеть той сказанной натурой, ведь конкретно это понимал как и я, так и тот, для кого все это было сделано. Рикки не могла ни при каких случаях и обстоятельствах поверить в то, что это могло быть правдой, лишь она знала, почему все это являлось не так, как ее бабушка считала, и, можно понять, продолжает так считать. Что ни делай, только не со мной. Никогда. Даже сейчас, когда казалось, что все уже было кончено.

Как бы она хотела показать свою точку зрения обо мне, бабушка зря заговорила о нем, сама того не понимая, как можно называть его собственным другом. Лишь сказав об этом, об этом человеке, это дало Рикке сильнее подумать обо мне, где ее слезы начали течь еще сильнее, в последнее мгновение смогла до конца осознать, что в таком празднике, приходящий раз в год, она меня больше не увидит. Бабушка понимала, что сегодняшний, наполненный весельем праздником, не был таким веселым, когда такое невозможно было сделать, чтобы он смог бы вернуться в прежнюю форму, но для такого желания он и так невозможен, как уже пару лет. Никто больше не поддержит ее в эту секунду, как сама она. Родная и незабываемая бабуля.

— Не волнуйся. Я всегда буду рядом с тобой. Я тебя не брошу.

Эти слова она еще как услышала, и чтобы поддаться им… она… Рикки никак не остановилась, понять, как ничего не поменялось, как ничего к ней не пришло, что могло помочь ей остановить собственный, не прекращаемый уже сколько времени плач. Но что случилось? Почему это не помогло? Эти слова однажды помогли ей избавиться от всего плохого, что копилось у нее внутри, Рикки… она… она восприняла это не как ее истинные слова… а когда-то сказаны своей истинностью мной, где она помнила те самые слова, сказанные от меня, именно от меня, в далеком прошлом.

«— Ты можешь долго считать, что я могу чувствовать или кем могу являться. Просто знай. Я тебя не брошу.»

Рикки не винила меня, сильнее подожгли в ее разорванном сердце то, что именно сейчас, именно та давно завершенная предыстория ее жизни повторилась, все то, что она тогда чувствовала и помнила, дало ей почувствовать и вспомнить это вновь. Те мои слова, та небольшая скамейка, на которой мы сидели, находясь в школе, где не было никого, кроме нас двоих, когда ее слезы текли совсем по-другому, когда сейчас они имели другое значение, но… что это? Почему это? Это было совсем другое ощущение. Ощущение того, будто она потеряла меня, и по ее поведению казалось, что навсегда. Она не понимала, что с ней, что с ней происходит, почему так, почему… почему она не может остановиться. Что-то продолжало не давать ей прекратить выплескивать свои слезы, и что-то это было связано именно со мной. Такое никогда не могло произойти с ней, когда мы являемся простыми друзьями, ставшими лучшими, близкими и доверяющими друг другу за такой короткий промежуток знакомства и общения. Это никак не могло случиться, но это еще как случилось. Именно в этот день и именно в ту секунду, когда она ничего не могла осознать или понять. Этот день поставит новые границы, поставит то разделение, которое нам обоим покажется. Где было прошлое. А где будет будущее. И загвоздка была в том, как она заключалась в большом недопонимания, что вело к риторическому объяснению, что в этом разделении, где может быть только два варианта жизни, не было самого главного — настоящего. Его не было, просто не было и все. Вот и все. Он просто исчез. Его просто не было. Все будет к вести к первому ответу, что его больше никогда не будет — вот и то самое риторические объяснение, в которому не многие стремились узнать. Но для многого понимания этой большой истории, продолжающей много лет, этот ответ, который уже много раз сказал, что он имел, значил, увы и ах, не это. И все это значило только одно. Все это ввело всего лишь к одному суждению, что оно, наше настоящее, что оно, как что-то необычное из того, что оно каждый раз продолжало существовать… скоро само появится, напишет новую главу жизни несчастной, полной собственной неудачей судьбы девушки, или это сделает совсем другой в этой знакомой для него главной роли человек. Кому это суждено сделать. Во что бы то ему это ни стало.

…

…

Что бы это не было, насколько бы ее печаль не была велика и долгой, все когда-нибудь может закончиться или остановиться. К счастью, слезы не бесконечны в нашем организме, конечно, они хоть могут бесконечно восстанавливаться, чтобы однажды, когда придет для этого нужный час, снова выплеснуть их, но для этого, чтобы такое могло бы случиться, нужно не одно долгое время, которое уже не могло вот так быстро и моментально уйти. Но даже так, имея такие неопределенные сведения, после всего печального и грустно прошло небольшое время, не часы, а минуты, долгие и кропотливые, чтобы Рикки смогла до конца выплеснуть то, что нечем не могла остановить. Слезы могут сделать человеку лучше, хуже всего будет знать, что за ними будет. Если в прошлый раз это дало ей возможность подумать о чем-то, открыть в своей душе дырку, чтобы через нее все вышло и дать ей новую свободу жизни, то сейчас это не могли быть слезы радости или какого-либо осознания. Сейчас она имела только разочарование и такие же слезы, которые не давали ей о чем-либо хорошем подумать, когда такой шанс она имела давным-давно и больше не сможет получить повторно. Хотя, может, кто знает. Кто может знать лучше и божественнее, чем сам Бог?

Такое поведение, никак не прекращающееся своими силами состояние, не часто увидишь, будто ты уже никчемный в этом мире, от тебя нет никакого смысла, да и сам ты никому не нужен. Не нужен даже этому миру. Это довольно наглядно выглядит на меланхолию: ты ничего не хочешь, как остаться один, остаться с самим собой, где никто не скажет, что ты сможешь сделать со своим телом: захочешь ли ты навредить себе или оставишь все так, как хотелось бы оставить, напоминало бы на мелкие признаки некой депрессивного синтеза, что давало бы возможность признать себе и своему мозгу, что твоего смысла жизни для всех попросту не было. Благо, у Рикки такого не было, она просто сидела на своем месте и ничего не делала, кроме как смотрела на то, как ее сарафан пропитал все ее слезы, где все успело высохнуть, однако сумев сохранить внутри себя все, что могло только пропитать. Бабушке редко приходилось успокаивать свою внучку, которой больше всего больно за то, что она была одна, кого потеряла, да и ей самой, самой бабушке, больно вспоминать, что ее сына больше нет в живых, что отца Рикки больше не сможет быть рядом со своей дочерью, однако она, сама внучка, не могла так спокойно жить с мыслью, что это когда-нибудь пройдет, как все ее внутренние раны смогут быстро и без боли пропасть, как ни в чем не бывало. Поэтому она не хотела ее тревожить, оставила Рикки одну, а сама ушла на кухню, не зная, что делать.

К несчастью, это всегда будет с ней происходить, не каждому дано забыть то, что никто не может забыть... забыть о тех людях, которых больше нет, забыть их особенности, успевшие показаться Рикке, которая успела все увидеть, разглядеть и запомнить, забыть их значение, что они когда-то были счастливой и неразрушимой семьей. То горе выходило из нее много раз, как ее глаза никогда не найдут конец, чтобы перестать плакать, ее бывший друг Чиба сделал свое дело — он сломал ее, сломал счастливую часть ее жизни, когда он был един как ее единственная вера, что она сможет его полюбить и принять его как истинного родного человека в их непоколебимую семью. Вместо него появился совсем другой человек, кто сам присоединился в эту историю, кто дал такой же вклад, но смог доказать, что он был намного больше, чем прочий хлам от такого же двуличия человека, смог доказать, что он является настоящим примером всего человечества, что он настоящий человек, никак еще не понимая, что он когда-то им являлся. Когда-то. Но не сейчас.

…

Пару минут тишины, слыша свою чувствительную неудачу в своей голове, Рикки просидела на своем месте больше пяти часов, что казалось невозможным с точки зрения факта, что это терпение было абсолютной мертвой. Она продолжала на нем сидеть, он не казался таким уже удобным, однако при этом он не мог быть для нее также и неуютным, что вольно хочется спросить бы ее, почему она все еще не слезла с него. Она ничего не хотела, да и сейчас будто об этом мечтала, чтобы все так одиноко продолжалось, ни о чем больше не предвкушая… только… только сейчас, даже в ту пору ее мрака, как и во всей ее жизни, все игралось и не прекращало играться не так, как всегда могло быть запланировано.

Тот телефон она так и не подняла с того момента, как уронила его, для нее не было никакого повода пойти за ним и взять его, однако именно в скором времени… теперь он внезапно смог появиться. Лежа экраном на пол, вдруг, он остановил эту тишину и темноту, когда по краям начал виднеться включенный экран, а вместе с ней и небольшая вибрация, которая многое для нее постепенно начало означать. Все еще сидев на стуле, она не думала о том, чтобы проигнорировать звонок, наклонившись к нему, она взяла его и, лишь не смотря на него, она вернулась к своему привычному положению, по которому она сумела просидеть на одном месте больше нескольких часов, и потом, сделав это, посмотрела на экран. Рикки убедилась, что это ничто другое, как идущий в ту секунду звонок, в котором все решалось от нее: примет ли она его или отклонит, вместе с этим увидела только одно имя, которое ей сильной нуждалось, увы, хоть не к этой минуте, но и определенно к этому продолжительному и позже оставшееся новому для этого дня часу. Ей показалось, что это был не я, и что там было не мое имя, которое редко увидишь его в частом ее случае, однако сейчас, убрав все это с ее мыслей, она, не имея в своей душе ничего уже счастливого, приняла его, не думая о том, что это мог быть совсем другой человек, Рикки приложила телефон к уху, но пока ничего не говорила.

…

Пока что, когда она спросила, я ли это, или попросту неразборчивая ошибка.

— Это ты… К… Кайоши…?

…

— Рикки…? — я услышал ее плачущий голос, что дало мне ахнуть, что с ней не было все в порядке, пока она сама поняла, что это действительно был я, а не иной другой, услышав мой прелестный голосок, который она начала им дорожить. — Что… что с тобой? Не могу поверить, чтобы все было настолько ужасно, да и на плач счастья точно не похож, уж могу это своими ушами отличить.

— Д… д-да нет… — она шмыгнула носом, который не мог нормально дышать. — Все… все нормально… правда, ты… ты можешь н-не беспокоиться…

В то осознание, как я решился ей позвонить, я не мог ни на минуту пожелать себе и ей, чтобы ее праздник мог испортиться на все его праздничные возможности. И тогда, с ужасным для меня осознанием вины, я смог понять, что сейчас с ней было все то, как я об этом мог слаженно и подробно себе ответить. Ее мрак, давно запечатанный внутри себя множество лет недосчастье, вышел на наш былой свет, и только я был причиной того, почему ее сердце стало открытой для всего ужасного… и много еще чего, что могло туда войти.

— Я никогда не чувствовал себя испорченным человеком, чтобы из-за меня кто-то мог страдать. Дано мне быть сволочью, раз я мог себе это позволить сделать. Это я во всем виноват… виноват, что испортил день, который ты так ждала всю свою жизнь. Прости меня. Ненавидь, но прошу — прости.

…

— Как… как ты можешь такое говорить…? Как… как я могу тебя ненавидеть после того, что ты… ты… ты мне сделал…? Прекрати такое говорить, д… дурак… прекрати…! Ты… ты не виноват, ни… ни в коем случае нет никакой твоей вины… все… все как раз совсем наоборот. П… просто я виновата, что, как наивная дурочка, верила… мечтала… что однажды… одн... однаж… од…

Рикки старалась сказать все так, что могло прийти в ее голове, полон мраком, который успел истратить все свои силы, не могла это произнести, когда через множество попыток у нее все же получилось договорить свои худо-бедные слова, уже чувствуя, как сможет снова заплакать.

— Од… однажды я… я смогу стать счастливой…

Ее боль вернулась, осознав, что ее мечты, которые, наверное, имели последний шанс появиться именно сегодня, но этого не свершилось, она также не могла сдержать себя, чтобы распустить свои слезы, однако, к ее глубокой боли и переживаний, ее слез и не было, истратив все до капли. Все-таки будет признаться, что некоторые последние все же сохранились у нее, которые были всего лишь единственными… которые начали течь по ее щекам, будто не пытаясь их остановить, две капли просто текли и текли, пока они не оказались в положении, чтобы висеть на ее лице… как позже приземлиться на ее сарафан.

Ни я, ни бабушка, никто уже другой или иной мог сейчас сказать ей то, из-за чего ее прежнее восстановление могло быть быстрее того, чтобы вовсе ничего не делать, что могло увеличить для нее и ее открытого сердца некие шансы, что все станет для нее по-прежнему, где ей не придется также горевать и рыдать от собственного горя, как незавершенному сейчас. Все дошло слишком далеко, настолько ужасно, насколько уже это было возможно, не этого я хотел, когда мы оба, вместе с Рикки, прогуливались по этому дню, находясь еще во светлом времени, когда солнце сияло ярче всех и всего, что могло вместе с ней сиять, когда на втором месте по яркости была неповторимая она, моя подруга, моя именинница и просто лучшая звезда на всей звездной системе, когда мы улыбались друг другу, спорили, хихикали и всегда были друг с другом, как настоящие, близкие и верные друзья. Потому мое безличие не могло тут появиться, чтобы безлично смотреть и слушать на все это… на то, как Рикки плакала, но не могла этого сделать. Сделать также то, чтобы она смогла сама себя успокоить.

…

— Я не могу вот так все оставить. Прошу, дай мне все исправить. Сделай мне последнее одолжение, и больше уже ничего. Нам нужно встретиться. Сейчас же. Пока есть время. Пока твой праздник еще не кончился.

…

Казалось, будто я не смог лишнего сказать, как они значили многое в себе, как Рикки, сквозь все свое мрачное заточение тоски, где ничего не может ей убедить обратное, смогла услышать, внедрить в свой разум, который не мог нормально в это время думать или размышлять, и дать ему понять, как те слова означали совсем другую инициативу той серьезности, сказанная в тоне того, чтобы говорить все в прямом смысле слова и действия. Сейчас я ничего не мог ей сказать или сделать, чтобы все уладилось, ничего не может ей помочь, как сделать то, что было сделано утром, где пришло время все исправить. Исправить также, как и начинал.

…

…

Она не была одна, которая не знала, что дальше делать, ее бабушка, находясь уже какое-то время на кухне, сделавшая многое для своей внучки, в какой-то мере не хотела искать причины или кого-то начать повторно или по-новому обвинять… она… она винила себя, что не смогла сделать свою внучку счастливее, как она мечтала это сегодня сделать.

«— Несмотря ни на что, стать как он… стать по-настоящему счастливой)».

Ей не нужно было об этом думать, Рикки всегда любила ее, любила свою бабушку, любила все своей душой, любила, как могла, как любимого и родного человека, где могло быть показаться, что было вовсе все не так, но это никогда не может быть истинной, пока она не перестанет ее любить до последних лет, как и она свою внучку. Чувствуя подавленность, она ничего не предприняла, чтобы ее как-то убрать — она давно бросила вредную привычку курить, не давала никаких плохих примеров Рикки, где она до конца старалась, чтобы такого с ней не произошло, — она просто стояла возле плиты, смотрела на все, что она сумела за сегодня приготовить, что, возможно, сегодня ничего не будет съедено, и понимала, что за ее желудок можно будет не переживать. Из всего плохого нужно также искать и хорошее.

Ей сложно представить, как жизнь собственной внучки Рикки может также счастливо продолжаться, как вчера, так, возможно, и позавчера, когда тот плач был чем-то странным и опасным, где что-то в нем было не так, как могло раньше казаться, что очень сильно взволновало ее. Для ее слуха, который не мог быть таким хорошим в пожилом возрасте, без лишних слов… ни с того ни с сего… она услышала, как входная дверь, которая была заперта… хлопнула. Кто-то открыл ее и, не сказав ни слова, ни прощания… вышел. В доме никого не было, кроме нее и… Рикки, которая была ближе всего к двери, чтобы потерять во всех своих мыслях смысл жизни… и… сделать то, что страшно будет подумать. Испуганная, что это было ее смирением, казавшиеся последней каплей в ее жизни, она еле-еле как смогла быстрыми шагами побежать, чтобы остановить ее и не дать ей сделать себе плохое, и в панике, пройдя через гостиную, оказавшись перед самим столом… вдруг… она остановилась. Там, где должна была сидеть ее внучка… ее там не было… но было то, что там точно не было и не могло за это время появиться или лежать. На столе, где продолжала находиться пустая нетронутая тарелка вместе со всеми кухонными приборами, лежала также небольшая записка, которую Рикки, быстро ее написав, оставила ей. Именно для своей бабушка, где она не могла сказать что-то словами, нежели оставить и надеяться, что она сможет прочесть ее.

«Прошу, не волнуйся, бабуль, мне просто нужно выйти подышать свежим воздухом. Обещаю, вернусь домой целой и невредимой и точно с улыбкой на своем прекрасном лице)».

…

Она не побежала за ней, не побежала за Рикки, чтобы ее остановить или что-либо еще сделать. Сев рядом с ее местом и другим, который был предназначен для меня, она повторно посмотрела на нее, на ту оставленную ею записку, и через время повернула взгляд на входную дверь, которая не была заперта, но закрыта. Ее бабушка больше не волновалась за нее, больше не боялась, что она сможет с собой что-либо ужасное сделать. Только чудо спасло ее от инфаркта, подумав о том, что она хотела закончить все самоубийством. Теперь, в такое позднее ночное время, не зная, одна ли она или нет, далеко ли она ушла или просто вышла за дом, она стала надеяться, что с ней все будет в порядке.

— Дай Бог ей здоровья, чтобы с ней ничего плохого не произошло.

Ее слова, посланные Богу в небеса молитвы, были сказаны, она сама больше не встанет с этого места, хоть ей придется закрыть за ней дверь ради всего наилучшего, всегда зная, что у нее всегда будет вместе с собой ключи, которых она поспешно не успела взять, да и сама она, по большой части, забыла их взять, и Бог, несмотря на свой несказанный ей ответ, не ответил ей, но сделает то, что она попросила. То, что и так не нуждалось в том, чтобы это просить. Господь всегда услышит просьбы нуждающихся, сам поможет встать в сторону добра и надежд и сможет принять все грехи, которые могли бы быть совершены кем-либо. Он всегда примет их, и даже то, что он сможет принять собственные. Все ради ее блага. Блага истинности для избранной в этом мире. Как во всей Вселенной и во всех остальных. Во всех измерениях всех возможных Божьих возможностей. Все ради того, чтобы самому все изменить. Изменить то, что еще возможно исправить.

…

…

Вот так, без принуждения или определенного личного мнения ходатайства, не меняя свою одежду уже как целый день, как носила этот замечательный сарафан, который она наденет на себя не один и точно не последний раз, так и продолжала его носить, одев его ранним утром, когда она с легкостью могла радоваться этому, что тот лучший подарок был сделан от своей родной бабушки, Рикки больше не находилась у себя дома, пойдя к своей последней истине, назвав ее так в голове, когда ее не могло быть после того, как она все истратила. Истратила не только все свои силы и надежды, но и каплю праздничной любви, которая сохранилась в ней, как бы она не считала, что все уже было испорченным и больше нельзя как вернуть.

В ту мертвую душу что-то вернулось, вернулась какая-то живая аура, которая двигала ее к место встречи, она быстро, без огласки других людей, как и самой бабушки, вышла на улицу, не взяв с собой ключи, чтобы позже самой, без помощи или ожидания, открыть закрытый на замок дверь, как, наверное, Рикки даже не вспомнит про него, когда ее мысли точно были не о том и даже не о том, что было связано со мной. Они все-таки были, как же без них, когда этот праздник не был окончен, хоть и казался уже оконченным, она, не спеша, не обычным шагом, просто шла и ничего не желала, чтобы это могло бы когда-то сбыться. Шла туда, куда уже не нужно называть, куда именно, идя в безлюдное место, которое сможет утишить ее, в место, где уже я стоял, не глядя на время, ждал ее.

На часах скоро появится восьмой час вечера, уже успело стемнеть, как бы это не было странно, но так уж получилось, что лето, которое должно быть в такое время солнечным, где оно сможет стемнеть еще через несколько часов, быстро пропадало, что ни я, ни сама Рикки, кто бы мог об этом подумать, ни каждый человек, кто сам заметил это своим взглядом, не сможет никак повлиять на это. Было сказано, где нам будет суждено встретиться, однако все же я сам приближался к ней, к ее направлению, которое шло ко мне, ибо знал, насколько она испуганная девушка, или назвать все же девочкой, что от любого ночного и таинственного шороха, где она была одна, а кругом пустота, она сможет не то что испугаться, однако и быстро вынуть свою душу из тела и испуганно улететь отсюда… только, возможно, по ее голосу тогда в телефонном разговоре я все еще не понимал, как ее смерть и прочее не будет уже так ее пугать или страшить. Она будто не смотрела им в глаза, которые хотели только напугать. Момент, когда твой страх, стоявший перед тобой, стал для тебя безразличным, продолжая идти к человеку, к которому ты должен прийти, несмотря ни на что, что могло тебе казаться.

Мы оба приближались друг к другу, если я пойду по направлению ее встречи, тогда наша встреча быстрее придет, и мы сможем друг друга увидеть. Быстрее, чем она сможет осознать, что ей осталось не долго идти. Как бы этот день не произошел, мы слишком много думали об этом, что даже не заметили, как смогли слегка устать. Устать думать о нем, о том праздничном дне, будто был создан, чтобы не переставать мыслить, что было в нем и как он должен был действительно пройти. Может, мои обещания были слишком сильно направлены наверх, как то, что я был обязан сделать, обязан был явиться на ее праздник, когда это было необходимо, может, все это уже ни к чему, когда день еще не был окончен, когда он продолжал тикать и идти, не сумевший вот так быстро закончиться, этот вечер, это время… оно было уже совсем другим, будто новым начало, но в каком-то моменте и не было, чувствуя что-то совсем другое и новое перед тем, как мы смогли увидеть друг друга. Увидеть наши лица, которые никак не сможешь спутать.

Все ближе и ближе подойдя друг к другу, хоть уже некоторое время видя, как я видел ее, а она меня, стояв на небольшом расстоянии друг от друга, примерно где-то полтора метра, это продолжалось пару секунд, и будто казалось, что будет еще так долго продолжатся, когда мне, не прекращая ощущать свою вину, самому было стыдно сделать тот шаг, а затем еще и еще, чтобы потом подойти к ней, не зная, что нужно сделать и сказать. Я не мог позволить его сделать, сделать те шаги, чтобы оказаться перед ее личиком, чтобы посмотреть ее вблизи, чтобы она… она могла бы увидеть все, насколько я сожалел, что всегда знал, кто она, всегда знал, как она принимает поражение и как она легко может смириться с тем, что давно выиграло ее внутреннюю себя, видел, как вся пришедшая боль, оставшаяся в ней, имело еще страшнее значение, о котором я мог только подумать.

…

Как бы я не хотел повернуть взгляд вниз, где я никак не мог посмотреть ей в глаза, и ждать, когда что-то изменится… мне ничего не потребовалось сделать. Это говориться не так, что я, как безличное существо, всегда хотел, чтобы все само ко мне приходило, я тот безличный мертвый, кто не знал, как сделать так, чтобы она могла меня простить всем своим сердцем. Тут не сложно сказать, даже не это, а просто понять, что Рикки, без единых слов, бесшумно сделала эти шаги, начала идти ко мне, идти в мою сторону, подошла, вот-вот уже стояв возле меня… и обняла. Просто обняла, не смотрела на меня, на мое лицо, спрятав свое, упираясь на мою грудь. Что бы она не чувствовала, это не могло быть ненавистью или злостью, она… она не старалась того, чтобы подумать о том, что мне нужно извиниться и чтобы она смогла меня простить. Она была счастлива. Хоть и не дома, сидев на своем стуле и ожидая всех, кто так и не пришел, все же в этот день, когда шли минуты праздника и казалось, что они будут долго продолжаться, она смогла меня встретить на своем дне рождения. Встретить, наплевав, где, но главное — встретила.

— Все-таки я смогла тебя увидеть. В минуты моего дня рождения. Как я счастлива. Как я же хотела этого. Как весь день только и делала, что ждала этого.

Это все звучало странно, что мы днем могли встретиться, что было уже тем днем, о котором она думала, однако нет. То утро, тот день не был праздником, он еще не настал, когда сейчас все было по-новому. Тот вечер, ожидающий больше всего, дожидаясь его много часов одиночества стало иметь возможность порадоваться, быть радой самой себе и не только, что сквозь все то, что она почувствовала, что разорвалось внутри ее, как ее сердце разломилось, превратив ее в открытое пространство… она улыбнулась.

— Прости меня, Рикки, за сегодня, прости, что сегодня не смог прийти.

— Дурак. Хватит уже этого. Нет нужды тебя прощать, если… если не было ничего, чтобы ты сделал мне плохого. Я так простила тебя, хоть даже не имела никакой капли обиды внутри себя)

— Я же тебе так и не подарил пока что ничего, ты же так радостно его ждала, а я…

— Для меня ты и есть повод радоваться в свой же день рождения. Мне не нужны от тебя подарки… ты… ты и есть он. Самый лучший подарок.

— В… в каком смысле? — я слегка смутился, успев при этом вздрогнуть, не поняв ее слова как что-то откровенное и по-настоящему прямое с прямым смыслом их произнесения.

— Всегда приятно, когда единственный друг всегда рядом с тобой, что бы он плохого не сделал, все хорошее, что только могло произойти, даст мне забыть об этом. Оттого мне еще как счастливо. Всегда радостно, когда вижу твою улыбку. Кем бы ты не был и что со мной бы ни стало.

…

Ее слова… Рикки будто уже не контролировала себя и то, что она мне говорила. Чувство дружбы бывает заманчивой и наивной, но… тогда… что это могло быть? В такой день, безусловно, ты не можешь сказать, что он будет самым лучшим днем, если кто-то будет рядом с тобой. Сложно это представить, когда такой праздник имеет смысл праздновать то, что именно в этот день родился он, и потому счастье должно прийти в то значение, что он родился и жив. Рикки ждала меня большего, потому что знала, из-за кого ее жизнь стала не менее печальнее и неудачнее, знала, кто тогда заговорил с ней, что мы быстро стали друг для друга друзьями, успев пройти через многое, что так хотело это оборвать.

— Знаешь. Ты… ты же теперь свободен? — хоть она встретила меня, она не могла сказать себе, что я снова могу вот так безжалостно пропасть.

— Теперь никакая алчность не держит меня, думаю, что еще не поздно все уладить и все же пойти к тебе и до конца отпраздновать твой долгожданный день рождения. Наверное, не только ты меня ждала.

…

— Я… я не хочу так его отпраздновать. Теперь… точно не хочу.

— С чего бы ты захотела расхотеть? А мне казалось, что ты говорила по поводу того, чтобы познакомить меня со своими родными.

— Со своим родным человеком. У меня… у меня только один, если не включать тебя.

…

Быстро об этом вспомнив, благу, мои слова не задели ее вновь за ее страшное и трагичное прошлое, сумев вспомнить его тогда дома совсем ужасным и больным. Все еще ее обнимая, наш душевный диалог продолжился.

— Твоя бабушка… разве она не знает ничего обо мне? Она, наверное, точно в недоумении, почему я не пришел.

— Все-таки ты умеешь читать мои мысли, Кайоши) — сквозь объятия Рикки посмотрела на меня.

— Значит, я прав, и нам нужно вернуться обратно?

— Мы еще успеем найти время для этого, с моей помощью все пройдет гладко и спокойно.

— Не могу подумать, что может в будущем все пойти гладко, если я многое уже пообещал тебе... и не выполнил.

Рикки, чтобы что-либо сказать против, просто хихикнула и произнесла все намного легче, как могло бы быть.

— Ты ничегошеньки мне не пообещал)

Я не собирался что-то говорить против тому, у кого день намного важнее и трагичнее всех, что могло в этот день происходить.

— Если ты отказываешься от возвращения, тогда…

— Тогда все то же, что и прошлые дни.

Через это мгновение, выйдя из наших общих объятий, где она сделала лишь один шаг назад, Рикки начала стоять возле меня, продолжая мне улыбаться, продолжая на меня смотреть своими очаровательными глазами.

— Не хочет ли мсье присоединиться к ночной прогулке?)

Мне не надо было понимать ее слова так, как каждый мог бы неуверенно понять. Какой бы она не была сейчас, как бы она не была бы счастлива и как бы она не чувствовала себя радостной дитя, я не мог испортить ее настроение, разломать ее улыбку и тот пронзительный на меня взгляд и отказать ей от приглашения в новый мир общительной повседневности. Потому я ответил ей тем же, что и она мне. Безотказным принятием ее слов.

— Ни в коем случае, мадемуазель)

…

В первые секунды я даже удивился, как она могла так искренне сказать и от этого не засмущаться, но через пару других секунд я все же увидел ее прежнюю и неповторимую Рикки, которая так и не сдержалась.

— Довольно этих ролевых игр. — она слегка засмущалась.

— Сама их то начала.

— Кт… кто бы знал, что ты был всю жизнь романтиком?!

— Лучше бы тебя спросить, откуда у тебя такие вообще мысли?

Теперь вместо этого слегка она полностью смутилась.

— Д-дурак…!

Ее возмущение, а также то недовольство и ранее показанная улыбка — что-то в ней осталось, когда больше и долгое время казалось, что этого больше не было рядом с ней. Получив от такой прелестной девушки приглашение, я не вольно не мог ей отказать, как, делая этот день воистину счастливым и жизнерадостным, чтобы больше ни одна капля печали не упала с ее глаз, чтобы больше она не смогла в такой прекрасный день сказать себе, что он не был таким прекрасным. Как мы бы не вели себя сейчас, в ту секунду, когда наши улыбки смотрели друг на друга, мы ничего нового не придумали, и как будто этого и не надо было, чтобы просто, как прошлые дни повседневности, начать проводить это время… праздничное время… ее день рождения так, как она действительно хотела. Хоть и по большой части, мечтая сделать его необычным, этого уже ей не было надо, и даже обычная прогулка по городу, как утром, как вчера, так и позавчера, могла стать совсем другим чувством, которое она сможет получить. Это было ее скрытным счастьем — проводить время с теми, кто ей так дорог. Лучше сказать лишь, что то множественное число было единственным в характере — для нее и есть то скрытное счастье проводить время с тем человеком, который так ей в своей жизни был дорог.

…

Ее судьба не могла что-либо сделать ей назло или против, она не могла подойти к ней и совершить что-то ужасное, как она любила это сделать, в осознании своей неудачи она, собственная участь Рикки, сейчас, в такое малое счастливое время, которое становилось все больше и больше… попросту не могла приблизиться к ней… что-то… что-то не давало ей это сделать… что-то… что-то в той приближенности было сильнее ее. Она была слаба, слаба перед той Божьей силой, которая находилась перед ней, перед обычной девочкой, у которого был сегодня день рождения, сейчас находясь с другом, когда в такое время, хоть и слегка похолодало, никто не возражал по поводу этого. Бог силен перед ней, только сокрушить он ее при этом никак не мог — это создание одинаково с ним по существу собственного существования, но, как бы она не старалась, всегда будет слаба перед тем, кого Божья судьба защищает на данный момент времени. Которое находилось в двух подростках, которые прогуливались в такое ночное время препровождения.

Они ничего не боялись, те ребятишки, весело шагая и обсуждая все, что могло быть хорошее случиться с ними за все время их знакомства, помня все, что было, они будто не смотрели по сторонам, не смотри, куда шли и куда направлялись. Мы все помнили, если не она, то я обязательно никогда не смогу это забыть, какие совместные приключения произошли с нами, а если не я, то и Рикки не имела себе право такое однажды забыть, что тогда изменило ее, что дало ей часто всех годов улыбаться и радоваться. Сейчас нет лучшей ситуации, как вспомнить все то, что случилось с нами в первые месяцы учебы, плавно подходя к тому, что произошло дальше, и так до конца. И наш разговор остановился на первом, возможно, не на первом, но на уроке физкультуры. На том, где подробности того, что тогда произошло, было невольно рассказано и описано, где я знал до кратчайшей детали, но дал именно ей произнести эти первые слова по поводу того, что могло быть.

— Ох, а ты еще помнишь, что тогда произошло на физкультуре?

— Это когда мы впервые сыграли вышибалы?

— И не только. Как ты еще поставил на место выскочку, кто считал, что его никогда не одолеть!

— Глупым он был, тут только его вина.

— Ты… ты тогда еще чуть не подрался с ним из-за меня.

— Разве такое могло произойти? Я такое почему-то не помню.

— Мы тогда сидели после пробежки, где он что-то тебе сказал после поражения.

— Что-то вспоминается.

— Ты… ты тогда действительно был готов драться ради меня?

— Никто уже этого не знает. Все закончилось, к счастью, благополучно. — благополучно только для него, если бы нас тогда не остановил другой одноклассник.

— Это хорошо.

…

— Помнится, что это был тот день, когда ты ударила меня? — я потрогал своей рукой за то место, которое давно прошло и выглядело привычнее всех мест, однако, вместе с этим помня, куда именно она смогла меня ударить.

— Б-больно все-таки тогда тебе было? — Рикки, спустя много месяцев назад, зачем-то начала переживать за меня.

— Хочешь дать мне прочувствовать это вновь?

— А ты что… хочешь этого? Чтобы твоя подруга снова избила тебя?!

Я хихикнул, когда она не поняла, что оно имело.

— Смотря, сколько ты смогла отжаться…)

— Дурак! Ты хоть сам знаешь, сколько прошло с того момента времени?!

— Хочешь сказать, что за это время ты смогла измениться?

— В смысле, хочу сказать? Я буду еще как это утверждать!

— Ага. — я дал ей щелбан. — Вот так тебе прям поверю. Ну если сделаешь примерно десять или больше, то…

— То целую неделю ты будешь под моими руками.

— Чт… что это означает? — я тут же подумал не о том, что надо.

— Будешь целую неделю делать то, что я буду просить, а ты всегда обязан выполнять.

— Значит, целую неделю я буду твоим послушным рабом?

— Ну не говори так, дурак, я же не буду что-то ужасное тебя просить сделать.

…

— Или все-таки буду?)

— Только посмей. — я дал ей щелбан. — К тому же рано тебе об этом мечтать.

— Вот всего бы этого не было, если бы ты не целился бы в меня тогда!

— Тогда получилось случайно.

— Еще скажи, что нечаянно.

— Неа. За нечаянно бьют отчаянно. Неужто ты хотела этим мне ответить?)

Сама ожидая, когда я это скажу, то слово, чтобы она той поговоркой ответила мне, она хотела также мне сказать, но я сумел ее перехитрить.

— Ты еще докажи! — по ее реакции я точно понял, что я был прав. — Говори сколько хочешь, никогда тебе не поверю, что тогда это было сделано действительно случайно!

От ее слов я сам сумел спокойно хихикнуть, что точно не понравилось Рикке.

— Если что-то вспоминать о смешном, то это про тебя, когда ты стоял тогда на доске, как глухонемая рыба. — в далеком прошлом была такая ситуация, где она в шутку вызвала меня к доске, где в этой истории есть и само удивительное продолжение.

— И тебе не капельки не стыдно за это?

— Ты же решил его, зачем тогда стыдиться?

— Ага. Если вспомнить, как ты меня умоляла пощадить.

— Что ты выдумываешь?! Такого точно не было!

Я посмеялся, не оставив ее атаку без наказания.

— Вот если что-то вспоминать со смехом, это тогда тебя на фонтане) — тогда прошло всего лишь два дня, но они были еще какими долгими и точно не печальными, чтобы сейчас вспомнить то, из-за чего я не мог остановиться, чтобы перестать хохотать.

— А ну-ка не смей об этом говорить!

Я еще сильнее посмеялся, когда она смущенно об этом вспомнила. И говоря еще что-то про спорт, про наши умения и много еще чего, связанное с этим, Рикки, не найдя другого момента, не забыла также вспомнить и про мои хорошие спортивные качества, которые я показывал перед ней.

— Я вот еще как помню, как ты уделал тогда всех на баскетбольной площадке, что с позором умоляли вступить тебя в их кружок! Туда им и место, чтобы еще могли назвать меня малявкой!

— Он тогда просто повысил на тебя тон.

— А ты что... помнишь это?

— Меня тогда это слегка разозлило.

— Так вот почему ты захотел их унизить. Опять… опять ради меня?

— Не опять, а снова. Думаешь, что я не захочу заступиться за свою подругу?

— Это, конечно… было не приятно слышать, когда тебя принижают или не бояться в твою сторону сказать оскорбительных слов, но… будто казалось, что это было всего лишь мелочью, которую можно пережить.

— Для кого как. С моей стороны, я был не позволил такое делать с другом.

— А… что если с тобой такое произойдет? Тут я точно не смогу заступиться за тебя!

— Этого и не надо. Главное, чтобы с тобой самой ничего плохого не случилось.

…

Повернув взгляд вперед, она слегка подумала о том, что друг действительно не может оставить своего в беде, что это значение имело смысл настоящей и лучшей дружбы. Начав про мои умения, я вспомнил не только о баскетболе.

— И не только там я довольно хорошо играл.

— Если ты про волейбол, то еще как помню про этот матч, в котором я смогла улицезреть за тобой.

— Я тогда увидел тебя только в конце игры.

— Ну... это не страшно. Главное, я видела, как мой друг постепенно развивался из амебы…

— А вот это ты зря сказала. — не дав ей до конца сказать, мне уже не понравилось, какой она пример взяла, я дал ей щелбан, подсчитав это так, как дать ей насчет этого посмеяться, где я не ошибся насчет этого.

— Да ну тебя, Кайоши, только можешь беззащитных обижать!

…

— Тогда я тоже сумел посмотреть на тебя.

Рикки удивилась, не поняв, о чем я говорил, и где я сам увидел ее удивление, не сумев представить мои мысли.

— Даже не помнишь про гимнастку?

После таких слов она быстро все вспомнила, только с небольшим отвращением.

— Ты точно не просто так захотел мне дать вспомнить это.

— Да нет. Я даже не думал об этом. Тогда мне казалось, что с помощью меня у тебя получилось… ну это… что вы там вообще крутили?

— Это уже не важно.

— Неважно, что вы там крутили какую-то палочку? — я начал постепенно все вспоминать.

— Эт… это всего лишь была тренировочная процедура, чтобы быть готовой к всем неопределенным случаям различных травм.

Те вопросы, ответив на них, отдаляли Рикки подумать о моих первых словах по поводу ее бывшего занятия.

— Ты… ты так всегда считал? — она спросила меня, не поняв, в каком значении она захотела меня спросить.

— Считал что?

— Ну… что ты… ты на самом деле помог мне справиться с этим.

— Не знаю, мы тогда еще радовались, что ты все же справилась с этим. Ты же сказала, что это была обычной процедурой, да и непонятно, к чему была такая радость.

…

— Я радовалась тогда каждой удачной мелочи. Даже то, что казалось легкой для всех… у меня плохо получалось.

— Не хочу тебя огорчать, это действительно было не твоим лучшим выбором занятия.

— Я без тебя как много месяцев уже знаю об этом. Лучше бы не говорил, кто вообще никуда не записался.

— Такие люди, к сожалению, бывают в жизни.

…

— Тогда… — не договорив, Рикки уже печально выдохнула. — Тогда прошло несколько месяцев… почти пролетело уже полгода учебы, а как будто казалось, что та первая учебная неделя закончилась несколько дней назад.

— Тогда трава была зеленее.

— А сейчас что, почернела?

— Не в том плане, чтобы в прямом смысле означать это.

— Если так, тогда… сейчас… будто сейчас лучше, чем то, что было за ним.

— Ты хочешь сказать, что наше знакомство не лучше, чем то, что мы уже друг для друга как близкие друзья, что мы уже прогуливаемся под твой день рождения?

— Не это я имел в виду, хватит уже твоих метафориев.

…

— Метафо… ты хоть сама поняла, что сказала? — я удивился от такого мне неизвестного слова.

— Метафория, как же не знать этого слова?! Ты же всезнайка, ты должен это знать!

— Впервые слышу об этом. — я дал ей щелбан, который слегка не понравился ей, что сама устала их без завершающего количества получать.

— Давай сейчас, в такой день, обойдемся без этого!

— Все-таки ты возразила после пятого по счету?

— Сам же тогда говорил: лучше сейчас, чем поздно. Ну… или никогда. — Рикки сама не помнила, как я тогда сказал.

— Хорошие были тогда слова. Праздник с праздником, но никто не готов к твоим глупостям. Даже я.

— Эй! Ты что, не веришь, на что я на самом деле способна?!

— Прошу, не говори так, потом ты сумеешь такое сделать, что ни один твой день рождения или другой любой праздник не спасет тебя от моих будущих и мучительных пыток. — я в более ласкательной форме говорил про свои привычные щелбаны, где ласкательное шло, к ее огорчению, не от слова «ласка».

— А я так не считаю!

Рикки сумела что-то мне снова возразить, возразить также, как всегда делала, и, возможно, дала мне это еще сильнее полюбить. Такое не должно кончаться, но, однако, не нужно этим сильно злоупотреблять, для каждого случая должен быть средний арифметический баланс и ее возмущений, и ее смущенности, и ее поочередного покраснения, чтобы ее лицо стало для любой причины краснее любой красной вещи, а самое главное — ее настоящей улыбки. Ее должно быть больше, больше также ее смеха, хихиканья, радости, и при этом самого счастья. Арифметика — математическая вещь, никто не думал, что кто-то будет использовать его не по значению истинной математики, да и никто не догадывался, что кто-то будет использовать ее по значению эмоциональной и плавной раскрытию каждой подобной личности человека. Личности прекрасной девушки, как Рикки.

…

На той дороге, по которой мы шли, прошел последний человек, где больше не видно было остальных, где хоть машины и проезжали, бывало, что они, сами водители, смотрели на нас, они не придавали этому виду, чтобы мы были какими-то особенными или необычными, как два подростка шли и прогуливались, когда перед ними не было никого. Мы были вдвоем. Я и Рикки. В такое тихое место, ко мне или к ней никак не хотела приходить мысль, чтобы сделать что-то грандиозное, и, наверное, можно понять, к чему я виду, однако не это я сейчас хотел сделать.

Перед нами не была такая темнота, которую я успел представить, уличные фонари давно включились, когда настал их ранний час, чтобы осветить темноту, пришедшую не только для всех, но и одиноких нас. Я знал одну вещь, одно воспоминание, которое было друг для друга очень секретным, что никто не должен был проговориться или уже рассказать кому-то об этом, где и заключалось наше сходство с ней — у нас не было других друзей. Только тот знал, можно сказать, только я знал, и, возможно, еще один родной человек для Рикки. Как и сама она, идущая вместе со мной, кто и является хозяином такого опасного для нее секрета. Потому, когда эта улица была в это время пуста, продолжая идти, я не упустил возможность поговорить это с ней, зная, что не будет тех, кто сможет использовать наши слова не так, как нужно.

— Знаешь, если мы одни… можно… можно тогда поговорить с тобой наедине?

Мои слова будто и казались тем, чтобы начать разговор, который связан только между собой, но Рикки, которая не могла измениться, да и это не ее вина, слегка смутиться, только уже не так смущенно, как романтически ожидая того, что я могу сейчас произнести.

— Чт… ч… ч-что ты задумал…? — она точно не об этом подумала.

— Признаться бы тебе, каждый раз глядя тебе в глаза, я не мог бы представить, что один из них может что-то скрывать. Я уже забыл, как он чудесно выглядел.

…

— Ч… чудесно?

— Да. Чудесно. Знаешь, он тогда мне понравился, что даже смирился, что не могу так часто его увидеть, когда буду смотреть на тебя. Смотреть на твои глаза.

…

Рикки, слегка уменьшив шаг, где она оказалась чутка позади меня, и, остановившись, опустила свой взгляд, подумала о том, что я на самом деле имел в виду. Тот правый ее глаз, если помните, не был простым, он изменился после девятилетней аварии, в которой она чудом выжила, где он, не сам он, а зрачок, перестал казаться обычным и выглядеть как оставшиеся, который никак не изменился. Она услышала мою просьбу, которая была давно мечтающая, но где я смог смириться с этим, при этом ничего не измениться в наших отношениях, как и моему любопытству. Когда она сама осознала, сама не увидела, как мы были одни, она воспользовалась шансом, чтобы слегка порадовать меня, начав аккуратно вытаскивать эту линзу, у нее это легко получилось, надевая и снимая ее каждый день, она стала держать ее крепко-крепко, чтобы позже снова не потерять. И хоть ей потребовалось на это пару секунд, она хотела меня остановить, когда она сама остановилась продолжать идти.

…

— Ты… ты так уверен в этом?

Услышав, как ее голос стал более далеким от привычного расстояния, я понял, что она не была передо мной, а, повернув свою голову назад, она была от меня на пару длинных шагов, где смогла остановиться, и вместе с ней я сам. Посмотрев на нее, я вновь увидел этот необъяснимый, как так получилось, градиент, слегка видимого желтого вперемешку с нежно синим и ярко-пурпурным оттенком, который сверкал, который… который смотрел на меня, на мои глаза, направленные взаимно на нее. От того, как я глубоко смотрел на него, на тот глаз, на саму Рикки, она слегка засмущалась от моего внимательного взора.

— Н… не смотри так на меня. — она смущенно это произнесла, повернув свой взгляд вновь на пол, повернув также его чутка налево, будто пыталась отвернуться от такого моего внимания. — Будто… будто прям в душу смотришь.

Сделав пару шагов назад, я приблизился к ней, не поворачивая взгляд в другое направление.

— Тебя действительно за это травили? Я не понимаю, как такое можно назвать уродством. Они точно не понимали, на что смотрели. Вовсе необычно и красиво.

— Хватит уже твоих комплиментов…!

— Разве это комплименты? Я говорю так, как есть.

Внутри себя, в своем сознании, понимая, что я хочу снова посмотреть на нее, она собрала всю смущенность в кулак и легонько повернула лицо ко мне, где я не прекращал на нее смотреть.

— Не подумай ничего плохого, Рикки, это… это действительно фантастически выглядит, что ни каждый может это однажды в своей жизни увидеть.

— Д-дурак. Вот теперь это точно то, о чем я думаю!

Рикки снова сумела смутиться, даже от обычных слов ее прекрасного глаза, которым не мог быть никак и попросту никогда самой уродливой вещью, чтобы ей так казалось. Ее глаз… он… он был поистине великолепен, где тогда, на том дне, когда я впервые увидел его, Рикки больше не боялась, что никто не сможет ей помочь, что кто-то скажет плохого по поводу этого. В ту минуту раздумий, когда она хотела поставить линзу, она сначала посмотрела на него, раскрыв ладонь, где она там находилась, и посмотрела на саму линзу, казавшиеся просто прозрачной небольшой вещью, но такой значимой для нее, затем, плавно подняв свой взгляд, вновь посмотрела на меня, кому было приятнее всего смотреть на ее настоящие глаза, хоть она пыталась их спрятать от всех в большом для нее тайне. Рикки опустила свою руку, где находилась линза, положила его в безопасное место, в безлюдный карман, снова посмотрела на меня и начала подходить ко мне, внутри своего тела и спокойной души зная, что она хотела продолжить нашу ночную прогулку.

— Ты… ты не наденешь него снова?

— Кого? А. Ты про линзу?

Рикки посмотрела на свой карман, где она пару секунд назад положила ее туда.

— Знаешь, ты же всегда хотел увидеть его вновь, потому для такого праздничного случая я… я не против, чтобы ты мог еще побольше понаблюдать за ним… раз ты уверен в своих словах.

Сделав еще несколько шагов, она начала находиться впереди меня, пока я ее не остановил своим вопросом.

— А как же прошлое? Неужто…

— Мне что-то подсказывает, что такого точно не случится. По крайней мере сегодня. Как думаешь, правильно ли подсказывает, Кайоши?)

Ожидая меня, когда я также окажусь перед ней и мы вместе пойдем дальше, я видел в ее сознании совсем другие мысли по поводу такого решения, и я, больше ничего не сказав насчет этого, слегка улыбнулась, снова не сдержавшись, чтобы посмотреть на тот очаровательный глаз, который был разрешен мне посмотреть. К сожалению, я не был уверен, что Рикки захочет его оставить, чтобы каждый бы смог его увидеть, такое одолжение, которого я и не просил, дало мне с новыми красками понять, насколько она была необычна и прекраснее. Я говорил сейчас не про сам глаз, а про нее саму, про именинницу, ставшая еще необычнее и красивее вместе с той открытой тайной. Она сама ничего не сказала по поводу него, и мы, не создавая тишину, не стояв на одном и том же месте, продолжили идти, зная, о чем можно было поговорить.

…

…

Наш разговор дал ей забыть обо всем плохом, что могло с ней произойти, да и не только с ней, Рикки также не забывала про меня, что со мной однажды в такой мере могло произойти. Те разговоры, разговоры обо всем, о чем мы только вспоминали, дали ей каплю ощутить простую для нас атмосферу, всегда живущая в нас, как самое хорошее в наших сердцах. Самое главное из всего этого, того самого ужасного и, в какой-то мере, плохого — она забыла про всю боль, успевшая сегодня прочувствовать и дать ей осознать, ее будто больше не было, будто, вспоминая все хорошее, мы никогда больше не сможем вспомнить плохое.

Наш путь свернул в другое направление, где, по большой части, могло казаться, что мы не прогуливались, а наоборот, что я попросту ее куда-то вел. Не сложно поинтересоваться, куда именно, когда я это место, как и она сама тоже, там успела побывать, чтобы точно не переживать и думать, что мы сможем оказаться в месте, где никогда не находились и не были. Все еще не дойдя до него, все знакомое, что когда-то мы ходили вместе или встречали друг друга, вновь нам давало это вспомнить, дать нам хорошее чувство таких же хороших воспоминаний. На этот раз в этом месте мы не виделись, но издалека мы оба видели тот ресторанчик, где я сумел выпить вкуснейший шоколадный коктейль, а она, Рикки, увидеть меня в нем мрачным и чем-то убитым внутри себя человеком, будто в тот день, который был для меня особенным, как сейчас, когда тот день был непростым днем рождения маленькой девочки, которая больше никогда не сможет вырасти и стать взрослой. Для кого-то эти воспоминания давали вспомнить совсем другое, что было дальше за ними, а кому-то давало вспомнить, насколько этот день был очарователен.

Это место действительно было запоминающимся, но не таким, чтобы мы смогли в нем встретиться, когда друг для друга он был знаком по совсем другим своим весомым причинам или историям. Мы шли по ее знакомому направлению не просто так, именно эта дорожка, которая будто вела нас совсем в другие края, шла по одному знакомому месту, полюбив его с первого дня, когда смог его улицезреть. Она не долго шла, чтобы больше не находиться на ней, но при этом, не дойдя до его конца.

Вдруг, когда она имела далекий еще конец, чтобы еще больше получаса дойти, мы не дошли до него, повернув свой путь, где не было какой-либо дороги. Вместо нее появилась небольшая тропинка, незамеченная кустами, и благодаря тому, что по ней мало кто ходил, ведущая нас, как и всех, кто захочет туда пойти, в то место, которое было запрещено, однако для нас, как и для многих людей, это значение ничего не означало, как просто предупреждение. Это место не сложно забыть, это и есть то продолжение маленькой предыстории одного из всех сорока рассказов, успевшие с нами произойти, мы пришли через многие кусты, обошли через многие несложные препятствия, чтобы вдалеке увидеть небольшой ночной свет, а дойдя до конца, ответ, как и сами наши постепенно появляющиеся воспоминания, сами пришли к нам. К тому, кто быстро вспомнил это место. Тот самый обрыв никак не изменился, он все был якобы запрещен, так и никто не убирал эту ленту, которая давно оборвалась, и от нее остался только висящий на палке узел. Мы пришли туда, где много смогло произойти, будто казалось, что это много было мало, но нет — это глубоко замкнутое наше противоречивое заблуждение.

— Уверен, ты еще помнишь это место. — пройдя через последний куст, подправляя его, чтобы Рикки смогла пройти, я посмотрел на нее, как она взглянула на это место.

— Как ты забудешь про него. Я все еще помню, как переживала тогда за тебя, когда ты весь день был угрюмым и стоял возле него. Я чуть инсульт не получила, если я бы увидела, как ты тогда бы упал!

— Может, ты имела в виду инфаркт?

— А есть какая-то разница?

— Напомни-ка мне, какая у тебя была оценка по биологии?

— Это не отменяет факт, что я бы не смогла пережить, если бы смогла это представить!

— Порой у тебя совсем плохие мысли.

— А что я должна еще подумать, если ты сидел на краю бог знает сколько километров от земли места?!

Оказавшись около входа, где тот обрыв пока что не начинался, Рикки хоть и была здесь не первый раз, однако точно не собиралась сделать ни шагу вперед. Все же боялась тут находиться из-за собственного страха высоты, который был больше, чем собственный страх темноты, приходящий к ней, если она была бы сейчас одна, представляя все, что не было в реальности.

— Если будем так стоять, то мы ничего не сможем увидеть.

— В… в смысле увидеть? — хоть она помнила это место, но сумела забыть все, что тогда видела, однако при этом не считала что-то красивым.

Пока она стала, где было видно, что она не намеревалась подойти поближе, я ничего боялся, ибо находился тут не один раз, да и не десятый, уверенно сделал пару шагов вперед, как вдруг Рикки смогла тут же увидеть, как я без лишних слов начал подходить ближе и крикнуть.

— Т… ты куда?!

— Туда, откуда восходит солнце.

— Д… д-давай-ка без таких уверенных слов…!

— Уж прости, что привел тебя на это место. Я знаю, как тебе тут страшно… но, пожалуйста, Рикки, если не следующий раз, то сейчас… доверься мне.

Я сделал один шаг к ней, и, чтобы не оставлять ее одной, мне хотелось приблизиться к тому, что она сможет увидеть, что она успела забыть, а я дам ей вновь вспомнить и запечатлеть собственными глазами в такой пока что темной стороне пропасти. Я протянул ей руку, чтобы она пошла вместо со мной, цель такого действия личного характера и интереса не имела никакого смысла, чтобы Рикки тут же смогла подумать не о том, а вместе с этим, конечно же, покраснеть, чтобы взяться за руки.

— Не бойся, если что-нибудь и случится, я всегда буду рядом, чтобы незамедлительно тебе помочь.

Как бы эти слова не показались ей щепоткой романтического случая, чтобы что-то смогло произойти, она не понимала, что ими, теми словами, я хотел передать ей свою маленькую защиту от волнения или боязни последствий, которых не может быть, если я не дам этому случиться. С непониманием этого она понимала совсем другое, тоже более доверенное мне, что я никогда бы не повел ее в место, в котором я бы точно не был уверен, Рикки не долго думала с самой собой, чтобы, не прекращая смотреть и на мою руку, и частично на мои глаза, и на саму улыбку, которые показывали ей, что я не мог ей врать, доверившись все-таки мне, она легонько дотянулась до моей руки, где с ее помощью мы аккуратно, чтобы она не боялась, начали постепенно приближаться к этому месту, не доходя до момента, когда она сможет все же полностью отказаться идти дальше.

На первый взгляд, находясь там, были видны только звезды и небо, однако я не зря повел ее дальше к тому обрыву, чтобы она увидела их поближе. Не только это. Подойдя поближе, мы улицезрели то, что было снизу, что мы пока что не могли заметить, а когда приблизились, смогли увидеть город, который стал для нас виден. Мы видели множество дальнейших зданий, множество приезжающих, как муравьи, машины, где в тех разных домах, в их малых окнах, был включен свет, когда издалека мы видели тысячу маленьких светящихся точек, много другого света, который и делал этот вид блестящим, ярким, и как ее блестящие глаза, которые по-настоящему без других иных линз смотрели на все это, этот вид был абсолютно прекрасным.

— Сколько сюда не иди, это место всегда будет хорошим обзором на город.

— И в праву… хорошее. — она восхищалась, забыв, насколько тут был прекрасный вид, что будто казалось, что это было все сзади, оказалась совсем в другом месте, где, по большой мере, был виден не сам город, а его огромный квартал, и кто знает, был ли он нашим или совсем другим, не предполагая этого. — Я даже не вспоминала о нем, когда последний раз я встретила тебя там.

— Я люблю здесь побывать, здесь ты не услышишь чужие голоса, да и тебя не смогут никак потревожить.

— Ты… ты не боишься, что однажды… ты… ты можешь…

— Нет. Не боюсь, что смогу случайно упасть. К сожалению, для такого случая не предусмотрено было такое, если это может с кем-то и когда-то случиться

— Мне бы твою храбрость. Ты вообще можешь представить, какая там высота?! Как две Эйфелевые башни!

— Сначала говорила про другой размер.

— Вот теперь столько!

— Преувеличиваешь.

— Тогда как одна Эйфелевая башня с половиной!

— Ну… Если упаду, то лететь мне вниз придется размером в одну Эйфелевую башню с половиной.

— Не говори такого, совсем чтоль сдурел?! А ну плюнь три раза, чтобы такое точно не случилось!

Слегка посмеявшись над этим, эта риторическая форма шутки не имела ее собственной доли, чтобы так шутить. На самом деле, расстояния между обрыва и низа составляло гораздо меньше, и если все-таки суметь упасть, то само падение будет идти меньше пятнадцати секунд. Такие выводы я давно запомнил, ни разу, в буквальном смысле слова, бесстрашно прыгая оттуда, где я каждый раз не встречал к лицу ту ждущую меня снизу землю, чтобы с помощью такого несчастного случая покинуть эти измерения, сделав это последний раз пару месяцев назад, больше не покидая этот повседневный мир, став ее повседневным человеком, у которого это вышло. Вышло сделать из такого индивида, как я, на вид обычного подростка, якобы являющимся внутри себя повседневной личностью.

Сказать бы так, как есть, все мои сверхъестественные интересы, то хобби, которое было со мной на протяжении всей Божьей жизни, я… я смог заморозить все такие планы, приостановить то, что будто было невозможно сделать, когда, сделав это, у меня оставалось ни одного увлечения, чтобы что-либо поделать, когда мне будет скучно… или когда я буду один. С этим ко мне пришло осенение, та секунду будущего, которого я посмотрел и увидел, как я буду проводить это время. И чтобы ничего больше насчет этого не сказать, чтобы ни одно слово про это больше не было сказано, для многих лучше без слов дать хорошим примером вспомнить, как мы начали долгожданные, превосходные, школьные… — такое перечисление попросту не нужно было, попросту без надобности, если можно просто сказать, что наконец началось наше летнее время. Наше свободное от всей учебы и не только время. Как пару дней назад для нас начались те самые летние каникулы.

…

На нас, на наше дальнее направление безысходного пути, дул темный и незамеченный нами ветерок, он швырял наши волосы так, как ему только хотелось, слегка приподнимая ее юбку-сарафан, быстро все возвращая все на прежний вид. Недавно, словно пару минут внимательного чтения назад, те минуты превратились в часы, как после нашей небольшой встречи, где Рикки не могла не перестать меня отпускать от счастья, что она долгое время обнимала меня, а я этому никак не возражал, обнимая ее тогда в ответ, что тот, кто должен был придать празднику новые очертания, а вышло так, что он все испортил, но, что бы не произошло, он все равно был важной чертой всего происходящего. Да, прошло больше одного часа, вот так быстро и вот так незаметно, как мы, частично, хотели больше не вспоминать то, что было за всем этим недалеким ним, до того, как придет новый час, час приготовленного сюрприза, как придет обычный вечерний час, все приближаясь к ночному — десятый час того вечера или ночи, где догадок будет больше, чем сам ответ, оставит вас в своем правильном выборе, перейдя за нее, все же был вечер.

Все шло быстрее некуда, быстрее, чем мы дважды сумели увидеть, как успели моргнуть, как этот уйдет… а я так и не подарил ей ничего. Я очень давно сказала, что день рождения — это повод радоваться, что он в такой именинный день проснулся в этот день и понял, что он еще жив, что этот день стал настоящим праздником, потому что именно в тот день он вышел на свет, издавая свои первые крики. Это был праздник, который не мог существовать без того, что является подарком, той личной благодарностью человеку, не забыв подарить ему простой на его же вкус желание, или сделать что-то большее, что точно не сможет его не удивить. И если предположить, что это не ему… а ей.

Это место, тот обрыв, к которому мы пришли, казался обычным местом, чтобы просто посидеть последние часы праздника, слушая тишину, продолжая рассказывать друг другу различные интересные или страшные истории, лежа на холодной зеленой траве. Это очень идеальная мысль, то, что мы по-настоящему любили… но не этого я хотел, если это был бы простой день. Я много еще могу это сказать, произнести, что день рождения — это не просто праздник, скажу также и то, что в нем должно быть каждый раз что-то удивительное, новое праздничное чудо. Чтобы оно явилось к нам, потому и осталось пару минут до того, как придет ровный час, описанный и рассказанный точно уже не просто так.

…

Тишина, где мы просто наблюдали всем тем, что было перед нами, стояв, где мы не сможем сесть или лечь, я прервал ее, как бесчеловечно она бы не казалась.

— Ты была права, Рикки. Я никак бы не смог учесть, что я мог бы закончить этот день с пустыми руками.

— В смысле права? Дурак ты, что меняешь мои слова совсем на другие.

— Про это я имел в виду. Я знаю тебя, кто хочет всегда меня отблагодарить, а я… был тем, кто никогда, какой бы это ни был для нас праздник, не смог оставить тебя без подарка.

— Я же говорила, что он больше мне не нужен, а ты, как могу снова увидеть, не можешь наконец уже перестать об этом не думать)

…

— Этого все равно мало.

…

Раскрывая свою прелестную улыбку… Рикки быстро ее убрала, так же, как и подняла тогда. Убрала, вместе с этим не поняла, о чем я говорил, и удивилась. То, что я для нее казался тем, что можно считать подарком, ничего мне не означало, я всегда был рядом с ней, и если я бы оказался у нее дома, познакомился бы с ее бабушкой, этот день не мог быть таким особенным и счастливым, когда все успело поменяться, что я не пришел, и через время мы находились вместе с ней на том нестрашном обрыве. Этого действительно мало, мало меня и моего жизненного значения, чтобы как-то поздравить ее, при этом поздравить с тем, с чем точно мне нужно ее поздравлять.

— Мы с тобой знакомы не так много, чтобы считать друг друга людьми, знающими всю жизнь. Наша дружба не может быстро закончиться, и когда-то суметь представить, что ее будто и не было, когда мы сумели провести столько, что ни один нормальный человек бы не смог.

— Ты хочешь сказать, что мы ненормальные?

— Можно и так нас назвать. Мы были необычными друг для друга.

— В каком-то смысле ненормальность отличалась от необычности.

— А я думаю, что это все лишь одна схожая формулировка.

— Ну да, одна более грубая, а вторая более симпатичнее выглядит.

— Тебе выбирать, как нас называть… только… только не это я хотел тебе сказать.

…

Сияв своей улыбкой, хоть и пару секунд назад убрав ее, она сумела снова ее показать… как также быстро, снова без принципов, убрать ее. Рикки, как удивилась тогда, пару секунд назад, начав разговор без нее, мгновенно вернула ее то удивление, которое повторилась. Оно было не простым, что-то давало ей легкое волнение моих слов, той паузы, которая происходила у нас, и длинных строк общения, внезапно прекращающаяся однажды.

— Хочу сказать, что мы… мы и в правду те, кто больше не сможет забыть друг друга и представить, что будто ничего этого не было. Мы необычные люди, такого ты никогда не сможешь увидеть, чтобы мы обращались друг с другом так, как никто другой, как многие попросту избегали таких ходов событий, но… мы не боялись и шли словно на риск наших возможностей. На самом деле, это довольно интересно понимать, что мы были с тобой две противоположности: ты несчастная девушка, которого погубило несчастье и неудача, а я… я был тем… как будто тем идеалом, умеющий все, о чем можно подумать, имеющий все достижения и умения на всем этом белом свете.

…

— Знаешь. — закончив первую мысль, я создал короткую молчаливую остановку, чтобы начать совсем другую, и более завершающий к последней части моих слов. — Я считаю, что твой день удался. Ты больше не грустная, больше не одинока и не готовая днями и ночами рыдать, насколько ты в этом мире неудачна. Твой день рождения, он все же удался… хоть я и его сумел успеть испортить.

— Он удался благодаря тебе, ты должен это уже наконец понять, что… что твоей вины никакой не было… и… и никогда не будет.

— Пусть будет по-твоему. В это время нам нет нужды спорить. Не случайно я выбрал это красивое местечко, не правда ли? Скоро будет десять часов вечера, и у меня запланирован для тебя тот самый ждущий неповторимости особенный подарок.

…

— З… запланирован… особенный…?

Находясь на месте, где будто не может что-то выбежать, прийти или появиться, неожиданного сюрприза она точно не ожидала, однако… ожидала… совсем другое. И вдруг, ее сердце, ее разрушенное и неумолимый внутренний мир… дал первый признак того, что он не был несокрушим, чтобы вот так просто умереть и перестать существовать. Что он был жив. Что-то могло в первый раз вздрогнуть, только наряду с этим оно быстро ушло, но могло еще вернуться, если Рикки начала бы понимать, к чему все шло. Такие слова… такое время… такое место…

Пока она не могла ничего с точностью себе сказать, она быстро на определенный миг перестала думать об этом, когда не увидела, как шаг за шагом, повернувшись к обрыву, я начал приближаться к нему, к ее острому и незащищенному краю, все дальше отдаляясь от нее, когда она больше не сделает ни шагу вперед… но никак не шагу назад.

— Вот ты можешь сказать мне, в чем суть обычного подарка? Как можно представить, обычная коробка, намотанная праздничной лентой, где внутри находится истинный подарок — не это ли считаешь ты обычной вещью, которая должна быть еще как праздничной? А я так не думаю. Не думаю, что дружбу можно отблагодарить этим, если мы говорим, кто мы друг для друга. Мы… оба… мы два человека, которых точно не назовешь, что прошли через легкий путь в своей жизни, и просто что-либо подарить тебе, сказав просто-напросто «спасибо»… для чего мы вообще дружим? Подарок… это что-то новое, новый луч в нашей жизни, отчего мы должны прийти в восторг, в восхищение нашей радости… и нашего счастья, что должно запомниться на веки вечные в нашей памяти и в нашем маленьком сердце. К черту уже эти приукрашенные слова, теперь моя очередь говорить то, что должно быть сказано именно тебе. Приятно было иметь честь с тобой всегда находиться, общаться и просто существовать, и я безусловно буду еще ждать, когда буду видеть, как наша жизнь становится только красивее и удивительнее. Особенно в ту праздничную минуту.

Не ожидая больше ни единой секунды, я снова повернулся обратной к ней и с улыбкой на лице, успев посмотреть на ее глаза, которые должны сейчас смотреть точно не на меня… я… наконец… без промедления… это… произнес:

— С днем рождения тебя, Рикки)

…

…

Вдруг… когда та минута прошла и на часах показалось ровно десять часов вечера, когда после моих слов не успела прийти тишина, как я был во всей темноте, среди всего необычного, среди темной глухости и невидимости, среди одинокого, безличного времени и глухого беззвучия, как то, что никогда к нам не приходило, как гром среди ясного неба… что-то появилось сзади меня. Оно было маленьким, поднималось все выше и выше, не понимая, что это могло быть… пока не проявился хлопок. А за ним тысячу ярких искр, что дало ей увидеть меня сквозь темноту. Они разлетелись на все стороны, за ним стремящиеся быстрым темпом ясный грохот, а через то незаконченное мгновение и множество других ярких красок, которые не останавливались, стали появляться совсем другие и более яркие, чем прошлые или оконченные. Тот долгожданный салют только начинался и не скоро сумеет закончиться. Он был масштабнее всего, что могли только запускать, масштабнее, чем простые потешные огни. Это была сказка, сияющая, блестящая магия праздничного вечера. И она продолжалась, и никто не мог ее остановить. Никто и никогда.

С каждым разом, все больше и больше освещая то, что никак не могло быть освещено, Рикки смотрела на него, видела это все невооруженными глазами, смотрела и даже не думала ни о чем, как видела, как он… он… он явился в ту подходящую минуту, как будто я успел сказать до него, как нежданно-негаданно пришло… и она поняла, что простым совпадением тут не было и не могло никак казаться. Это был самый лучший вид на него, тот салют словно был выпущен так, чтобы мы смогли увидеть все до малых его частей, он был так близок к нам, что будто он шел за моей спиной впритык, но, в то же время, он был так далек от нас. Словно неопределенное забвение нашей неопределенности.

Рикки не смотрела на меня, не могла убрать свой взгляд на эту красоту, пока я и то делал, как смотрел на смотрящую туда ее, я все же сам повернулся к тому, как сзади было ярко и громко, пока я сам этого не увидел. Не видел эту волшебную красоту, которая не останавливалась и которую я сумел сам увидеть. Салют разбегался по всему, что могло только разбегаться, то направо, то налево, то тысячи маленьких искр взорвутся в одном месте и сделают еще красивее этот эффект неожиданности и красоты. Он шел, шел, не прекращаясь, шел и шел, когда Рикки со своими открытыми глазами не начали бы не блестеть, как в них наполнялась вся неожиданность, вся ее красота и то, что это было перед ней, перед ее прекрасным и неповторимым сверканием ее искристых морских жемчужин.

— Да уж. Три часа конструкции ради одной минуты красоты.

…

— Как красиво.

Рикки ничего не произнесла, не произнесла те слова, которые являлись моими, такое ты нигде не сумеешь купить на обычных прилавках, такое не могло стоить простых денег, которые могут позволить себе люди, покупая обычный и простой салют. Та сумма всей стоимости только росла в ее мыслях, все больше и больше, все продолжаясь и продолжаясь, все не останавливаясь и останавливаясь, перед ними, перед мыслями, не заканчивались тысячи огней, будто празднуя совсем другой всемирный праздник, он не прекращался, когда обычный бы прекратился и больше никем бы не вспоминался. Кроме нас, кроме нас двоих, на него смотрели не одно тысячное количество людей, кто не знал, откуда он, почему он, для чего был выпущен и что же за сегодня был праздник такой, чтобы он был таким особенным и грандиозным.

Реализовав такое необъяснимое чудо, я понял, как это было сложно, что, чтобы сделать это, нужно было потратить не только много денег… но то самое большое время, которое было неожиданно много, чтобы позже, осознав это, не сказать тогда Рикке, почему я по-настоящему не смогу прийти к ней, когда все время я занимался именно этим. Трудно было обо всем договориться, договориться с теми, кто дал мне возможность применить этот салют перед множественными домами вверх, договориться со многими, чтобы те не могли беспокоиться по поводу этого, где в конечном счете я получил право на выставление и использование в назначенное время, которое точно было подходящим, тысячу фейерверков, объединенные в один большой, долгий, немалый и восхитительный салют.

Что еще можно сказать, что сама Рикки не ожидала от меня такого, любой бы подарок… любые бы слова или вместе с ним содействия, имевшее малый характер… — но несомненно только не это. То, как обычный выпущенный салют стал самым большим, которая она могла только видеть, еще не понимая, что он был выпущен только для одной прекрасной моей любви. Такая работа не могла отнять малое время… и спустя нескольких минут чудесного и превосходного удивления и замечательного ошеломления... Рикки вместе со мной поняла, почему я все-таки не смог к ней прийти.

Последние искры стали пролетать над ней, над всеми нами, чтобы уже видеть, как скоро он закончится, так и не поняв, для кого он был. Я не скажу, для кого, никому не смогу это сказать, произнести, дать намек или указать пальцем на него, ни одного слова не смогу произнести, ведь скажу их не я, никто их не скажет… если оно само не появится. Когда взорвался очередной сверкающий хлопок… все остановилось. Салют прикатился. Будто бы. Если бы это так. Если бы не эти три секунды. А после них еще один, который взорвался медленнее всех, медленно летя наверх… резко взорвался. И там появилась надпись. А когда она исчезла. Появилось завершающее, которое и раскроет ответ, что такое настоящий подарок, который мог бы подарить человек, казавшийся простым другом.

«Для того, кто всегда имеет шанс получить большего»

…

«Все для тебя, моя Рикки»

…

…

…

— Рикки?

— Кто это?

— Не припомню, чтобы у нас была бы девушка с таким именем.

— Кто-то может знать, про кого там было написано?

— Нет. Не знаю.

— Рикки… Рикки… эх… у меня нет догадок, кто это.

…

…

…

Конец. Порой не хочется, чтобы он приходил, но для такого случая ничего нельзя с этим поделать. Он кончился. Послышался последний салютный звон, как вернулась та тишина, показались последние яркие вспышки, как вернулась та темнота. Больше не было так громко и больше было так светло. Все пришло к тому, как было пару праздничных минут назад. С случайным совпадением, еще вчера оповещая это, вчера тогда нам говоря, и точно тогда вчера зная, однако сейчас не вспомнив об этом, как целый день ждал этого, чтобы на нас начали капать первые капли малого дождя, затем еще, еще, затем все больше и больше, когда он не начался. Не начался вечерний, начинающий для будущей ночи дождь.

— Ну и ну. Как же не вовремя. Все только испортил.

Ничего не говоря про сам подарок, который был очаровательнее всего, первое слово об этом произнесла именно не я, кто бы мог подумать. Не я вспомнил, что сейчас вообще произошло, а тот, для кого он был назначен. Первые свои слова после всего, что сейчас перед ней показалось, и вспыхнуло множество раз, с оставшимся ошеломлением прокричала сама именинница Рикки.

— Б… боже мой!!! Ты… ты серьезно сделал это ради… ради меня…?!!!

— День рождения ведь? Или он был слишком предсказуем?

— Ты еще имеешь при себе сомнения?!!! Да как вообще можно?!!! Да кто же додумается потратить бог его знает сколько денег для этого?!!!

— Видишь, кто-то додумался.

— Я даже не могу сказать, каким ты был дураком… ты… ты!!! — она точно хотела назвать меня чем-то другим, кроме самим дураком, но так и ничего не придумала, чтобы не обидеть меня. — Мне и обычных пожеланий от тебя было достаточно, а ты… ты…!!!

— А я отличился от всех, сделав то, что ты никак не сможешь сейчас описать.

— Я даже… даже не хочу знать цену, сколько мне нужно пахать или продаться тебе в рабство, чтобы вернуть все…

— М… мы не в Средневековье живем.

— Вот сейчас снова начнем!!! У меня… у меня нет других вариантов, как тебе отблагодарить тебя за это, когда ты только и делаешь, как увеличиваешь этот чертов список!!!

— У тебя ничего не получится, дуреха ты моя. Подарок не имеет доступности возврата) Ты хоть скажи, понравилось ли тебе и ожидала лучше?

— Ты точно издеваешься надо мной… ты… ты же сам знаешь, что я сойду с ума, и ты будешь еще прикалываться!!!

Она, кроме моего хихиканья, а позже небольшого смеха, ничего больше не услышала, да и сама она не то что ждала, но и невыносимо ждала, чтобы я ответил ей. Такое придумать, приготовить, а самое главное, подготовить, только я один был удивлен, как за один день у меня все получилось, когда Рикки понимала совсем другое, сколько большого времени и таких же сил мне потребовалось, чтобы все это без проблем и ошибок совершить.

— Ты… ты из-за этого не пришел…? Только… только из-за этого? Я… я не хочу никак портить твой подарок, пойми меня правильно, лучшее, что ты и так мог мне сделать… это… это просто прийти, а не тратить черт знает сколько сил и денег, чтобы устроить среди летнего вечера яркое шоу! Твой… твой приход был дороже, чем это. Я… я… я… чуть не…

— Знаю. Это я во всем виноват. Потому он предназначен, чтобы ты меня все же смогла меня наконец просить. Теперь мир и дружба?

Что бы она не говорила, я как будто уходил от ее вопроса, что она прекрасно видела.

— Д-дурак. Ты ни черта не слушаешь.

От такого сюрприза она еще долго могла говорить мне, какой он был прелестным, пока я не оставался лишь на одном. На одной вещью, которая не была тем подарком, который должен был в ее руках. Не долго ожидая, когда дождь сможет однажды усилиться, я не долго ждал того, чтобы сказать слова, которых она не ждала.

…

— Это еще не все.

Рикки, услышав это, точно не была готова ожидать, что я сделаю что-то еще грандиозного. К счастью, больше такого не будет, когда, повернувшись назад, наклонившись вниз, она смогла сейчас увидеть, что за мной, куда я полез, что-то было, но что — она не знала. После такого подарка, который и казался тем самым сюрпризом, который был самым главным, Рикки не могла подумать, что там могло быть, только ей этого не надо. Взяв это, я встал и снова посмотрел на нее с улыбкой, не долго скрывая от нее то, что было сейчас у меня в руках, — это был простой шоколадный торт, который она больше всех любила и точно обожала. Посмотрев сам на него, на сам большой глазурный деликатес, что от него осталось, было видно, как он сумел пострадать, как он безоговорочно не выжил до этого момента подачи, слегка был не тем, что я покупал за большую сумму.

— Ну… как полагаю, самое главное не вид, а вкус.

— Ты… ты еще торт принес сюда?! — она точно была удивлена к этому.

— Не принес — а аккуратно взял с собой.

— К-когда ты вообще успел?! — прогуливаясь тогда вдвоем, она не видела в моих руках ничего или того, что могло быть размером в тот торт, что для нее это останется вечной загадкой.

— Думаю, несмотря на дождь, тебе не стоит возмущаться и портить хороший момент, чтобы отведать его… и не забыть сделать самое главное в таком великом празднике.

Даже так, даже если забыть, сколько времени было потрачено на то, чтобы осуществить все этот сверкающий подарок, увидев его своими прекрасными глазами, некоторое долгое время было также потрачено на сам торт, который точно должен был быть самым вкусным, самым прелестным тортом, который она когда-либо ела в своей жизни. И выбор был прост, когда я его все же смог найти — из натурального редкого шоколада прага, где внутри расположилась малиновое повидло из высшего сорта ягод. Я точно потратил деньги не зря, зная, каким он обязан быть вкусным, не думая о том, как он сейчас начал выглядеть. Как и с бабушкой, наши мысли были идентичны, когда как и на ее торте, как и на моем, находилось всего лишь две свечи — один и пять, делающие лишь одно число — пятнадцать. Имея в своем кармане зажигалку, никогда не находящаяся там всегда, только для этого особенного события, она легко подожгла их, те самые свечи, сквозь дождь, прятав их и сам торт той крышкой от самой упаковки, где уже ничто не могло их погасить, если не только сама она. Стоящая возле меня счастливая именинница.

— Тебе всего лишь исполнилось пятнадцать лет, а столько уже успела пережить. Я рад, что ты продолжаешь справляться с ними, со всеми своими проблемами жизни, что бы с тобой ни случилось. Потому только ты имеешь право их задуть. Их до единой. Но сначала тебе нужно загадать свое желание, которое точно сбудется, ведь я это несомненно могу гарантировать.

Она посмотрела на меня, посмотрела на торт, где ей было все равно, какой он и почему он такой был сломанный. Рикки не могла поверить, душевно, используя свою душу, осознать, что сейчас, стояв возле меня, слегка приблизиться ко мне, забыв обо всех своих страхах, опровергнуть мои сомнения, что она сможет сделать тот шаг вперед, чтобы суметь понять, что сейчас снова происходило, посмотрев не на меня, а на мои глаза, в которых она долгое время, долгие дни и месяцы не видеть в них собственного безличия, будто все успело поменяться.

— Ты не торопись с ним, мы никуда не сможем вот так быстро деться. Это твой шанс. Шанс его загадать и сделать так, чтобы он смог к тебе прийти.

Она продолжала стоять возле меня и возле торта, где те свечи светили ее личико, которое становилось мокрым из-за небольшого дождя, где будто придет ветерок и сама сдует их, что мне этого никак не хотелось, и, наверное, как и самой Рикки. Она все же закрыла свои глазки, слыша тишину, я специально ничего не говорил, дал ей подумать обо всем, что она могла либо желать, либо верить, чтобы это к ней пришло, слыша, как многие капли дождя попадали по пластиковой крышке, получая при этом громкий для такого дождливого шума звук, она не стояла вечность около него… как легко открыла их, открыла свои изумительные зрачки, которые показывали ее совсем другую Рикки — настоящую и прекрасную. И открыла она их не просто так. Больше не ожидая секунды, она сделала глубокий вдох, а затем и выдох. Она сделала это. Наконец... Рикки их задула.

Пытаясь ей похлопать, сделать праздничную обстановку, чтобы поздравить ее с этим и будущим желанием, которое обязательно сбудется и придет к ней, я чуть не уронил тот торт, где даже сама Рикки сумела вздрогнуть, если бы он смог упасть. Благо я не сделал этого, отчего, вместе поняв, что сейчас могло бы произойти, мы стали слышать друг от друга начавшиеся издаваться тихие хихиканья, которые перешли на искренний смех.

— У тебя точно руки-крюки, что не от нужного места появились!)

От таких слов, сказанные мне, от своего шуточного значения и собственного выражения она стала сильнее смеяться, чуть сама не упала при этом на пол, на мокрую землю, что дало мне вместе с ней усилить хохот. Это было действительное очертания того, чтобы сделать это, чтобы даже не стараться такого добиться, наш смех сам пришел к нам, и никто не старался его выдавить. Мы действительно не могли остановиться.

Будто изгнав все из нашей души, все-таки для всего есть конец, и мы прекратили смеяться, выпустив весь смех наружу, а вместе с ним прекратилась наша смешная радость, где осталось только обычный. И все шло к тому, чтобы снова подумать о том сюрпризе, где не будет такого яростного и шокирующего шока, кроме как спокойное ошеломление.

— Твой… твой подарок… я… я не могу поверить… — Рикки не могла забыть о том салюте, о котором она никогда не забудет, что было сделано для такой именинницы, как она.

— Да. Он был прекрасным.

— Не показалось ли мне, что там было написано… мое…

— Я потратил столько времени, чтобы ты не увидела, что там было написано?

— Ну простите! И вообще, я просто перепроверила, мало ли я увидела не то, что ты хотел.

— Там не было ничего другого, как твое имя. У тебя же день рождения, только у одной Рикки — и это ты.

— Прямо на весь город… — она слегка смутилась. — А… что… что если они узнают, что та Рикки… эт… это я…?!

— Тебя еще бы найти. — я дал ей своей свободной рукой щелбан. — Да и к тому же ты ничего плохого не сделала, чтобы бояться этого.

Долго не держа торт, я аккуратно положил его обратно, где ни одна капля не попадет внутрь. У меня действительно все получилось, и салют, и торт, и те свечки, которые успешно были сдуты Рикки… я… сделал истинный подарок, который не мог простым… но… к сожалению… каким бы он не был истинным или особенным… это был не он. Не этот салют и не этот торт. Он не мог быть им, если в подарке заключалось то, что больше всего мне нужно было для этого постараться. Когда она не была готова, чтобы я что-то смог сейчас ей сказать, я это сказал.

— Я знаю, что ты всегда чувствовала… они всегда были с тобой, как бы ты не старалась от них убежать, они преследовали тебя. Грусть, тоска и одиночество. Знаешь, Рикки, все это больше не имеет смысла, не этим я хотел показать свое истинное дружелюбие к тебе. К сожалению, я не был создан, чтобы сделать этот мир чудесным, но я сумел сделать счастливую девушку поистине счастливой. Я многое попрошу от тебя, потому начну с того, что я хочу… чтобы… чтобы ты приняла мой настоящий подарок, который предназначен только тебе. Тому, кто заслуживает взять его прямо сейчас и больше уже никогда.

Имея сейчас, как и несколько часов назад, имея ту частицу современного времени, я отважно достал из себя, скрывая это от нее с самого начала нашей вечерней прогулки, я протянул руку, где на ней была не особо тонкая прямоугольная коробка, завязанная золотистым бантиком, по которому начали течь мелкие капли дождя за каплей, но той коробке было все равно. Подарок смотрел только на нее, на того, для кого он был рассчитан. На ту именинницу, которая заслуживает его. На ту девушку, которая сумеет ее открыть.

— Прошу, возьми его. Ради друга, как ты бы сейчас не отказывалась от него, сделай это ради собственного него. Ради того друга, который хочет, чтобы ты его взяла.

…

— Эт… это серьезно все мне…?

— Нет. Не тебе. А так обычной коробки тебе будет достаточно.

• • •

Выдуманная тишина, где Рикки сразу поняла, что я испортил такой серьезный момент своей издевательской над ней шутки.

— Ну дурак! Мог бы сделать исключение сегодня! А ты…!!! — она хотела, чтобы я не обращал ее глупость, которую она сама полюбила показывать, чтобы видеть меня самим другим.

— Ладно. Так уж и быть. Ничего не имею против твоего дня. Да будет так, как ты просишь. Да. Рикки. Это твой день. Все это только лишь тебе и больше никому. И я хочу, чтобы ты наконец взяла его.

…

Ее ручки все ближе приближались в мою сторону, направлялись к ее настоящему подарку, чтобы тысячу раз суметь посмотреть на нее, посмотреть на ту загадочную коробку и на ее размер, чтобы так и не понять, что там могло бы находиться грандиозного, и взяться за нее, где я отпустил свои руки, и теперь она держала ее, ту коробку, держала его, тот подарок, а не я, кто больше не дотронется до него. Теперь уже не я. Уже никогда.

— Безусловно, что бы я тебе не подарил, ты точно хочешь узнать, что там может находиться внутри. Верно понимаю?

— А… а ты… ты скажешь…?

— Я могу сделать это, я могу сказать тебе, что там… но это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы ты сама узнала, что там и что бы с тобой не случилось, я хочу, чтобы вместе с этим ты выполнила мою последнюю просьбу.

— П… последнюю…?

— Да. Она уже последняя. И прошу тебя, чтобы ты сделала это.

— И… чт… что это за просьба…?

…

— Я так рад, что ты готова к ней. Всегда готова услышать это и сделать. Я хочу… хочу, чтобы ты открыла его дома. Я хочу, чтобы ты смогла найти ту свободную минутку, чтобы прийти в свою комнату, лечь и открыть его. Сделай все так, как было сказано, и однажды, когда это сможет прийти, ты также сможешь понять, зачем я тебя попросил об этом.

Лишь сказав это прямо сейчас, не позже, не раньше, мои слова стали еще серьезнее, когда после них сам дождь, который оставался не так уж и сильным, смог усилиться перед нашими глазами. Он не стал простым дождем, таким, какие всегда шли. Если он усилился, то это уже не дождь. Начался сильнейший ливень, который больше не щадил нас, который прогонял нас отсюда, обычных смертных… но не того, кто им не являлся.

— Видишь, даже Бог дождя направляет тебя к моим словам. Я больше ничего не скажу такого, как то, как твоя судьба зовет тебя к своей настоящей истине. Как бы она тебя не любила, как бы она тебя не ненавидела, она уже ничего не сможет сделать плохого, если ты послушаешь ее сейчас. И больше никогда. Тебе пора поскорее домой, простудишься еще. Сама знаешь, как я не хочу этого.

— А… а ты…?

— Можешь обо мне даже не думать. Он сумеет благословить меня. Давно, как уже благословил. Тогда я согласился без отказа помочь тебе… во что бы то мне это ни стало, сделать так, чтобы ты была счастлива… — это было на самом было трудно, я боялся подвести тебя, но теперь все это не имеет никакого смысла. Ты должна вернуться домой, чтобы открыть его. То, что ты должна сделать. Сделать также, как и я. Сделай это… во что бы то тебе это ни стало.

…

Последнее желание, которое сможет ко мне прийти, придет, как и то, что я окажусь тут один посреди всего: посреди пустоты и ливня, не переставая каждую секунду усиливаться. Мы оба уже промокли, что тут уже поделаем, это была моя вина, что не сумел четко за этим проследить, что Рикки могла в любой момент своего несильного организма простудиться и позже серьезно заболеть. Я все успел сказать, к счастью, это было завершение моей речи, к которой я никогда не готовился, и мало ли буду однажды готовиться, чтобы сказать ей все то, что не будет когда-либо заготовлено. Я сделал свое настоящее дело, теперь осталось дело за ней. Как бы ни было мне грустно, я больше не скажу ей за сегодня слово — это был конец. Конец, как попрощаться, и увидеться на новом дне, не зная, как мы сможем к нему адаптироваться, привыкнуть… и принять. Теперь все завершало ее голосом, как она поступит, где казалось, что у нее было всего лишь одно решение, но боже мой, даже так можно было ошибиться, когда у нее было необъяснимое количество выбора, чтобы завершить этот день по-другому, как бы она могла только завершить. Завершить что-то старое и сделать вместе с этим этот конец по-настоящему счастливым моментом в своей будущей и, самое главное… счастливой жизни, которая в глубине души не сможет оставить ее прежней. Оставить в себе прежнюю себя. Оставить прежнюю Рикки.

…

…

…

— Хорошо. Я… я сделаю это. Если ты так сильно этого хочешь… сделаю… во… во что бы то мне это ни стало. Ты… ты же это хотел услышать от меня…? Теперь точно услышал…)

…

…

…

— Во… что бы… то мне это… ни стало…)

…

…

…

Эти слова напомнили мне что-то, но я не успел ничего сделать, как Рикки, не поворачиваясь в противоположное направление, сделала несколько маленьких шагов назад, как тут же повернулась к тому выходу из обрыва, откуда мы сюда пришли… и больше ничего не сказала, не издала никакого звука… как побежала. Побежала, это слово никак не изменило значение, Рикки… Рикки… Рикки без замедления, никак не подумав, чтобы сделать иначе… просто начала бежать. Она быстро покинула меня, который не сдвинулся с места, когда на меня продолжал капать тот самый дождь, да какой уже он, на меня лился тот самый ливень, когда я никак не пытался от него уйти, а просто смотрел, как пару секунд назад, как несколько мгновений тому назад… передо мной стояла она, вся счастливая… а теперь ее нет. Не было того, для кого я был уже не просто друг. Уже не был простым другом.

Рикки очень сильно хотела узнать, что за там, что в том подарке, не представляя, насколько он может быть единственным, что может ей дать то, что тогда она услышала, что тогда я ей сказал, и что я смог произнести, что может ей, черт побери, получить. Там лежало то, что она давно искала, не только подарок, но и то, что даст ей стать счастливой. Она не могла ни одну свою мысль найти совсем другой ответ, который мог быть идеальнее другого, как найти его, любой ценой, найти этот ответ, сама не зная, почему, почему она не могла сделать что-то другое, она… она взяла его, взяла тот подарок… не сделав ни одного лишнего шага, ни одного лишнего движения, как мгновение своей судьбы побежала. Побежала, пока что не зная, каким образом, не понимая, как она сможет вернуться быстрее домой, только… только это ее никак не волновало, не волновало, насколько это может стать сейчас сложно, страшно, мокро, она не думала об этом, если было сложно, если это было настолько трудно подумать и не сдаться — это значило для нее, что это было невозможным, что она может оказаться в тупике. Рикки за один точно неслучайный миг вышла из того ограждения, вышла к дороге и побежала. Побежала так, как бежала тогда. На них, на тех дорогах, на которых не было другого выбора, как бежать, успели появиться лужи, становящиеся только больше, если она думала, как их обойти — Рикки и не думала, как будто, не видя их, проходила сквозь них, не чувствовала ничего: ни тех уже мокрых и холодных ног, ни того, чтобы это почувствовать.

Она бежала, бежала, как могла, бежала, бежала и бежала, бежала и думала лишь о том, что она сейчас, в этом не поздний час чувствовала. Она бежала, бежала, как только могла, бежала и изо всех своих последних сил не хотела останавливаться, все больше и больше не прекращая думать, из-за чего ее сердце начало сильно стучаться. Бежала, пугая прохожих, тех, кто еще решился выйти в такую погоду, взяв с собой зонты или раньше имели их, идя поскорее домой, чтобы не обмокнуть, были ошарашены, когда мимо них пролетала как быстровозрастающая в движении только вперед ракета, девушка, чуть не упав в лужу, когда ей нужно было повернуть, Рикки быстро встала и продолжила бежать. Это чувство, что-то входило в ее сердце, не было от бега, это не было адреналином или другим чувством, как что-то, что давно в ней находилось, как то некое осознание или то чувство, которое неожиданно раскрылось перед ней, которое не успело раскрыться, если она будет лишь о другом, кроме того, как добежать до дома. Все же, слегка замедлившись, она остановилась, чтобы быстро набраться новых сил и снова побежать, ни о чем не думая, как ее ритм изменился, не прекращала чувствовать, как ливень только и делал, как увеличивался, как он не щадил ее: до последней кожицы искупал ее своими дождевыми каплями, падающие за раз вместе с этим на пол, Рикки не сдавалась, отдав себе некоторое время, она быстро воспользовалась своими полученными малым количеством сил, чтобы использовать их на максимум, лишь успеть до дома, лишь бы добежать… лишь бы не сдаться, когда она была так близка.

То чувство, я это скажу еще много раз, и никто мне это не запретит, оно приходило только находясь со своими мыслями, которые не думали о празднике, не о прошлом, Рикки не думала о том, который произошел, не думала ни о чем, но все равно это чувствовала. Чувствовала, что что-то стало для нее особеннее, и лишь дав своему мозгу одну мысль, дав своему мозгу подумать о том, о ком она больше всего думала… оно и дало ей ответ. То чувство приходило именно с мыслью обо мне, то чувство, что она никогда не чувствовала, когда всегда находилась с тем другом, с кем жизнь была бы совсем другой, если не со мной, только и делало, что усиливалось, когда она все поняла… но точно не до конца. Ее сердце продолжало биться из-за него, неизвестного чего подобного явления, когда она сумела многое еще не понять, когда оно не переставало являться закрытым царством для того, чтобы что-то там поменялось.

Ей пришлось пробежать очень много, пробежать больше количественных километров, когда-либо сумев столько пробежать, для нее осталась всего лишь одна дорожка, где она больше не желала собственных сил, которая сумела не только истратить, но и полностью их уничтожить, чтобы она добежала до финишной прямой. Начав тяжело дышать, она долго восстанавливала воздух, который попадал в легкие, посмотрев на все карманы, Рикки сознательно поняла, что не брала с собой ключи, не думая о том, что смогла их потерять, вспомнив, как они продолжали лежать на той кошелке. Потому у нее не было лучшего выбора, у нее не было другого-либо оставшегося выбора, как начать безостановочно нажимать на дверной кнопку, никак не принимая, что он мог бы сломаться.

Продолжая сидеть на том стуле, в котором она просидела в своих раздумьях, потратив больше на маленький сон, успев закрыть за ней дверь, которая обещала ей прийти в целости и сохранности, ее бабушка незамедлительно услышала, как мелодия, произносящаяся возле входной двери, начала без остановки произноситься, как кто-то раз за разом своих намерений и сил нажимал на нее, прося быстрее открыть эту чертову дверь. Спокойно встав, пока что сама не понимая, кто это мог быть, если не Рикки, медленно, где она не могла сделать такие быстрые действия в таком пожилом возрасте, открыла наконец замок, сумев два раза повернуть его, чтобы то, что активировало его, освободить и сделать дверь открытой. И только взяв ее за ручку и только открыв дверь, первое, что она могла увидеть, это за секунду мокрую Рикки, которая еле-еле как дышала, собрав за это время ожидания пару новых вдохов в легкие, тут же вошла домой и, не дожидаясь попросту ничего, направилась к своей комнате.

— Бабуль, я дома…!!!

Она так и не смогла посмотреть на нее и сказать это в лицо, посмотреть и сказать в ее сторону, чтобы она, ее бабушка, смогла увидеть свою внучку… которую больше не увидела. Рикки быстро исчезла из ее поля зрения, как лишь своим неожиданным приходом испугала ее, ни на одну секунду не останавливалась, чтобы перестать бежать, даже не осознавая, что уже пришла. Открыв дверь в свою комнату, вся мокрая, разбросав все, что можно только было, не успев даже снять свою обувь, которая уже лежала на ее полу, делая его постепенно мокрым, это не могло ее сейчас волновать, и позже, наверное, тоже, да и сейчас не может стать известным, когда она сможет это понять, как ее сердце не переставало сильно биться от того, чтобы наконец, спустя своих догадок, мыслей, которые все-таки пришли к ней, это понять, почему так все было.

То чувство осталось прежним, хоть она смогла слегка узнать причину, она не могла понять, почему оно продолжалось, когда она уже находилась дома, а я там, на том обрыве, не переживая за меня, что я мог там остаться под тысячами капающих на меня капель в секунду, думая о том, что я ее просил, меня уже не было рядом, чтобы оно, то чувство, могло прекратиться. То понимание, которое пока что к ней не приходило. Понимаем, кто я такой и каким был все-таки я для нее другом, из-за которого давало сердцу стучать еще сильнее, давая ей большую подсказку, чтобы получить саму разгадку. И она находилась перед ней, что она держала в своих руках, чтобы вместе со своей мокрой одеждой, вместе с мокрым сарафаном плюхнуться на кровать, положив вместе со всеми значениями то, что уже она не держала.

Она выполнила мою просьбу, выполнив не так, как я планировал, чтобы она неожиданно сможет побежать, ломая все мои предыдущие мысли о том, как она смогла бы вернуться домой, которая словно сама того не понимала, что она сама не планировала это… но все же это сделала. Та коробка, все еще не открытая и завязанная тем бантиком, которую она не имела право для себя открыть, если не сможет сделать так, как я хотел. Рикки это сделала, смогла осознать, что только сумела натворить, когда вернулась домой, только уже не было изменить… когда… когда она нашла ту минутку, чтобы лечь на свою кровать, быть в мыслях о подарке… и просто его открыть. Теперь она точно все сделала, сделала то, что не могла любыми способами испортить или как-то меня подвезти и разочаровать. Разочаровать собственного друга.

Успокоившись, когда ее внутренний покой нельзя было остановить, он остановил внешнюю себя, которая управляла всем, что только видела сейчас, Рикки поднять свои руки, одну начав держать коробку, а другой развязывать его. У нее получилось это с первого раза, получилось легче простого потянуть за него, за тот верхний бант, как он сам развязался, также быстро развязал всю праздничную упаковку, оставив ее, саму коробку и той части, которая даст Рикке открыть то, что там внутри находилось. Перед ней осталась маленькая вещь, которая все еще не была открыта, которая будто просила ее сделать это. Она прошла через такой путь, добежала домой, не веря, что у нее это сможет получиться, как это у нее получилось, сделав все необходимое, что должна была сделать… потому она не долго ждала этого, не ждала другой секунды, как сделать это. В конце концов, открыть его.

…

…

Открыв, говоря там давно-давно про однотипные подарки, первое, что она увидела, смогла своими непостижимыми красотой глазами взглянуть, — это и есть незначительный подарок, который передался ей как вещь, которая останется с ней навсегда. Этот подарок был одним из двух вещей, что там могло лежать, пока оно было снизу, то, что она взяла в свою руку, никак не сумело ее огорчить или обидеть. И этим подарком, который был выбран и куплен лишь для нее, ради того, чтобы она их носила, стали сверкающие лазурным бриллиантом и собственным запечатанным счастьем и красоты небольшие сережки — в цвет ее прекрасных голубых глаз, где главной особенностью и символом их главной красоты стал неповторимый ноль целых и шести равному карату блистательности и истинности ничто другое, как алмаз. Но правда ли это, правда ли то, что, смотря на него со всех ракурсов, переливавшиеся из одного кристального тона на другой, сияние, шедшее от них, от тех сережках... был настоящим? Не разглашая никаких подробностей, никакой шестизначной суммированной информацией, я могу только уверять, что это точно стоило того, чтобы потратить немалое количество денег. Вот что я подарил ей. Настоящее сокровище, содержащее кристально бриллиантовый алмаз, которое она всегда будет носить как напоминание ее прекрасных глаз.

Рикки не могла поверить, что эта новая драгоценность стала под ее величием, такой подарок для нее казалось дорогой вещью, где она больше не могла мне отказать. Та шокированность не давала ей принять все, как есть, но… не зная, почему, почему она могла вот так легко принять мой подарок, она… она спокойно улыбнулась ему, не доказывая себе, также не уверяя, что такой дорогостоящей красоты она никогда не могла себе в жизни позволить, хоть и не понимала, как она могла в ту минуту его принять до конца. И без сожаления навсегда.

То другое от предыдущих истин понимание, что она пробежала столько времени, пробежала сквозь такое расстояние от обрыва до ее дома… чтобы увидеть, насколько они те сережки были прекраснее всего, что я мог только подарить, дали ей спокойно выдохнуть, что точно не зря. Но его было не нужно, чтобы еще не увидеть перед тем, как что-то уже начать понимать. Это не было основным подарком, только безумец сможет потратить столько денег, столько сил и стараний… чтобы в конечном счете признать самому себе, что это было не тем, что может дать ей истинное счастье, которое я хотел ей подарить, и она его получит. Рикки сама чувствовала это, чувствовала, что это было не все, что этот подарок не означал для меня то, что может таить в себе ее собственное счастье, ведь ее глаза, ее неповторимый никакими чувствами взгляд, как само ее божественное тело… повернулось к той коробке, где, достав то, что казалось настоящим подарком, спрятанная сквозь мягкие волокна защитной поверхности, защищавшие от царапин драгоценный подарок… она увидела, как внутри той коробки, кроме самих сережек… находился обычный по размеру конверт. Письмо, оставленное вместе с тем, что казалось подарком, а что казалось для меня небольшим сюрпризом перед тем, чтобы она смогла открыть мой истинный подарок. Открыв его… Рикки увидела, что, наконец, я мог назвать истинным значением моего подарка, спустя столько времени, которое точно прошло не просто так, в том конверте… в том письме… было запечатано то, что ей необходимо освободить, чтобы он, ставший свободный ангел, подлетел бы с маленькой красной капсулой в форме сердца к ней… и подарил ей счастье, которое она давно потеряла, но сумел сохраниться. Ее автор, автор такого творения, кто запечатал того маленького ангела, летевший все это время к ней, был одним из немногих, кто мог хранить в себе истинное и небесное покровительство своей жизни. Его имя. Кайоши. Это был Танака Кайоши. Она это понимала, что оно не случайно туда попало, развернув его, который был аккуратно сложен, она увидела мое личное, не имеющее никаких границ размера послание, которое я от своей мертвой души, от своего безличного, однако искреннего сердца хотел, чтобы она смогла его прочитать. Собственным внутренним голоском. И только она, только Рикки смогла увидеть мой посыл, смогла взять мое письмо двумя руками, убедиться, что она нашла начало моих слов, и больше ничего не ждать, больше ничего не произти, как начать его читать. Тем самым собственным внутренним голоском.

…

…

…

< … >

«Это поздравительное письмо я хочу посвятить человеку, чье имя не могло не стать для меня символом дружбы, чем-то особенным и лучшим, все, что тут будет написано, будет посвящено только тебе, Накано Рикки. Сегодня у тебя день рождения, незабываемый день, полон новых впечатлений, собственных подарков и лучшего веселья. День рождения - это не просто праздник, наши истории принципиальны, мы были обычными детьми, кто еще познавал этот жесткий мир, и радовались всему, что нас окружало и что перед нами незаметно росло. И тогда, к глубокому прискорбному часу, нашему истинному счастью не суждено было долго жить, как мы бы не хотели вернуть его, оно смогло в нас оборваться. И наша жизнь никогда не сможет уже остаться прежней. Мы смогли преодолеть ту боль, которая вонзилась в нас… это не просто для меня судьба встретить тебя, это и есть та долгожданная настоящая дружба, которую я всю жизнь мечтал найти и никогда не забыть. И оно пришло.

Я был далек от мира, я воспитывался в трудной среде обитания, моя жизнь была страданием всего, что могло успеть произойти со мной. Увидеть, как перед твоими глазами убивали родителей, как перед тобой лежала еще живая собственная родная мать, которая не успело сказать последнее слово… как покинуть этот мир. … Ты прости меня, что я это тебе говорю, но ты должна понять, что тогда ко мне много раз приходили мысли, где я не мог понять, как я смог справиться со всем этим и не смог умереть от настоль большого одиночества. Я не имел тогда никого. Ни друзей. Ни родных. Ни одной живой души, которая могла бы мне помочь выжить. Я был один, у меня не было детского счастья, который мог бы получить каждый ребенок, да и жизнь моя не имела никакого значения, каким бы я отважным и сильным для всех не казался. Тогда я успел потерять свой смысл жизни. Когда ко мне пришел другой.

Оказавшись здесь, в том мире, где я больше не ждал ничего, передо мной находились восемь миллионов человек, такие же живые существа, как я, более миллиона с моим приблизительным возрастом. Для меня было трудно привыкнуть ко всему новому, моя жизнь будто началась с нового листа, но как будто эта боль осталась во мне и не могла оставить меня в покое. Я помню все, как ты говорила тогда, как невозможно забыть все, что уже успело произойти в этой школе. Знаешь, я никогда не думал, что могло бы тогда со мной случиться, если бы я не протянул тебе однажды свою руку дружбы, впервые за большие годы горя сумев преподнести на своем лице кому-то свою искреннюю улыбку. Нельзя забыть, что тогда изменило меня, но можно всегда помнить, кто это был. Меня изменил именно ты, Рикки. Как истинный для моей жизни человек.

Для меня друзья: простые или особенные, для меня это все неважно, когда он всегда будет рядом с тобой и готов радовать тебя днями и великими ночами. С тобой я сумел вспомнить, что такое радость, что такое то удовольствие и развлечение, которое я мог получить в то время, когда я был еще счастлив до всего этого, — может, и поздно это говорить, но спасибо тебе, Рикки, спасибо тебе за все, что ты сделала мне. Спасибо, что не оставляла меня тогда каждый раз одного, когда у тебя была возможность не оставить меня в одиночестве собственного отчаяния, что всегда пыталась развеселить меня, когда бывало, что я считал это не особо нужным. Спасибо, что в первый же день учебы ты не оставила с эгоистичными людьми, которые были все равно на меня. Столько было хлопот потом тогда, эх… ты была не права, дуреха ты моя, все ужасное происходило с тобой из-за меня. Я был той вещью, кто притягивал к тебе все беды и печали, кто сам не знал этого, но ты знала… и все равно осталась со мной. Я обещал тогда, и сейчас готов тебе обещать, я не позволю никому тебя обижать и не позволю тебе пускать слезы из-за этого, из-за кого-либо, кто сможет такое тебе сделать. Не позволю. Никогда. Я сделаю это, я защищу тебя любой ценой… во что бы то мне это ни стало.

И в правду, сложно это как-то забыть… забыть, как мы весело проводили время на крыше, поедая свои приготовленные обеды, я точно не смогу забыть твое лицо от восхищения, когда ты попробовала однажды мою приготовленную еду, хотя уже не помню, что тогда я тебе готовил. Прошло всего лишь одно полугодие, но наша веселая жизнь только началась, и она точно не будет заканчиваться для нас в плохой ноте наших будущих приключений. Ты прости меня, если я мог сделать тебе что-нибудь плохого, прости меня за все, что я мог только совершить. Если это было, была та капля обиды, то прошу тебя, прости меня, я никогда не смогу себя простить, перестать ненавидеть, если ты будешь несчастна. Ты сделай это, пожалуйста, прости меня и все мои грехи, ведь в этот прекрасный день лучше забыть обо всем плохом и провести это время с нашим совместным истинным счастьем. Возможно, кажется, что это письмо имеет часть чего-то приближенного, что это признание, но нет. Просто я плохо понимаю, в чем заключалась разница между дружбой и любовью, когда нет разницы, любишь ты меня или нет, и при этом мы всегда рады друг другу, что мы есть и всегда будем. Такие слова должны дать тебе понять, что мне еще как не безразлично, что я не та плохая черта, о которой ты могла когда-то суметь подумать, что она могла быть мной. Всего лишь не смог сдержаться, чтобы при всем этом не забыть самое главное… — это поздравить тебя с твоим же праздником. С днем рождения тебя, Рикки. И пусть этот подарок будет для тебя обыкновенным, но от моего чистого и искреннего сердца. Только для единственного друга в моей жизни я готов сказать, что наша дружеская жизнь начинает приобретать новые краски приключений и нашего будущего. Что бы со мной не произошло, ты всегда останешься для меня лучшим человеком, которого я мог только повидать до конца нашей подростковой жизни.

С любовью, Танака Кайоши. Или как любила меня называть. Кайоши-кун.»

< … >

…

То бумажное послание, все еще держав его, стало становиться мокрым. Сначала одна, затем еще несколько капель падали на него, где Рикки не могла оторвать свой взгляд от моего имени, от тех последних строчек, которые завершали это письмо, как и сделать то, чтобы вновь прекратить плакать. Те слезы пришли к ней, они восстановились, чтобы снова выплеснуться, — это были противоположные слезы, больше не те, которые могли прийти к ней тогда вечером — это был сам ответ на мою написанную в том письме открытую правду моей жизни и то, что я чувствую к ней. Это были слезы истинного счастья. Рикки не плакала, ее эмоции, те мои слова, которые вникли в ее открытое сердце, дали ей произвести маленькие капли слез, что-либо хотевшие ей показать. Те слезы были по-настоящему счастливыми. Она осознала, что я сделал много ради нее, что я не бросил ее в беде, когда такое мог сделать… сделать как остальные, но не сделал, а наоборот, остался и помог, смог поддержать ее и не оставить одного. Именно я дал ей возможность понять, кто я такой на самом деле. Не безличный человек, который, увы, никогда не сможет избавиться от нее. Рикки была единственной, кто узнал об этом, кто я на самом деле такой. Кто просто хотел жить. И этот ответ никогда не сможет поменяться.

Рикки вспомнила также и мои слова, чтобы она простила меня за все. Я дал ей упомянуть, чтобы мы останемся вместе навсегда, где все только началось, и никакие ссоры, никакие обиды нам ни к чему. В тот миг она смогла вспомнить все самое начало, как то, почему из-за меня ее сердце продолжало быстро биться, а ее слезы не останавливаться. Вспомнить то, как мы впервые познакомились, как встретились в первый раз, тогда около школьных ворот, посмотрев друг на друга, увидев наши лица, которые никогда не были друг для друга знакомы, как посмотреть друг на друга, как на незнакомых учеников новой для нас школы, но ничего так и не сказать. Вспомнить, как неожиданно каждому из нас пришел шанс удивиться, что мы оказались на самом крайней углу класса, где мы стали соседями по парте и сдружились. Вспомнить, как я сумел заступиться за нее, спас тогда от унижения класса, как он, на первый очередной взгляд, показался каждому добрым и отзывчивым, не обращая на то, каким мы были классом, когда он был совсем другим и создан для создания кучки жалких отбросов, которые всегда будут знать, с кем никогда не иметь дело, она тогда была счастлива, что она могла найти такого настоящего друга, как я. Вспомнить, как мы часто любили играть в различные игры, успевая сыграть в них за десять минут до того, как начнется урок, играя во все, что только могло вдуматься в наши головы: города, различные истории, факты, игра в гляделки, морской бой, крокодил… и много еще другое, где этот список не никогда не сможет закончиться. Вспомнить, как, разговаривая про пляж, как будет классно провести это время около теплой водички вместе с горячим песком, вспомнить также того, кто сумел вернуться в этот день, как Чиба, спустя три года разлуки, вздумал вспомнить о ней и вернуться, когда она не могла в это поверить, вспомнить также, ради чего. Вспомнить, как тогда, в тот обычный день, она явилась около школьных ворот с повязкой на глазу, говоря мне, что просто поранила его, как потом окажется, что она прятала настоящую правду, которую стало для нее вещью насмешек и унижений, принял его так, как он есть, — очаровательный и прекрасный, как сумел поклясться, что не дам ей в обиду, если кто-то сможет сказать плохое про него, где я ни капли не жалею об этом и готов до конца ее защищать. Вспомнить, как тогда я был полон своей смерти и мраком, как я целый день был им, кем не был похож на самого себя, как внезапно покинул школу во время оставшихся уроков, как, оказавшись в первый раз на обрыве, она испугалась за меня, испугалась тогда, что могу покончить с собой, оставив ее одну, как смогла осознать мои намерения и узнать, что сегодня, в такой день, был всего лишь день рождения моей умершей подруги, как Рикки смогла меня поддержать, вместе с этим обнять меня и оказаться вместе со мной на том месте, где шел неповторимый никем закат. Вспомнить, как однажды Чиба признался ей в любви, к чему она точно не была готова, но всегда знала ответ на этот вопрос, много уже лет зная, что она не сможет его снова полюбить, где тот самый ответ был отрицанием ее настоящих чувств к нему, как он смог показать свою настоящую натуру и захотел повторно сломать ее жизнь, как я не дал этому сбыться и сумел наказать его за это, когда он смог только весь в собственной крови убежать от меня, как и от нее, подальше и навсегда. Вспомнить, как тогда, побежав в школу, она не хотела никого видеть, как она сказала себе, что ее жизнь — это просто большая неудача, которая никогда не уйдет, как она не верила в себя, теперь перестала верить в то, что она когда-то сможет стать счастливой, когда в это время в нее верил другой человек, кто сумел быть рядом с ней и не оставить ее одной на расправу самой себе. Вспомнить… как он тогда приложил ее к своему плечу, кто начал ее гладить за волосы, где мне было только приятно и хорошо, отчего не долго была в сознании, чтобы позже заснуть под мою приятную ласку. Вспомнить… что этот кто-то, кто всегда был рядом с ней, что бы плохое с ней не произошло, имел собственное имя. Вспомнить, что она сама знала его, неоднократно говоря его. Вспомнить, сколько раз она смогла его повторить, чтобы она каждый раз могла его произнести. Она наконец поняла, кто являлся настоящим героем ее жизни, кто никогда не носил плащ, кто никогда не был в доспехах и не имел в своей истории тысячу подвигов. И его имя не имело никакой тайны, чтобы что-то в ней иметь. Его имя… оно было обычным. Рикки никогда не переставала его называть… назвать его имя. Его имя… она его знала и никогда не сможет забыть. Его имя… Кайоши.

…

Его звали… Танака Кайоши.

…

…

…

В ту минуту, испуганная теперь другой причиной, в комнату вошла бабушка, которая точно испугалась до крайней ниточки своих испуганных нервных клеток, чтобы чуть не упасть в обморок.

— Господи, мне так до старости не дожить, прошу, больше не пугай меня так, Рикки! — бабуля посмотрела на нее. — Боже… что… что опять с тобой? Почему ты… почему… почему ты снова плачешь? Не успела ничего сделать, как побежала в свою комнату… вдруг вот такие снова непонятные вещи.

Не успев ничего понять, она видела снова плачущую Рикки, которая снова выпускала свои за раз слезы… не задавая себе вопрос… каким они были.

…

…

…

— Все хорошо, бабуль. Можешь не переживать. Со мной… со мной все хорошо. Правда. Хорошо. Ты была права тогда вчера… очень… очень сильно была права. Я всю жизнь не понимала, что со мной происходило, что… что со мной было, но… теперь… я все осознала. Я просто… просто осознала, что просто я… я…

Недавно я говорил про то, что ее сердце стало открытой для всего ужасного и многого еще, но никак не ответил, что туда входило. Туда могло влететь то, что только могло войти, однако ничего не сумело там оказаться, как то, что долгое время стояло перед ней. Это чувство не покидало ее с того обрыва, она тогда смотрела на меня не как на друга, не как на знакомого, которого она знала, знала также его поступки, знала, кто он такой, как она вернулась домой, сумела открыть мой подарок… и его прочитать. Тот ангел, которого она освободила, раскрыл свои крылья, чтобы подлететь к ней, держа в своих руках красную капсулу в форме сердца, чтобы позже пробраться в ее сломанное сердце… и бросить туда то, что держал. Это мгновенно подействовало, потому то чувство не покидало ее, потому что… потому что… потому что этим чувством было то, что она так всю жизнь искала, старалась найти, но не выходило, чтобы сейчас, спустя столько лет... почувствовать, как оно все же пришло. Счастье. Это было всего лишь ее истинное счастье. Счастье, которое она так сегодня ждала, которое ждала всю жизнь… и оно пришло. Спустя долгих ожиданий в ее открытом сердце было еще и счастье. Не только ужасное могло проникнуть туда, в настоящую истину ее жизни, но и то, что изменило ее жизнь. В счастливом смысле нового осознания. И это случилось. Ее жизнь уже начала меняться. И первое, что изменилось, это осознание. Осознание ко всему, кто был так для нее дорог, кто смог подарить ее настоящее счастье, которое она потеряла, а он нашел и вернул, теперь не мучая саму себя больше никогда в своей продолжительной и счастливой жизни.

Ее сердце продолжало оставаться открытой, ведь благодаря этому, благодаря такому шансу, все то, что она плохо принимала за мой факт существования и нашей дружбы, смогло в это открытое пространство влететь и дать ей понять, что все мои старания, которые ей казались дружескими, были совсем другими, больше, чем это, которые шли не без толку с истинной целью. С самого первого дня знакомства. Все это время, сама понимая, что что-то изменилось в нашем характере, Рикки никак не могла подумать о том, что это было больше, чем просто дружба. Все было давно начато и изменено. И вот, своими счастливыми глазами, где из них капали слезы любовной радости, она признала это без единого сожаления и признания. Признала факт, который был у нее внутри, который был тем ответом, долго искав его тогда. Нашей дружбы давно не было. Не лучшей, не близкой — такого дружеского смысла, как это… ее больше не было. Она не могла в ту секунду полюбить меня. Она сама не знала того, что давно, еще как давно, как все это время, все это долгое и протяжное время, на протяжении всего времени, всех наших встреч и общения, всех наших приключений и событий, в течение всего беспрерывного периода… принимала меня не того, кого должна была по-настоящему принимать. Она все это время искренне имела совсем другие чувства ко мне. Не как другу. Не как знакомому. Не как соседу по парте. Не как близкому себе человеку. А как человеку. Которого она поистине любит.

Сжав мое письмо, пропитанное ее многими уже пролитыми слезами, Рикки больше не хотела его отпускать, чтобы всегда его обнимать и сказать своей бабушке то, что и является настоящей причиной появления ее истинного счастья.

— Влюбилась. Я просто-напросто влюбилась.