21 июля — День обычного дня, созданный именно для обширного завтрашнего праздника.

…

И вот он настал. Яркий, утренний душевный порыв, день второго назначения, не имеющего при себе никакого значения. Такая мифология ни к чему, день за днем пролетает наше время, и мы никогда этого особо не замечали. Все как будто было напрасно. Все утро, которое было началом того, чтобы оказаться в новом дне, было проспано, давно вырубив свой будильник, который каждый день работал и давал телу вставать, чтобы не опоздать на учебу, он был отключен и больше не включался, если сам не включишь, Рикки незначительно спокойно открыла свои глаза, которые были направлены к свету из окон, откуда первое, что она увидела, это те самые лучи солнца, давно показавшие свой рассвет, приветствовал ее, приветствуя ее новым днем. Перед ней была абсолютная тишина, никто не пытался ее разбудить или потревожить, находясь в своей комнатке, в личном пространстве, Рикки была единолично свободна, к ней могла редко приходить собственная бабушка, однако на то было сказано, что редко. Она не думала о времени, но все равно, взглянув на часы, в котором с первого раза ничего не поняла. И тогда она взяла в свою руку телефон, недалеко находившийся все это время от нее, Рикки включила его и увидела там первый час дня. Двенадцать часов и ровно одна минута.

Много месяцев ее волновал сон, с начала учебы она пыталась соблюдать контроль над тем, сколько она спит и как будет высыпаться, только хоть ложись в самую рань, Рикки всегда приходила в школу полусонной, где ей еще потребуется, на первый особый взгляд, долгое время — примерно один час, примерно один урок, чтобы усвоиться на том месте, где она сейчас находилась, смогла усвоить глаза, которые должны привыкнуть к свету, а также усвоить свой мозг, в нужный момент успевая его включать. Каждый раз, просыпаясь очень рано, сейчас, когда день становился полностью свободным, она почувствовала уединение с собой и собственным сном. Никакая учеба не помешает ей спать так сладко, насколько ей это возможно, как она второй день подряд стала получать сонное удовольствие.

Она не долго понимала, что это не очередной сон, что она на самом деле проснулась и никак не спит и не может сейчас спать без начальных мыслей, которые когда-то могут прийти к человеку, который думает лишь об одном, но неизвестно о чем, Рикки встала, но быстро села на край кровати, глядя на свои пушистые тапочки и на сам пол. Она начала о чем-то думать, однако в этих пустых раздумьях заключалось то, что она сама не знала, о чем ей все же нужно подумать. Каждый день она просыпалась с маленькой, но в то же время с имеющей смысл раздумьем, а когда начался новый день, второй день каникул, не простых каникул, а летних, день, в котором Рикки не ждет ничего чудесного или волшебного, в ее голове ничего не было. Никаких мыслей или идей. Завтра настанет особый день, как было сказано совсем недавно для себя вчера — долгожданный, который сможет повлиять не только на судьбу того, для кого это праздничное настроение и счастье, что он будет отличаться от всего горя, в котором Рикки побывала… но и на судьбу человека, который не может являться больше никогда смертным, имея начальную приставку в этом слове «бес». Она думала о том, как бы провести сегодняшний день, только мысли о том, что она может все испортить, не давали ей покоя.

Рикки легко смирилась с тем, что больше пяти минут, никак не сдвинувшись с места, она ничего не придумала у себя в голове, в котором было очень много чего… она не смогла придумать и того, как бы этот день для нее начался. Список уже не казался особой вещью, чтобы сказать, что он будет для кого-то еще важным или не второстепенным образом, она осознала немногое, что могла осознать, только что проснувшись и не успев пока что ничего сделать. На ее лице, сама не зная, почему, находилась некая грусть, тоскливость того, что если забыть про этот план и про все то, что она не хочет терять, то, пройдя еще несколько минут, она поняла, что ее идей или другого плана, как бы провести этот день, у нее попросту не было. К ней пришло чувство одиночества, будто в тот миг, когда у нее было такое же ощущение три года назад, где одиночество имело такое имя, но в ужасном основе Рикки начала чувствовать то же самое. Словно снова, словно опять. Словно в какой-то повторный раз… как будто словно это случилось вновь.

…

…

Ее телефон находился не далеко от нее, в противоположной части кровати, где там расположилась небольшая тумбочка, в на ней непосредственно он, положив его туда в последний раз, неожиданно его экран загорается… и потом происходит мелодия негромкого звонка, который она должна либо принять, либо отклонить. Из всех своих утренних сил, пришедшие к ней не в особом состоянии, как в бодром, она дотягивается до него и возвращается к месту, где большое время сидела, ничего не делая, как смотрела на пол. Посмотрев на него, в ту минуту, когда она услышала то, что ей кто-то позвонил, Рикки не думала о тех, кто может в действительности позвонить ей в такое дневное время, пока она увидела знакомое имя. Мое имя. Подписанное ее стараниям, чтобы всегда знать, что это был я.

…

— К… Кайоши? — зная, что это я, она все равно спросила меня и произнесла первое слово за это утро, как она проснулась.

— Доброе утро. Точнее сказать, уже добрый день. Слышу по твоему голосу, ты только недавно проснулась.

— Ага. — Рикки зевнула, где ей потребовалось пару секунд, чтобы позже продолжить говорить. — Пару минут назад.

— Вовремя, значит, позвонил. Как понимаю, ты начала тратить свое утреннее время с сонной пользой?

— Что ты имеешь в виду под этим?

— Что ты начала высыпаться. Ты же каждый раз приходила в школу, не успевая проснуться.

— Ну… можно и так сказать. Поспать много не бывает.

— Ты когда легла спать?

— Ближе к полночи. А что?

— Действительно много поспала. Люди могут спать еще больше.

— Ну это полностью уставшие от жизни люди, я не такая) После школы наконец-то где-то еще месяцок могу нормально начать спать, а то с первых дней я начала высыпаться.

— Странно это видеть, когда в такое время ты всегда была бодрее всех.

— Когда это было?

— Уже не помнишь, когда мы вчера встретились?

— Я должна каждый день такой быть чтоль? — это было ее первое и увиденное мной за этот день возмущение, которое было еще спокойным и заурядным.

— Да нет. Потому и говорю, что странно это видеть. Я то думаю, почему ко мне не приходят от тебя сообщения, чтобы ты нашла причину меня вытащить из дома. И да, прости, не вытащить — а вежливо изъять меня на улицу.

— Это еще хуже звучит.

Хоть наш разговор начался в тихих и спокойных тонах, Рикки понимала одну деталь, которую она могла быстро заметить. Этот звонок начала не она, если надо было как начинать день, то, без сомнений, я бы назвал имя того, кто умеет это делать, а тот, от кого она редко могла ожидать этого, что я смогу ей позвонить, если бы это не было каким-то срочным делом или в спешном порядке новостью, все-таки сделал это.

— А ты что-то хотел, раз звонишь мне?

— Разве я всегда звоню, когда мне что-то нужно?

— Не хочу тебя огорчать, но да.

— Ну, в этом может иметься определенный смысл. Я никогда не люблю звонить кому-то без дела, как будто у меня были какие-то мысли сейчас пообщаться с тобой, но у меня совсем другие планы.

— Совсем другие, что может отличаться от простого общения? И какие же у тебя планы?

— Такие же, как и вчера. Там синоптики пообещали завтра многократный дождь с большой частотой проявления, про сегодня они ничего плохого не сказали, так почему в этот день бы не прогуляться? Не прочь ли ты снова выйти?

…

— П… прогуляться?

— Сама же говорила, что летние каникулы начались, а сама валяешься у себя.

— В смысле?! Я только что проснулась! Ты не имеешь право что-то говорить мне по поводу этого! И вообще, кто говорил, что спешить нам так некуда?!

— Не знаю, наверное, какой-нибудь глупец. Глупее его может быть тот, кто не понял, что он этим хотел сказать.

— И как это понимать?

— Никак. Все же не хочется мне тратить свободное время на домашнюю ерунду, как представлю, ты тоже будешь согласна со мной, когда ты его так долго ждала.

— Да, по правде говоря, я не особо ждала этот день, чтобы встретить его как-то по-особенному.

— Я говорил насчет летних каникул. Не можешь ли ты сейчас говорить обратного про них?

— Думаю, что слишком рано ты это предложил. — Рикки говорила про прогулку, которую я ее пригласил.

— А кто вообще вчера предложил это в полтора часа до того, как наступил день?

— Тогда я проснулась совсем рано, и у меня было неописуемое желание начать первый день летних каникул совсем с другими и новыми красками жизни!

— И это все, что ты хотела от летних каникул?

…

— Конечно же нет. — спустя пару секунд раздумий она ответила мне. — Просто… он стал для меня не менее таким желанным.

— Если что-то ты начала, то будь добр и закончить это.

— И как ты хочешь закончить его?

— Закончить его в последнем дне летних каникул.

— Ты предлагаешь обходить весь город каждый день и так целый месяц?!

— В будущем ничего не могу пообещать по поводу этого, а вот сейчас можно без трудностей совершить это. Совершить обычную прогулку по городу — что захочешь на это сказать?

…

— Обычную прогулку, значит…

Вчерашняя ходьба по всем удивительным местам, которые являлись для нас бесплатными, а что-то и вышло заплатить, заплатить ни ей, а мне, в которых мы смогли побывать за первый день чего-либо удивительного и свободного, где школа и ее учеба нас больше не беспокоила, и мы могли совсем о другом, стало запоминающимся для нее, но вместе с этим она вспомнила и вчерашнее понимание, которое не давало ей покоя, да и сейчас оно пришло, когда все уже было в хорошей мере решено.

— Я думала, что насильно тебя вела, что ты больше не захочешь гулять со мной.

— Хоть ты и простая дуреха, но я не думал, что когда-то такая чушь может прийти в твою голову.

— Эй! Как ты меня там назвал?!

— Довольно возмущений. Я дурак, а ты дурочка — никто из нас не ожидал, что нас сведет судьба.

— Дурак.

— Вот видишь. Все же вчера день прошел удачно. Мне даже понравилось.

— П… понравилось? Тебе на самом деле понравилось?

— Ты тогда вообще не читала, что я первое тебе написал, или ты приняла мои вчерашние сообщения как оскорбительное возмущение за то, как мы провели время?

— Я уже забыла, что ты там писал мне. — она говорила это всерьез.

— Ладно. Забудем про это. В какой-то мере ты была права, когда ты говорила про наше свободное время, у меня попросту нет дел на эти каникулы.

— Серьезно? Ни одного?

— Ни одного.

— Да кто ты такой?!

— Сам не знаю. Я всегда убивал время обычным ничего, и мне это хорошо помогало.

…

— Обычным ничего? Что это?

— Если ты понимаешь значения ничего, то и размышлять об этом долго не нужно. Не вбивай это в себе голову. Ну так что? Что насчет той самой прогулки? Я так и не услышал ответ. Если ты хочешь отказать мне, то я пойму тебя, и не будет никакой обиды.

Наш диалог, который начался для нее с первых минут просыпания, взбодрил ее, и она смогла почувствовать новый день с готовыми глазами и своим телом, готовые начать с другими мыслями об этом дне. Этот звонок вовремя был сделан, во всяком случае, я захотел пригласить ее на обычную прогулку, как она меня вчера звала, только не в том смысле, а в более чем грандиозного, что она легко призналась в этом, где Рикки, имея с собой сомнения собственных раздумий, как я. Она не долго думала, где она не выбрала других своих идей или возражений, прибавленных предположений или согласий, она улыбнулась себе, что простой день может пролететь так же быстро, как и вчера. Рикки, улыбнувшись себе, спокойно ответила мне с согласием, не отказав мне, когда она такого не могла сделать, если друг однажды стал любезен к ней насчет нашего трата времени.

…

Когда прошла минута, как она согласилась, и мы быстро завершили звонок, сказав друг другу все, что будет необходимо для начала уличной встречи, где мы увидим друг друга снова, я примерно уже понимал, сколько времени ей нужно, чтобы привести себя в порядок, понимая, что для того, чтобы выйти на улицу, вчера ей потребовалось меньше пятнадцати минут, и как она уже сказала, что проснулась раньше, сейчас я также думал, прибавляя к этому еще дополнительное время, если ей станет мало. Рикки никогда не любила опаздывать, не любила, чтобы ожидающий потревожился своим временем ради ее ожидаемого прихода, мы оба выбрали нужное время, предложив встретиться возле одного места, где каждому будет комфортно встретиться, примерно через час, к удивлению, она сказала, что даже при этом сможет задержаться.

И вот прошел этот час, весь готовый выходить, я спросил ее вновь об этом, пока лишь спустя пару минут она мне ответила тем, что отличалось от того, в какой готовности я был. Рикки даже при этом не была готова. Ожидая еще время, а оно было не таким маленьким, каким можно представить, я уже направлялся к нужному месту, где мне оставалось только ее ждать, ждать ее затрудненного, однако все же долгожданного прихода, сам того не понимая, что она там делает, что могла делать, сколько мне придется ее ожидать, или спросить бы себя — придет ли она вообще? Проходит десять минут, затем еще столько, и так, когда прошло еще много времени, которого сложно представить, после нашего утреннего звонка прошло буквально два часа. Вчера пятнадцать, а сейчас в восемь раз больше. Без досад и огорчений, могло быть и больше, все еще ее ожидая, я все же дождался, пока ей не потребовалось и десяти минут, как выйти из дома и направиться к месту, где я стоял и ждал ее. А место было выбрано ближе к ней.

Рикки начала приближаться ко мне, с прошлой прогулки наша одежда никак не изменилась, она была пригодна для летних и жарких дней лета, чтобы, не имея при этом проблем, прогуливаться по всем уличным местам, где было открытое небо, а там солнце, делающий эту жару, так такой и осталась — мы оба знали, что найти в каждом личном гардеробе личные вкусы. В ее прикиде, можно сказать, ничего не изменилось, но это было пока что, пока она не приблизилась ко мне, где я увидел некие изменения: ее обычные шорты превратились в джинсовую юбку, напоминающую такие же шорты, в которых вчера она со мной прогуливалась, и еще ниже — менее длинные черные носочки, которые точно ей подходили, а также белая майка и в прибавку ко всему — это зачем-то длинная расстегнутая рубашка с голубым оттенком и с белыми волнистыми линиями, где она могла только придать жару, но нет, я пока что не понимал, с какой особенностью и целью она ее купила себе, и заканчивая все тем, что на ее голове не было той кепки, в которой она безотказно ходила, — теперь там не было ничего, как простая голова.

Говоря еще про то, в чем мы начали совсем новую прогулку, я был таким и вчера, таким и остался сегодня — черные шорты до колен, белая легкая футболка, однако сам, вместе с ней, уже без самой черной кепки.Про меня ничего особенного нельзя было сказать, я никак не пытался отличаться от всех или не пытался, чтобы на меня смогли глазеть — я не думал об этом, когда во мне было уже удивление, чтобы задать его Рикке. Это не про ее одежду, она и была великолепной, и всегда такой будет, когда ее вкусы и интересы о одежде должны меня удивлять, и я был удивлен, только не так сильно, как удивление самого времени ее ожидания.

— Ну даешь. Время для тебя точно не деньги.

— Мне еще поесть надо было, или ты хочешь, чтобы я с голодным желудком вышла?!

— В таком бы случае я бы накормил тебя.

— За твой счет? Опять ты за свое! — она бы не смогла представить, что, находясь в моменте, где ей нужно отблагодарить меня, по большой степени я могу все больше давать ей большего и бесплатного.

— Мне не было трудно сделать это, не трудно также найти и само местечко, где делают намного лучше блюда.

— Нет уж, спасибо тебе, но я и дома хорошо поела! Кроме еды, мне нужно еще подготовить себя, или ты не думал об этом? Умыться, помыться, высушить волосы, да еще многое чего!

— Я сделал все это за пятнадцать минут.

— Дурак! Ты просто ничего не понимаешь!

— А что я должен понимать?

— Понимать, что девушкам нужен особый уход к себе, такая процедура может идти не один час, чтобы получить добиваемого результата!

— Один час? Что вы там делаете?

Рикки, не пытаясь нормально мне ответить, улыбнулась мне и, прикоснувшись к себе указательным пальцем по щеке, произнесла:

— Это женский секрет) И вообще! — она быстро убрала улыбки и вернула свое небольшое первоначальное негодование. — Мы даже не успели поздороваться, а ты уже сразу нападаешь на меня вопросами! Кто так вообще делает?!

— Ну тогда, если не поздно, то привет, Рикки, давно не виделись.

— Ты точно издеваешься надо мной…

— Лучше сейчас, чем уже никогда.

…

— Т-тогда тебе тоже привет, Кайоши. — более тихо она это произнесла, сама того не понимая, зачем, когда я вынудил ее не оставлять меня без взаимного ответа.

Хоть и наше приветствие началось не с того, о чем мы думали, это не дало нам чего-то плохого, что мы не забыли сделать самое главное, поприветствовав друг друга, начать нашу прогулку начатой, где никто не знает, куда мы направимся, где побываем и самое главное, насколько. Рикки не знала, поэтому хотела сказать свою идею, которую, если она скажет лишь одно свое слово, хоть любое, я уже пойму ее намерения, что она сумеет вспомнить мне о своем списке, где она должна в них поучаствовать, и не только она одна, но и про меня она тоже не забыла, на летние каникулы, успевшие начаться, только при этом неизвестно, когда они закончатся, где, вместе со всеми перечисленными особенностями оставался вопрос — успеем ли мы вовсе дойти до финишного прямого его окончания, сам не понимая, что там и насколько много? Как бы она не хотела провести время под своим контролем, я мгновенно разрушил ее планы, — в этот день я не был намерен обходить все, что может входить в ее планы. К сожалению, она вынуждена особо потерпеть.

— Напоминаю тебе, я захотел просто прогуляться по городу, а не идти по твоим целям.

При вчерашнем и недавнем разговоре Рикки не переставала чувствовать во мне то, что я простой человек, который любит просто прогуливаться, не обходя при этом все возможное, что окажется для нее интереснее или развлекательнее. Как провести свое время — это решение имеет множество видов, а чтобы каждый раз шагать, не забывая про общение, это единичный вариант, принимая это в свое личное сознание.

— Я уже поняла это. Больше такого не повторится.

— Я тебе и не говорю, что нельзя. Зная тебя, это никак не поможет.

— Глубоко ошибаешься, Кайоши. Я могу вести себя нормально и не делать ерунду. — она говорила это уверенно, где та уверенность была попросту героической до последних минут, чтобы позже она быстро из нее ушла.

— Как ты можешь так уверенно это говорить?

— Эй! — я снова услышал ее любящее недовольство. — Ты усомнился моими возможностями!?

— Никак нет. — не начиная один и тот же бур, я пошел на собственные уступки.

— Ну вот!

…

Я сделал все, что мог, сделав наряду с этим незначительное многое, чтобы сказать ей, что обычная прогулка имеет быть в месте того, чтобы продолжать ее называть обычной. Пару секунд размышлений в своей голове дало понять ей, что она не могла не сказать это мне, не сумев отказаться от того, что я ей не запрещал, но в то время и не требовал этого.

— А… а может мы все-таки сделаем ма-а-аленькое исключение?)

— И ты что-то еще говорила про мои сомнения… — я просто дожидался момента, когда она когда-нибудь не сможет бросить свои долговременные планы вот так просто, как могло казаться.

— Да брось. Ну хоть одно можно простить?)

— И что же это? Если что-то нормальное, то…

— Давай пойдем к фонтану!

…

— Вот и иди сама одна туда. — без иных слов это звучало действительно в каком-то роде грубым отказом, где я этого никак не сказал, что он мог этим являться.

— Эй! — она не могла продолжить наш спор с собственным несогласием. — Я же говорю не про него самого, а про то, что там может еще быть!

— Вспоминается, что мы все там обошли, если ты не хочешь посетить все офисы и рестораны. Неужли ты собралась в кинотеатр?

— Во-первых, что ты сейчас сказал? Нежужи?

— Неужли. Это древнее слово с сокращением неужели.

— Так говори так! Делать тебе нечего, как умника передо мной представляться?

— Нашла причину, что, ничего не делая, начать спор. А что у тебя второе?

— Во-вторых… это не спор, а настоящий выпендреж от твоего лица!

— Ты… ты действительно это сейчас сказала…? — все больше и больше я начал слышать от нее совсем новые и не по значению слова.

— А в-третих, да я это действительно сейчас сказала. А вот в-четвертых — нет, мы не все там прошли! Мы забыли самое главное, что нам может понравиться!

— Надеюсь, я не услышу от тебя чего-либо пятого?

— Теперь уже нет.

— И что же это тогда? — я вернулся к вопросу, что там может мне понравиться, и снова повторил вопрос, который недавно произносил.

— Парк Аояма! Ты там точно не был, а я была наслышана о нем, что дает гарантию, что мы проведем свое время не просто так!

— И ради него ты готова идти туда час, а затем еще столько обратно?

— Нам все равно нечего делать, почему бы и нет? Напомнить тебе снова мои слова про спорт, который мы осуществляем при ходьбе, или ты сам все понимаешь?

— Я против. — спустя множество смирений, я впервые отказал ей в чем-то. — К твоему счастью, поблизости есть другой парк, для него не нужно тратить таких больших сил и времени, как на твой.

— Думаешь, что он сравниться с тем, в каком месте он находится?

— Ты про какой парк вообще говоришь? — я запутался в ее словах.

— А про какой еще? Конечно про Аояма.

— Ты уже, возможно, забыла про мои начальные требования.

— Да помню я их: просто гулять и без моего, о-го-го, какого списка.

— Ты можешь говорить без этого «о-го-го»?

— Тебе не нравиться?

— Ну… я не понимаю, почему ты так его называешь.

— Ох-хо-хо, у меня есть на это причины!

— К сожалению, сейчас у тебя нет никаких причин называть его так, как и то, что за ним идет после.

— Ну ладно, если нет, то это не отменяет, что этот парк даже не входил в него!

— А ты его успела туда вчера приписать.

— Что за глупость?!

…

Как бы это не звучало с ее стороны глупо или как бы она не пыталась сказать мне обратного, чтобы я прислушался к ее словам и поверил, Рикки даже не пыталась что-либо сказать мне против, ведь я с точностью говорил действенные слова, где в них я был прав.

— Я так и сделала…)

…

Ничего не предпринимая к ее ответу, я вздохнул, только не так отчаянно или тяжело, как могло быть в прошлых случаях, из-за которых, сам того не зная, смогли придать ненужные сомнения. Такой вздох не мог быть новым осознанием ее глупости или глупых решений, посмотрев с другого угла ситуацию, наша прогулка имела значение начала, но при этом мы ничего не сделали, чтобы ее начать, пока мы большое время, оставаясь на своих местах, никак не пошевелившись, не ждали момента, чтобы что-либо предпринять, нужно вместо того, чтобы вовсе ничего не сделать. Начало и есть то, что мы можем назвать, когда что-либо сможем предпринять.

— В мире тишины не месту хаусу, и если ты поняла, о чем я, то можно уже начать идти.

— Идти? Куда? — она не успела подумать над моими первыми словами, как тут же не поняла смысла последних, не имея в них точного ответа.

— По этой дорожке, доступная для всех прохожих, как и для нас тоже. А если она дойдет до своего окончания, то перейдем на другую и так до конца.

— Н-но как же…

Без слов, не дождавшись моего ответа, так и не сказав мне наполовину свой вариант нового вопроса, я пошел, начиная происходить первые шаги, отходя пока что не слишком сильно от нее, пока Рикки пару секунд стояла и смотрела на меня, пока поняла, что я начал отходить от нее слишком сильно, что я действительно начал идти, не дожидаясь ее, ожидая, когда она сможет меня догнать.

— Э-эй!!! П-подожди меня!

Рикки вновь, как и прошлый раз, побежала за мной, пока наша дистанция с ней не уменьшилась, и она начала идти вместе со мной. Многое напоминало нам обоим что-то знакомое: движения ходьбы, это необычное начало, где там и тут, где сейчас и необычное вчера, мы начинали дни не с обычных приветствий или проведения встречи, с самого начала, без разных различий, это был повседневный день лета, такой же похожий, как вчерашний, однако имело одно большое отличие. Разница между простым спокойствием и непростым проста — в простом не могло произойти неизвестных действий, от неизвестных решений неизвестной судьбы, как уже было сказано, это был обычный день, когда на улице было все также без изменений жарко и нечем было особым и серьезным заняться. Все также, но однажды придется что-то изменить, но это произойдет точно не сегодня. Не в этом дне, не в этом мгновении, когда я поставил свои условия на привычные условия спокойного и расслабленного настроения друг для друга. Может ли быть, что то неизвестное изменение, которое сможет на нас повлиять и также подействовать, случится завтра или послезавтра, или в общем, в принципе, все это не имеет никакого смысла, если за послезавтра придет еще одно и довольно весомое после? Где после этого мы больше никогда не сможем встретиться с до.

…

Мы не продолжали медлить, сказать бы так, что нам делать для этого нечего было, раз мы начали дружно вместе ступать в неизвестное направление, начав идти по той дорожке, встретив ее своим взглядом случайно, которое, может, и станет для нас известным, когда мы сможем пройтись по нему и найти то, что мы точно знали, или же сможет познать что-то новое, что не было нами известно. Наша прогулка имела одну главную цель — нет, как может показаться, это не было нашего общего тратой времени, оно имело свое значение в той цели, но не главной, как я озаглавил вместе со всем. Рикки думала лишь об этом, что все наши действия истратят все ненужное время напролет, где настанет долгожданное ее завтра, и меня оно тоже сможет коснуться. А я имел лишь свою одну главную цель — провести с ней время, провести время с подругой, о которой я должен знать многое, чем то, что я еще не знаю о ней.

Мне всегда нравилось, что она, моя подруга Рикки, никогда не умела функции закрытия своего, на самом деле, прелестного рта, как бы это не звучало сердито, ведь благодаря этому, этой прекрасности, все время уходит на наше благополучное общение или на другие невесомые вещи, где без наших слов, без наших мыслей, из которых позже появляется те самые слова, никак не обойтись. Мне не нужно было что-либо сделать, чтобы всегда находиться рядом с ней и ничего не говорить, зная, что она приостановит эту тишину, я начал эту прогулку, а Рикки начнет мою главную цель в сегодняшнем дне, в котором нет ничего сверхъестественного.

— Ну, Кайоши, раз захотел вот так провести время, ничего не делая, то расскажи-ка мне хоть что-нибудь интересного.

— Что именно интересного рассказать?

— Рассказать все, что ты хочешь сейчас сказать, ну или то, что пришло тебе в голову произнести. Прогулки на то созданы, чтобы общаться, а не молча, как рыбы, ходить и бродить. Ты же сам этого хотел или не знал этого до того, как я это сказала?

— Нет.

— Твое нет — это значит, что ты не знал?

— Мое нет — это значит, что я знал.

— Ну вот как уже сказала: придумай что-нибудь.

…

— Как у тебя дела?

— Ты серьезно…? — она в душе посмеялась над этим, вместе с этим не поняв, вновь ли я придуривался или всерьез это сейчас сказал. — Ну и дурак. Не может быть, чтобы ты был таким умным, а не было при этом никаких идей, о чем бы поговорить.

— Если не говорить про наше будущее и про учебу, можно тогда поинтересоваться насчет тебя?

— Пожалуйста, вот это другое дело…! А… а ты что… плохо знаешь меня? Я всегда открыта, чтобы я тебе что-либо ответила.

— Начнем тогда с малого.

— А у тебя что, не один вопрос ко мне? — Рикки удивилась, что я все это время мог скрывать от нее свое личное любопытство к ней.

— Мы с тобой знакомы весьма уже долго, мне помнится, что ты любила заниматься гимнастикой.

Многие месяцы тому назад я не так часто видел, как она была записана на этот кружок, как она туда ходила, и даже мог сам улицезреть, чем она там занималась, смог единожды ее поддержать, что спустя столько времени такая небольшая вещь все равно сохранилась в моей голове, где, видя ее множество провалов, перед ней оказался друг, которого она в то время плохо знала, который сделал тогда не так мало плохого, как много хорошего, где у нее тогда что-либо получилось, но позже от самой Рикки больше не было никаких известий по поводу этого, да и сам я не спрашивал ее по поводу этого. Может, я начал свое любопытство с темы не в хороших для нее воспоминаниях, ведь после моих слов, в которых я хотел дождаться ее ответа, она вдруг резко вздрогнула, будто вспомнив все не слишком ужасное, что она могла сейчас вспомнить, в одно мгновение.

— Зря ты дал мне вспомнить это.

— Значит, не любила. — в ту же секунду мои мысли о ее любви к этой части физической культуры ушли, осознав, что она в отдаленном прошлом давно забросила его, не сказав мне ни слова, что я сам забыл об этом тоже.

— Я не была рождена для этого, особенно в этом теле. Оно слишком ужасное.

— Говорят, если не любишь себя — то и жить незачем.

— Это был намек покончить с собой?!

— Нет. — на протяжении всей прогулки, находясь возле меня, я дал ей щелбан. — Это был намек тебе измениться. Каждый человек своего добьется, если сам захочет этого.

— Найдешь повод сказать по-настоящему хорошие слова, но в то же время быстро все испортить.

— Прости, я еще учусь говорить понятным языком.

— А ты не умеешь чтоль? Даже как-то странно звучит. А! Вспомнила! Ты же… как его там… философ? Верно?

— Кто тебе это сказал?

— Ну... у тебя типа много книг про эту философию, а там тысяча каракулей мудрых мудрецов, только не пытайся сказать что-то обратного, я сама видела, сколько там их!

— Их достаточно у меня, но это не из-за них.

— А из-за чего тогда?

— Я человек, который не любит простоту.

— Хах. Говорит тот, кто хотел попросту прогуляться без всего.

— И то верно.

— Значит, я все же была права, и ты не можешь это признать?

— Неа. — я дал ей снова щелбан. — Лучше вернусь к основной теме.

— Ты так легко хочешь уйти от моего прямого вопроса?!

Не отвечая ей, понимая, что это будет бесполезно, ведь при дальнейшем ее обсуждении она никак не остановится, я спросил для нее важнее вопрос.

— Если ты давно его забросила, то тогда… тогда какие у тебя еще есть увлечения? Чем ты больше всего любишь заниматься? Я даже никогда об этом не думал, и вот нашел хороший повод спросить тебя.

— Ты, кстати, прав. Я сама тоже не думала об этом.

За все время, в котором мы были знакомы друг с другом, мы поначалу интересовались, кто чем занимался, тогда мы вовсе не знали, кто мы и что поистине любим делать, однако, успев привыкнуть друг к другу, приняв нас так, какие мы есть, этот вопрос мы больше не поднимали. Как бы ни было это странно, человек не может жить без особой любви к чему-то, Рикки приняла меня человеком, кто был исключением, пока она сама не являлась им, что давало мне задуматься, что ее может больше всего интересовать. Потому она сама задумалась об этом, никогда не спрашивая себя, что она может больше всего любить и делать.

— Чтобы я мог тебе ответить на него, нужно сначала вспомнить, какие увлечения могут быть вообще у девушек.

— К сожалению, я отношусь к другому полу, никак не смогу тебе ответить.

— Да ладно тебе, все девчачьи интересы открыты для всех, что даже ты можешь подсказать мне.

— А про то, что бы большее время делаете, это ваш секрет.

— Это совсем другое! Ты должен это понимать! Мы вообще говорим про увлечения и про наши интересы, а не про то, что мы там делаем!

— Ну ладно.

Рикки не особо могла что-то вспомнить, что она может по большей части любить больше, чем что-то другое, с ней много произошло, как и беды, так и другие моменты, где могла в это время получить каплю радости и эмоций. Вместе с ней я присоединился к размышлению, начав думать о всех видах тех или иных интересов, в некоторых аспектах ее интересов, что она смогла сделать в своей жизни, где наблюдателем мог оказаться я, который видел все это и запоминал. Я начал с ее незначительного восприятия на собственные развлечения, в которых она хоть разок попробовала что-то сделать, а вышло у нее, я не могу это знать.

— Может, рисование? — имея при себе некоторые воспоминания, первое, что пришло мне в голову, так это едва скрытое ее увлечение рисовать.

— О да! Рисовать я умею!

— Тут могу тебе поверить, ты уже успела нарисовать мне «шедевр». — это был абсолютный сарказм, который имел при этом долю настоящего для меня шедевра, все потому, что та ее рисовка, нарисованная с «большими усилиями», все еще находилась в своем месте: на том белом комоде, никак его за это время не приближаясь к нему, в моей комнате, которая находилась в моей квартире.

— Если без шуток, то нет. Вот, если сказать честно, вчера у меня приходили мысли, чтобы стать профессиональной художницей, чтобы рисовать для себя обычные красивые рисунки или арты.

— Это нужно множество умений и навыков, которых не каждый может достичь, ты действительно готова стараться ради этого?

— Пока что я сама не знаю. Если захочу, то тогда, может, что-то с этого выйдет) Я удивлена, что ты что-то правильное посоветовал мне без своих фирменных подколов, как ты любишь всегда делать.

— Почему это стало для тебя фирменных?

— Потому что без этого ты не можешь обойтись со мной в разговоре.

— Ошибаешься. Сейчас у меня нет причин для этого. Быть будущим профессионалом своего дела — это дело без шуток.

— Не-е-е. Я хочу рисовать в удовольствие, а не в понимании, что это какая-нибудь работа. Тут лучше обойдусь без профессионализма.

— Даже если ты будешь профессионалом, это не значит, что ты не можешь рисовать в свое удовольствие.

— Ну не знаю. — Рикки вновь не была уверена в этом. — Я понимаю это слово как что-то совсем другое, чем обычное рисование.

— Получается, что это твое хобби или все же неудачный выбор?

— Тут словно что-либо тебе ответить. В мире не только рисование есть, предложи что-нибудь еще.

Не оставаясь в одной мысли о рисовании, что хоть и не скажешь ей, что она замечательно рисует, но от обычной мысли, что если долго трудиться насчет этого, то все без промедления у нее может получиться, я продолжил думать насчет других увлечений, которых было множество, слегка характеризующую саму ее. Вспомнив про свои умения, в которых я никак не хвастался, однако давал небольшую огласку для нее, я решил их предложить и ей самой.

— Ты там давно говорила мне что-то насчет готовки, только не помню, в каком качестве.

— Это было еще как не давно, а вчера! Даже не вспоминай об этом! Ни-ко-гда!

— Значит, у тебя больше неудач, чем результата.

— Потому я и неудачница. Вот и потому…

Рикки с быстрым темпом схватила свои воспоминания про все свои попытки начать готовить, что ей никогда не удавалось достичь вкусных достижений, даже приготовить обычную яичницу, где для этого нужно только разогреть сковородку, где в ней небольшое количество масла, разбить яйца и просто ждать, когда все поджарится и выйдет из жидкого состояния в состояние, чтобы можно было это есть. Было огромное количество рецептов, как, не прикладывая больших сил, сделать себе вкусный завтрак, истратив при этом малые расходы. К сожалению, ей это никак не по силам, как бы я не удивлялся этому, что такое можно сделать хоть одной рукой, и я об этом не шутил.

…

— Знаешь, мы все ошибаемся в первый раз. Может, ты попробуешь еще раз? Уверен, что не нужно бросать то, что в первой попытки не получилось, если не будет получаться, то не забывай, кто также умеет готовить, кто готов помочь тебе в любую трудную минуту.

— Я чуть дом не сожгла, когда готовила себе злополучную яичницу.

…

— Твои шутки должны иметь маленькую грань с настоящими последствиями)

Я слегка посмеялся.

— Что ты смеешься?! Я в прямом смысле слова об этом говорю!

…

Я быстро перестал смеяться.

— Что… именно в прямом смысле…?

— В еще каком прямом!

Тогда я не зря сказал пример с обычными яйцами, когда она ни при всех обстоятельствах не хотела вновь начать учиться готовить, Рикки взаправду, хотев доказать себе, что она хоть что-то может в своей жизни в плане еды и ее готовки, делая обычную яичницу, повторюсь, обычный завтрак, в котором нет ничего сложного, смогла испортить его и вместе со всей ужасной ситуацией чуть не спалить кухню, а потом и сам дом. Благо, она сумела успеть все предотвратить, что точно осталось в ее памяти как то, что по ее вине она могла остаться без своего места жительства.

— Как бы я не пыталась, одна я точно не выживу дома. Да что уже говорить, я никогда не смогу своими руками приготовить что-то действительно вкусное.

Рикки пыталась не думать об этом как что-то ужасное, хоть и понимая, что это на самом деле так, она смогла победить ее мысль в своем огорчении, где она начала в переносном значении плачевно осознавать это. В какой-то мере она и грустила, но не хотела принимать это близко к сердцу или тому, чтобы смириться об этом, признав себе, что она никчемна, никто ей не говорил, что готовую еду нельзя купить в супермаркетах или в обычных магазинах.

— Уж прости меня, как друга, я не хочу это говорить про тебя плохое, но с тобой одни только беды.

— Я давно понимала это, и даже несмотря на все это, в жизни я умею что-то делать правильное. Это просто прогуливаться, где если ничего не делать, то и не должно быть того, чтобы что-либо ужасное со мной произошло. Просто гулять и общаться, как сейчас, с юмором, принимать наши неумения, точнее сказать, про мои, но да ладно, это не столь так важно.

…

Посмотрев на нее, она действительно наслаждалась тем, что сейчас происходило, видя свои проблемы и неудачи, давно приняв их как обычное явление, в котором она сумеет приуныть и загрустить, однако ее мир продолжит крутиться, как и наш тоже, Рикки просто радовалась тому, что она была не одна, где я, знающий ее больше всех, кто может знать ее, кроме другого близкого человека, который вместе с ней живет и по большой части времени ухаживает за ней, давая ей весь комфорт для счастья. Я увидел в ней не особо видящий своими повседневными глазами интерес к тому, чтобы просто любить выходить на улицу, ничего не предпринимая серьезного или важного, и безапелляционно улыбалась мне. И ко мне пришла новая идея, быстро произнеся ее ей.

— Похоже, я смог понять твое любимое увлечение.

— Правда? — Рикки сама не могла в это поверить, что я мог без разновидностей шуток иметь для нее нужный ответ. — И… какое же…?

— Ты фланёр.

…

— Ну… хех… может и быть… А кто это? — она сразу ничего не поняла.

— Ты тот, кто хочет многое добиться, и кто старается для этого — добиться многое из обычных прогулок и посещений всех мест, которые ты так хочешь посетить. Хоть этот термин означает другое, кто медленно прогуливается по городу, наблюдая за окружающей жизнью, это на капельку похоже и на тебя тоже.

— Ты думаешь, что я хочу многое добиться в обычных прогулках?

— Неужто ты не хочешь добиться того, что написано в твоем списке?

— Ты судишь только по одному дню.

— Но у нас еще свободно не один день? Разве ты не можешь вспомнить про свои планы и про свое «о-го-го»? Не думаю, что все это просто так для обычной галочки.

…

Рикки все это время любила находиться с человеком, с кем она готова провести свое время, — ей это нравилось и всегда, в таких днях, как и прошедших, так и наступающих, в которых ничего неизвестно, ведь она именно вчера говорила мне об этом, когда ее увлечение было тем, чтобы просто проводить время с хорошими и будущими воспоминаниями, в которых она была не одна. И с посторонними тоже. Она понимала, что в какой-то, в маленьком или в большой степени… — ее это не интересовало, сколько эта степень была в размере, если она поняла, что я был в той степени прав.

— И в правду. Может, это реально мое увлечение… — путешествовать? Хоть и не так далеко, к примеру, в другие страны, но чтобы этого достичь, нужно начать с чего-то с малого.

— Чтобы путешествовать по странам, нужны огромные деньги.

— Ты говоришь про трату на самолеты, поезда, что там еще… допустим, еще на такси, а что если своим ходом? Никто не возьмет с нас и иена!

— И куда с такими желаниями ты собираешься начать путешествовать?

— В удивительные места неподалеку от нашей могучей страны!

Эта тема ее увлечения была подходящим, чтобы так сказать, любить ходить, — это не значит, что нам не разрешено доходить до тех мест, до которых мы точно бы не додумались, но все же сделали это. В коем разе наша цель была проста — дополнить это увлечение в будущем в полном ответе, чтобы позже самому не искать кусочки небольшого пазла, где в нем были ее истинные планы, входящие также я сам, но это не давало нам того, чтобы перестать думать о том, что Рикки может любить. И я, к радости, знал одно, что она была сильна и могла сравниться со мной.

— Знаешь, я не хочу менять нашу выбранную тему, что не могу вспомнить еще про одно твое умение. Помню, ты лучше всех показывала свои умения в шахматах, я все еще не могу понять, почему ты захотела их бросить.

— Ты говоришь про наш тогда парусекундный диалог возле входа в наш класс?

— Он тогда не пару секунд шел, даже рад, что ты еще помнишь о нем.

— Угу, и как я понимаю, ты тоже не забыл, раз спрашиваешь меня об этом. — Рикки пару секунд начала молчать, чтобы после этого без других раздумий ответить мне. — Я… я сама понимала, что могу побеждать, у меня и, по правде говоря, вышло спустя долгое время, когда я в них давно не играла и будто чувствовала, что забыла, как в них вообще играть, и смогла вспомнить все стратегии и познать многое новое, всегда держа в своих мыслях благодаря кому… только… тогда это давало мне не удовольствие, а совсем что-то ужасное и противное, да если я снова начну играть в них, словно ничего не изменится. Уж прости, из меня никакого гроссмейстера не выйдет.

— Увы. А мне нравилось с тобой играть.

— Потому что ты всегда меня побеждал!

— Не всегда. Во всех поражениях бывает и ее противоположность. Не может быть того, чтобы ты никогда не чувствовала чувство победы, я сам помню, когда ты меня смогла одолеть, помню также твою радость, которая вышла на свет.

— Ты, п-правда, помнишь? Я вот нет. А когда это было?

— Когда мы созванивались.

— Мы много раз созванивались, так что все равно не могу вспомнить. Помню только... как ты меня без шансов унижал.

— Ты считаешь это унижением? Нисколечко я не пытался этого.

— Хоть за это я могу тебе сказать спасибо.

…

Наше общение, про наши увлечения, интересы, хобби, где, помня из всего перечисленного последнее слово, Рикки вместе с этим вспомнила и про меня, кого давно спрашивала, имею ли я свое хобби и если есть, то какие. Прошло тогда много времени, и этот вопрос появился в ее голове, чтобы вновь спросить меня, услышав тогда мой безличный ответ о моем беззаботном одиночестве.

— Однажды я и тебя так же спрашивала, интересно сейчас узнать, как живет человек, у кого нет ни хобби, ни увлечений? Мы тогда так и не добились хороших результатов, что могло тебе нравиться, хоть и сама видела, что ты еще как подходил к этому.

— Если вот так каждый раз тратить свое время, то на твой вопрос я могу легко сказать, что хорошо.

— Ты серьезно за это время не нашел себе то, что может тебе нравиться?

— К сожалению.

— Дурак ты, Кайоши, что не пробовал поискать. И как ты думаешь провести остальное время, если когда-то такие прогулки кончатся?

— Тогда придется спросить тебя, что ты будешь делать, если их больше не будет.

…

…

Небольшая тишина. Мои слова стали завершением одного долгого диалога, шедший несколько часов ранее. Да-да, это все часами, то, что дало начало происхождению новых и тихим минутам тишины. В какой-то момент, поняв, что многое было проговорено на эту тему, мы с маленьким процентом времени молча ходили по дорожке, встречая множество людей, о которых мы никак не думали. Их работа или цели нас не могло волновать, люди так люди, они все были не особенными, мы осматривались, перед нами вдруг, бывало, пробегали детишки, весело играя в свои детские игры, также веселились и радовались, как и мы, спокойно общаюсь между собой, где в этом все есть капля той веселости и радости. Я увидел в них некую особенность, они все были примерно одного и того же возраста, целая армия, где каждый был друг друга друг. Детский друг, смеясь и радуясь в компании таких же ребят, которые рады ему, а он им. Они все были друг для друга друзьями.

Если вернуться в прошлое, то прошло примерно полгода, как тогда, когда пришел первый для нас учебный день, где нам предстоит новая школьная жизнь, в первый же урок мы смогли подружиться с Рикки, этот день стал для нас новым и неповторимым. И воздействие шло только от меня, если бы не мое слово, никто бы нам не сказал, как бы могла стать такими верными и дружелюбными друг для друга друзьями. Но полгода — это цифра в какой-то степени и большая, целых шесть месяцев, где в них случилось столько всего, что даже страшно спросить себя, как это вообще возможно, чтобы стол ко могло произойти. Довольно если я начал обсуждать это: первые проблемы, состыковки, человек, пытавшиеся сначала удовлетворить свою нужду, а когда у него это не получилось, то уже пытался испортить другую, а также многое, что скрывалось от ее восприятия, — это имеет место еще сказаться, но не здесь. С небольшой жалью.

Суть не была в том, что это произошло с нами, такое нельзя забыть, да и нельзя просто помнить, когда-либо, находясь в моменте времени, чтобы это произнести с пониманием, вспоминать это все и давать вспомнить это и другому с помощью собственных слов — это и в правду сложно забыть, однако та сказанная суть была в том, что спустя еще таких месяцев останется одна наша нехорошая черта жизни — никто из нас не имел общих друзей. Пока я имел некие связи, вплоть до, если дай Бог, называй Мияко подругой, она никак не сравнится с той активностью, которая вчера, да и сейчас в малом размере показывала Рикки. Я имел некие отношения с другими людьми, но что может сказать насчет этого она? Без лишних слов — у меня был один особенный разговор с ней, где я не собирался долго молчать, только вместе с этим еще не долго молвить об этом.

— Наверное, этот вопрос будет для тебя риторическим, прошло примерно полгода учебы, и интересно спросить тебя, смогла ли ты завести себе новых знакомых, кроме меня?

— Ты же говоришь про то, смогла ли я завести себе новых друзей? Если мы сейчас находимся вдвоем, ты как сам думаешь?

— Я позвал тебя, на это есть другие причины, почему они могли не прийти.

— Дурак ты, Кайоши. Сам подумай, в школе мы вовсе не выходили из класса, а сейчас ты говоришь про то, смогла ли я найти новых знакомых.

— Я не могу следить каждый раз за тобой, что ты делаешь и чем занимаешься. Я еще не говорю про твою собственную личную жизнь.

Рикки давала мне намеки, что ответ был очевиден. Да и сам я не думал хвастаться тем, что у нас было одинаково. Она никого не имела. Сказать бы по-другому — у нее не было никаких друзей, кроме того, кто сейчас с ней находился.

— Нет. Не завела. — она легко сказала это, в первую секунду своего огорчения подумав о том, почему она не смогла их найти, но потом она ответила себе. — Да и зачем они? Мне и одного хватит на всю жизнь. Если что, я про тебя сейчас говорю.

— Будто с нами кто-нибудь еще есть?

— Нет. Но мало ли. Ты и так заменяешь их, мне не скучно с тобой проводить время — вот видишь, мы тут, и значит, что пока что все нормально. И не надо говорить, что я тебе заставила, вообще именно ты позвал меня прогуляться!

— Я и не пытался.

Рикки слегка опустила взгляд.

— И если так подумать, уже прошло много времени, и до сих пор не было такого, чтобы сквозь серьезные ссоры или обиды мы могли пожелать друг другу зла. Конечно, я не говорю про эти небольшие споры, только попробуй сказать, что они тебя как-то задевают.

— Еще как задевают.

— Эй! Ты сейчас на полном серьезе такое говоришь?!

— Если они были бы, то этой прогулки бы не было, да и такого вчерашнего дня тоже.

— Но спустя наше время знакомства ты никак не смог научиться шутить. Но с другой стороны… раньше ты ни разу не был таким. Все же в тебе появилось что-то юмористического, мы просто привыкли друг к другу, нам еще предстоит увидеть новые трудности и приключения… и я очень надеюсь, мы увидим их вместе.

— А разве кто-то, кроме нас, есть?

— Беру слова обратно, твои глупые вопросительные ответы на все мои вопросы уже бесят.

— Только так я могу увидеть тебя совсем в другом облике.

— Тебе нравится издеваться над младшими?!

— Я даже забыл, что я старше. Не хочешь ли ты обращаться со мной на «вы»?)

— Не дождешься! Ты и так дурак, и этого достаточно!

Мы ни в коем случае ругались, не пытались задеть личные чувства или подобного, когда делая это, делая ее совсем другой, она и становится для меня совсем другим человеком, где вместо искренности и улыбки мне нравились также все ее черты собственного же возражения или недоумения, вы не можете представить этого, когда мне нравится на это смотреть, когда не сможете посмотреть на это самим. Смотреть на ее глаза, слегка злобные в этот момент, когда они смотрят на меня, имея вместе с этим каплю смущения, что я не переставал такое говорить.

…

К сожалению, Рикки не долго вела себя так, она имела при себе время, чтобы при всем моем безобидном состоянии что-то ей говорить, пока она глубоко капнула в смысл того, что я ее первоначально спрашивал. Что мы одиноки, не имеющих никаких друзей. Ее ответ был сказан, но что я скажу про самого себя, вспомнив при этом и меня в этом одиночном вопросе?

— Спросить бы тебя, сам почему один? — Рикки спросила меня, продолжая говорить. — Ты парень популярный, вспомнить бы, как в первый же день учебы тебя окружили и не давали покоя. Эх… помню это время, будто больно вспоминать, что со мной хотели сделать, и что быстро заткнул их рты, а я с ними еще учусь, только они уже никак не думают обо мне, чтобы избавиться. У тебя легко получится завести новых друзей, в школе таких спокойных, как я, есть не мало штук, да что еще говорить, таких много, хоть не в нашем классе, но также есть и высший класс, в котором ученики точно умнее нас. Тебе легко с ними познакомиться, они сами словно будут рады этому, понимая, кто ты такой… а я… мне остается просто жить. Жить счастливо, пока у меня есть все, что мне на сегодняшний день еще необходимо.

…

— Не понимаю, к чему такие качели: то радуешься, что у тебя есть друг, то даешь мне совет найти больше друзей и забыть про тебя.

— Про то, чтобы забыть, я такое не говорила.

— Но была ясна мысль. Начало имеет значение теряться, если мы будем думать только о финише. Так можно сказать и про тебя, Рикки, ты и есть само начало, а финиш — это совсем другие планы и люди в моем будущем, о которых ты только что говорила. Мне и самому они не нужны, я доказал себе, что легко смогу без них прожить всю свою жизнь, только… сможешь ли ты мне доказать, что именно ты сможешь сказать так же, как и я себе сказал?

…

— Смогу… ли я?

Рикки четко поняла значение данного вопроса, он казался ей философским, имея при себе частицу другого риторизма. Она не знала, что я могу доказать самому себе, что я могу прожить всю свою жизнь без посторонних лиц, которые никогда в моей жизни не будут меня интересовать, но я не отрицал, что моя жизнь не имеет никакого смысла, если в ней не будет одной вещи. Ее. Кто дает мне истинный смысл жизни. Все больше и больше говоря это, становится не очень противно понимать эти повторения, но это же правда, я был в каком-то плане особенным, всегда хотев быть совсем другим. Девять лет я был одинок, был на грани того, чтобы покончить со всем этим, только она, душа, которую я чувствовал, что всегда находилась со мной рядом, не давала мне подумать о другом, как во что бы то мне это ни стало найти ее и стать счастливым. Я не имел возможности вернуть всех, кто так был мне дорог: родители… мама и папа… я имел последний шанс сохраниться в этом мире — это и есть она. Только не Накагава Рикки, а близкая по значению Накано, где для меня уже не была видна та разница, которая и была, однако теперь той разницы я не видел, всегда видя ее как родного мне человека, знакомого мне не один год. Девять лет, и я хочу это повторить.

Рикки всегда была одинока после предательства своего друга, в которого она была почти на капли того, чтобы признать самой себе, что любила его, как та капля упала мимо нее и больше к ней не возвращалась. Чибы больше нет — я такое однажды говорил и скажу это снова, теперь, ей очень сильно повезло, что имела великого человека, кто всегда был рядом с ней. И если когда-то она познакомит меня со своей родной бабушкой, я благословенно ее отблагодарю, что всегда находилась со своей внучкой. В ее жизни, в жизни несовершеннолетней девушки Рикки, осталось лишь она… кто не дал ей умереть от полного одиночества, и в какой-то мере понятия вместе с ней остался и сам я. Я всегда хочу, чтобы она была счастлива, потому то, что я был тут, стоял перед ней, общаюсь вместе с ней, имею случай подшутить, это было настоящей судьбой, которая не хотела убить ее, как она всегда думала.

— Не хочу тебя обижать, но ты должна радоваться моменту, что смогла встретить меня и сейчас второй день не забывать о нем.

— Потому я и рада этому)

Наша прогулка имела некое направление, по которому мы шли. Мы приближались к ближнему парку, находящиеся не так далеко от нас, но при этом не так близко, чтобы идти к нему не так мало и не долго. Рикки первая увидела далекие знакомые напоминания, куда мы приближались.

— Ну что? Если не мой парк, тогда все же идем туда?

Я без размышлений понял, о чем она говорила, о каком парке, куда мы пришли и от чего я непосредственно отказался.

— Несомненно. — я сказал это радостно, что Рикки это увидела у меня в душе, которая была закрыта, однако все равно она почувствовала там совсем отличающееся порыв.

— Что за радость такая?

— Радость, что мы не потратим час ходьбы туда и час ходьбы обратно.

— Странный ты, Кайоши, мы и так больше часа прогуливаемся, чтобы прийти сюда, будто идя туда, мы бы быстрее там оказались.

— Так и поверю тебе. — я обошелся без рукоприкладства в виде простого щелбана.

Она была права, придя еще дальше, обойдя многие преграды, мы оказались около одного из многих входов в тот парк, где наверху была большая надпись «Добро пожаловать». Я, безусловно, знал, что может находиться там, за большой территорией этого парка, ведь он не был простым, чтобы сделать пару шагов и оказаться на пороге конца, знал, насколько здесь мы можем застрять, и особенно знал, насколько здесь было красочно. Не описать подробно словами, все знакомое когда-либо вновь ко мне вернулось, нас окружили большие ветви больших деревьев, где с каждым метром их было все больше и больше, на дворе был второй месяц лета, к огорчению, который скоро закончится, однако мы не особо этому будем печальны. Начальная тропинка вводила нас до конца одной части, где повсюду были разбросаны его продолжения, создавая новые цели, чтобы пойти по ним, следуя их неизвестный маршрут, и узнать, что же там находится. — а там много всего, что могло находиться в обычных парках, и также в других, более известных о своих особенностях. Слыша каждый раз, что кто-то расположился в верхушках деревьев, мы слышали пение малых птиц, где эту прелесть портили находящиеся тут вороны, то улетавшие отсюда, то прилетавшие себя обратно. Вновь и вновь.

Все это не было большим описанием парка, просто после таких мыслей, где хоть и деревья создавали большие тени, однако они никак не делали их в тех тропинках, в которых мы сейчас находились. Все же лето было жарким временем года, если зимой мы всегда жалуемся на мороз, то здесь, в том самом времени года, мы не могли не жаловаться на жаркую погоду. Спустя время мы поняли, что нам все-таки стало жарко. Спустя вчерашний день, не сказав там ни единого слова про него, когда большое время мы находились около того фонтана, тогда находясь тогда совсем в других местах, как и спустя пару часов сегодняшней ходьбы.

— Что-то тут стало жарковато. За парком такого не было. Странное это, конечно, местечко.

— У тебя все странное: и я, и парк — все из-за него.

— Я тут редко бывала, не помнишь, где тут находятся ларьки с мороженым?

— Хочешь себе купить?

— Знаешь, ты вчера тогда не взял у меня деньги, я многое время не могла с этим смириться, а теперь, если ты не хочешь брать их, то тогда я лучше потрачу их с хорошей пользой!

— И эта польза подсказывает тебе купить себе мороженое?

— Мороженое, которое для меня жизненно важно сейчас! Может, тебе тоже купить? Все же как-то отблагодарю тебя за свой труд, не забывать мне его же?

— Ты и так не забудешь, пока не отблагодаришь меня.

— Не в том дело!

— А в чем же?

— В том, что ты многое сделал для меня, а я для тебя еще нет!

— Найди лучше другой момент отблагодарить меня, не могу представить лицо мороженщика, когда ты будешь расплачиваться за меня.

— Не только парни должны всегда платить за девушек!

— Как бы это не было странно, всегда.

— А я говорю нет, и не нужно ничего плохого представлять о нас!

— И все же все сводится к тому, что я человек, который может расплатиться за собственное мороженое.

— На какой черт все сводится к этому? Тебе нельзя вообще угодить, Кайоши!

— Все лишь ради тебя, Рикки. — она так и осталась без того, чтобы отблагодарить меня за все мои старания.

В такое время ни одно место, которое посещают большое количество людей города, не могло обойтись без тех ларьков, где могут продавать разные сладости или еду. В нашем случае это были ларьки с мороженым. Мы не долго искали его, когда, пройдя еще дальше, мы сами пришли к нему. Обычное ванильное мороженое в рожке стоило чуть дороже, чем один ролл, который она вчера заказывала, — триста иен, пока шоколадный стоял на сто иен дороже.

— Ну что? Отблагодарить все же тебя или тебе этого будет мало? — Рикки сама поставила приоритетные выборы, не имея при этом того, чтобы я захотел выбрать хоть что-то.

— Возьми уже себе мороженое.

— Это значит, что да?) — она слегка обрадовалась.

— Это значит, что сейчас я тебя не оставлю в покое, чем ты меня.

— Как хочешь. — я с облегчением вздохнул, когда она закончила умолять меня принять хоть ее какую-то благодарность ко мне.

Сделав еще пару шагов вперед, мы подошли к одному из многих ларьков.

— Мне, пожалуйста, ванильный. — улыбчиво, сильно хотя его, она произнесла.

— А молодой человек сзади вас не хочет чем-нибудь охладиться?

— Я сам себе куплю. — ответил я ему, стояв дальше от него, чем Рикки.

— Можете тогда дать ванильный и… — она повернулась ко мне. — Какой ты хочешь себе купить?

— Шоколадный. — я быстро ей ответил.

— И шоколадный. — Рикки также повернулась к нему.

— Хорошо. — он тут же достал из морозильника два одинаковых по размеру рожка, где в них были наши разные по вкусу начинки. — С вас семьсот иен.

— Одну минуточку.

Достав свой кошелек, у нее было множество купюр, которые она начала считать, чтобы оплатить свою половину суммы, где потом либо я отдам вместе со своей половиной, либо наоборот. Рикки так думала, никак со мной не проговорив это, где я не имел никакой возможности прочитать ее мысли, думая, что я ее понимаю, она слишком долго искала нужные купюры, где, не смотря на нас, вдруг она услышала звук завершенной оплаты через банковскую карту. Мгновенно убрав свои глаза от своего кошелька, она взглянула на меня, кто положил свою карту, которая она запомнила по цвету — черная с черно-красным градиентом, на терминал и уже оплатил как свое мороженое, так и ее.

— Удачного вам дня.

Оплата успешно прошла, и мороженщик отдал мне наше купленное мороженое. Держа их двумя руками, отойдя подальше, я протянул ее ванильный рожок ей, который был ее выбором, сама сказав его, где она вместо того, чтобы взять, его не брала, протянув мне в ответ без слов те самые триста иен, за которые она должна была оплатить за свое мороженое.

— Оставь себе.

— Опять ты капризничаешь! — она услышала те мои слова вновь.

— Я тогда просил их потратить на более полезное, хотя для тебя все будет казаться полезным.

— Так я и собиралась потратить на более полезное… а ты… ты…!

— Какой я плохой друг, что я заплатил за тебя.

— Я говорю возьми!

— Другой на твоем месте бы промолчал и взял бы его. — я говорил про ее мороженое, которое могло внезапно начать таять, не успев не то что попробовать, но и съесть его.

— Я не такая! Снова ты заставляешь меня тебя благодарить.

— Эх… раз не можешь отстать от меня…

Тяжело вздохнув, я потянулся за ними, где Рикки тут же подумала, что она все-таки победила мое решение идти на ее уступки, однако, не взяв их, вместо этого она начала держать свое мороженое, где на моей руке не было ни одного иена, как и само ее мороженое, отдав ее ей.

— Растает же ведь, ты быстрее ешь, иначе за что я заплатил тогда?

— Я не оставлю все так, сам же ведь понимаешь?!

Она начала снова тревожиться из-за этого — из-за того, что она смогла сохранить свои же деньги. Такую привычку нужно избавлять из нее немедленно, наша жизнь не может быть счастливой, если все мои подарки будут моментально возвращаться ко мне в руки, подаренные именно ей. Рикки пыталась что-то еще мне про это сказать или объяснить, а я всего лишь наслаждался той самой природой и миленьким ее голоском, который не останавливался. Это не могло идти вечно, она закончила что-либо про это говорить, и сказать бы к счастью, потому как я ждал услышать снова ее искренность, которой будто давно не было на ее лице, где она также, как и я, радовалась тому, куда же мы пришли и как проводим это время. Мы быстро начали наш новый разговор с более спокойного и непринужденного, разговаривали с ней о неважных темах — что может прийти нам в голову, то и говорили. Никто не получал какие-либо познавательные раздумья, многие мысли приходили, когда мы попросту находились в месте, откуда не могут не быть природные и олицетворяющие идеи и превосходства. Спокойствие в наших телах, только и оно, без всего другого. Только спокойствие.

Рикки действительно изменилась передо мной, для нее наша дружба изменила многие ее личные, как внутренние, так и черты того, что поменялось в ее непростом сознании. Вспоминая ее одинокой, она стала еще какой активной девушкой, которая ничего не хотела скрывать от своего друга… которая ничего не хотела скрывать что-то от меня. И своих искренних эмоций и желаний. И много еще другого, что мы сможем вместе повидать. Ни я никуда не денусь от нее, ни она никуда не денется от меня. Мы оба веселились... и что-то мне это напоминало… напоминало мне о старейшей и страшной сказке, которая будто для меня было дежавю. Очень старое, успев о ней забыть, но никак не бросить в настоящих моих воспоминаниях о прошлом, и очень страшное для меня на всю жизнь дежавю. Это было знакомое ощущение, ощущение повторения. Это было истинно пережитое впечатление. Мне это что-то напоминало, парк, прогулка, счастье, в ту минуту словно у меня был один ответ, который говорил мне, что это было, но, однако, что-то также не давало мне сейчас это вспомнить. То, что не хочет испортить мне настроение, как и жизнь, раз за разом вспоминая это. И оно так и не дало мне стать чувством умершего человека. Бывшего человека.

Мы продолжали проходить каждый уголок этого парка, осматривая все то, что тут находилось, мы надолго здесь остались, не скрывая друг от друга наши искренние эмоции и дружеские чувства, к которым я успел привыкнуть. Это было действительно приятно видеть, как наше обычное знакомство превратилось в что-то особенное, что сложно назвать в дружбу. Многие мысли людей, видя нас, считая нас как любопытную парочку, думали так не зря… и они были еще как правы, что бы я не говорил, что бы она не говорила. Рикки продолжала считать нашу дружбу дружбой, но совсем скоро она поймет, что все это время была больше, чем она, но совсем скоро она сможет осознать, что в этот миг она была больше, чем то, что являлось больше, чем просто наша дружба. Сложно с первого раза понять мою мысль, она уже ни к чему, чтобы говорить о ней, мы долго тут находились, что, имея конец, мы вышли из парка и успели пройтись еще по разным местам, которые не имели сейчас уже никакого особенного и важного для нас обоих смысла, чтобы это как-то неописуемо проговорить и рассказать, где мы просто продолжали ходить и общаться без трудностей наших понимающих отношений друг к другу. Веселье, счастье, невозмутимость, умиротворение — четырех слов хватит, чтобы описать наши часы, которые прошли за всем тем, что сейчас с нами происходило. И вот к нам пришел тот час. Такой же поздний, как и позднее вчера. Вечер.

…

…

Время уже было ближе к семи часам, если вчера можно как-то было объяснить, почему время так незамедлительно прошло, пока сейчас, выйдя в два часа дольше, чем вчера начинали, чем тот вчерашний день, который каждый мог понять, почему он так прошел мимолетно и энергично, то сейчас, ничего так и не сделав сегодня полезного, кроме как вышли на улицу, подышали свежим воздухом, больше пяти часов прогуливаясь, сложно сказать себе, почему время так быстро пролетело, что мы неоднократно еще скажем об этом. Рикки первая увидела, что время было еще как не дневным, а давно уже как вечерний, и солнце потихоньку начало уходить, холод слегка приходить, и она поняла, что пришло то время, которое проходило с нами не один раз, не продолжая заканчиваться от вчера до сегодняшнего момента сегодня.

— Божечки, только недавно был день, как так произошло?!

— Время действительно быстро летит. Мы не так много сегодня провели время, как вчера.

— Вчера чувствовалось совсем по-другому, мы хоть провели там время с пользой, чем тут. Я даже не могу вспомнить, что мы такого сделали за сегодня, как будто недавно вышли, и теперь мы тут, когда это недавно пролетело пять часов назад!

— Что мы сегодня такого сделали? — был всего лишь один ответ, что мы сегодня могли сделать. — Просто прогулялись, от нас ничего не было нужно.

…

— А ты был прав, Кайоши, ничего не делая или посещая, мы вот так быстро истратили весь день. Вот бы так каждый день…

— Пять часов ходить также по всем тем же местам, которые мы проходили?

— Я про то, чтобы вот так бы отдыхать целыми днями, — это даже звучит лениво и спокойно, но так классно.

— Размечталась. — я дал ей щелбан. — К чему нам с ничем тратить время, лучше бы провести свободный месяц с чем-то, чем без.

— И как же?

— Скором времени такая ходьба может поднадоесть, нам нужен другой план. И, как бы я не хотел идеализировать, твой список может еще нам успеть пригодиться.

— Так и знала, что он не бесполезен! С ним мы точно проведем время без этого ничего!

Было славно видеть ее более счастливой за эту секунду, когда вместе с этим, вспомнив неизвестное в том списке, Рикки имела точный план, по которому мы будем следовать. По крайней мере, я должен буду вместе с ней следовать. В тех раздумьях, как бы провести время, она не углубленно вспоминала о нем, что я много раз положительно отрицал, не давая ей прибавлять новые обиды, как и мне, так и моим интересам, все это было хорошо, что так спокойно мы узнали будущие наши дни, которые по большой части были уже ею определены, определившиеся в ее планах и в ее списке, который все же мы решимся реализовать, где по большой части будет именно ее, но никто уже нам не вернет нам сегодняшнее утро, пока мы попросту потеряли один день из всех оставшиеся сорока или, возможно, меньше остальных. В тех днях, где хочется только радоваться, в каких-то моментах отдыхать от всего, а в других, наоборот, отдавать себя, чтобы повеселиться.

Кроме этого, сегодняшнего утра, так прошел и сегодняшний день, а мы просто гуляли и все. Все, где в нем не было других слов, чтобы сказать друг другу, что мы еще позанимались в этом дне, и поговорить о других общительных вещах, где каждый готов был друг друга поддержать. Так закончился второй день летних каникул, также, как и первый, сказать бы с честностью, невозможно сказать себе, чтобы он стал особеннее, чудеснее или интереснее того, что произошло вчера, я буду каждый раз говорить о нем, ведь он дал начало чего-то нового: начало новых дней, в которых было новое время и свобода, начала новых глотков воздуха, а вместе с ними и нашими новыми целыми — точнее сказать, уже давно запланированными Рикки. Вот так он закончился, сказав не так много, как полагалось, однако в нем была какая-то ленивая обстановка — мы просто ходили по дорожкам и парку — это было совсем другое, нежели представлять вчерашний день, чудеснее намного в тысячу раз этого, где не сложно повторить, что оставался еще целый месяц выходных. Настал второй вечер, а я, не меняя в своем поведении ничего, решил потихоньку заканчивать этот день.

— Ну что? Как в прошлый раз? — я хотел повторно ее проводить до дома.

К удивлению, не спросив меня, о чем я, Рикки ничего мне не сказала и слегка улыбнулась, сразу же поняла, о чем я сейчас ей говорил. Такое время я не мог предложить что-то еще, кроме как начать этап прощания, медленно, но тихо направляясь к ее дому, чтобы позже я пошел к себе, где мне придется потратить еще несколько больших минут на собственное возвращение. Да и она сама, наверное, не отрицала мне, если без трудностей шла со мной по прощальному направлению. Уже сказанному куда.

…

По-моему, сам того не говоря, мы договорились с ней, что мы просто шли без всяких раздумий и мыслей, чтобы о чем-нибудь поговорить, никто не просил друг от друга рассказать различную свою историю, если не успели ее раньше рассказать, слушая все, что нас окружало, слушая свои же произведенные шаги, слушая вместе с ними и новые, которые не останавливались, как с каждым разом их становилось больше, мы молча направлялись к ее дому, откуда Рикки точно знает маршрут от того места, где мы сейчас находились.

Тихое препровождение многих минут дали нам насладиться моментом, в котором не было особенного, просто глядя на все происходящее в наших глазах, как множество машин проезжали по своим дорогам, как многие люди начали приходить со своих же далеких или близких работ, а где просто также шли по нужному пути, как и мы, в это время тоже не показывали себя исключением, пока вдруг, пройдя через все загражденные дома, которые закрывали от нас лучи солнца, мы вышли за угол, где издалека расположилось огромное поле… и… Рикки увидела закат. Закат успешных минут красоты. Большее время не видя, что там происходило, она повернула свой взгляд в нужное время, как она его увидела, которого не было вчера, ибо, идя чуть раньше этого времени, я не мог себе сказать, почему его вчера не было. А сейчас мы смогли увидеть его. Рикки смогла его созерцать.

— Боже мой…

Из множества оттенков превосходства красок и прощания они все сложились в один градиент, где оттенки желтого, синего и огромного розового произвели для нее прекрасное ошеломление, где она смогла в небольшом счастливом недоумении ахнуть от такой красоты, которую она могла только видеть в соцсетях. Если бы не сказав бы свой первый восторг от того, что она только что смогла увидеть и продолжала смотреть на него, а сам бы не взглянул на него, но, услышав ее ахание, я остановился вместе с ней, где я сначала посмотрел на нее, а затем туда, куда она восторженно смотрела.

— Какой красивый…

Такая красота будет для нее дороже всего, в такой момент великолепия и изящества Рикки могла сделать многое, однако ей этого не было надо. Она просто наслаждалась им, редко его видя, считая, что такое можно увидеть раз в год, когда такое можно было увидеть раз в каждый день, если почаще начать выходить из своего дома и в такое время наблюдать за всей этой красотой.

— Сколько раз ты будешь восхищаться им?

— Не порть момент, такое я могу не часто видеть. Особенно в своей жизни.

…

— Теперь не так редко, если у нас будет время на то, чтобы каждый раз сюда приходить ради него в нужное время.

— Именно сюда?

— Как предполагаю, это наилучший обзор на него: ни высоких преград, ни других вещей для ограничения осмотра — только небольшой забор возле нас, а позади такое же поле.

— Кстати, а что за поле такое?

— Откуда мне знать? — я дал ей щелбан, не понимая, к чему был такой глупейший вопрос, пришедший в ее голову неожиданно, как и то, что она все же спросила меня об этом.

— Мало ли. Вдруг он может что-то олицетворять?

— Где ты такие небылицы читала?

— Это никакая небылица! Я серьезно насчет этого говорю! У многих полей есть свои олицетворения.

— Для тебя все мало ли.

Я все-таки подумал над ее вопросом и захотел ей как-то ответить.

— Наверное, обычное.

…

— Знаешь, Кайоши, как-то хочется его каждый день видеть. И как я могла это каждый раз пропускать…

— Тебя никто не держит, чтобы ты смогла всегда любоваться им. Это действительно красиво, в этом что-то есть.

— И… ради этого ты готов задерживаться?

— Я никуда и не торопился.

Рикки вновь маловажно улыбнулась, повернув свои глаза надолго в ту великолепную даль. Я видел, как она продолжала им восхищаться, действительно редко его видя, она имела права задержаться тут, чтобы посмотреть, когда он начнет исчезать, а за ним само солнце.

…

— Сложно что-то сказать, насколько он красив.

— Закат как закат.

— Тебе просто этого не понять. Когда я видела его одна, это совсем были другие чувства.

— Сама хоть вспомни, когда это было.

— Ну и что, что это было так давно?! Ощущения все равно другие, чем тогда.

— Ну и глупость. От нахождения здесь одного человека ничего не поменяется.

…

— Стоит уже признаться, что если сравнивать одинокие дни с тем, что сейчас происходит, то разница в этом какая-то имелась. Что если представить, что передо мной не просто для меня человек?

…

Я не намеревался услышать от нее новую глупость, которая никак бы не испортила сейчас собственный взгляд, я услышал совсем другое, что намеривало мне убрать свои глаза от взаимного просмотра заката и посмотреть на свою подругу с большим удивлением, не поняв тонкости ее слов, которые она только что произнесла, пока она не смогла их оторвать от продолжения просмотра, не обращая на меня, кто плавно смотрел на нее.

— Летние каникулы только начались, я уже не могу представить, насколько яростно мы его проведем. Лучше сказать вместо этого… счастливо. Это лето точно станет для нас совсем новой порой жизни. Если не для тебя, то точно для меня.

Сквозь многие наши секунды ветер нашел свое место и время, чтобы начать на нас дуть, получая от него небольшую прохладу, когда нам этого уже не было нужно, когда в какой-то момент жар успел чутка пропасть. Некоторые незначительные лучи солнца, которых и не было на первый взгляд, однако прямо светили на Рикки, на ее волосы, которые несильно разбрасывались в разные направления от того самого небольшого ветра. Она вновь зацвела новым смыслом, чтобы сказать себе, что это была она. Тот, кто является для меня собственной любовью жизни. Как бы я не пытался все это смягчено приукрасить. Красота, созданная природой, имеет свою ценность, чтобы позже пользоваться ею как хорошим мгновением, что мы сумели оказаться в ней и начать любоваться на то, на что никак не сможет повлиять ни один смертный в этом мире. И, возможно, так и в других измерениях с полным повседневным бытом.

…

Закат начал уходить, и Рикки перестала на него смотреть, успев за такое не принудительное время посмотреть на него, никого не цепляясь, что уже пора было идти. Я такого не говорил, когда многое, что было связано со временем, я мог приостановить и дать ей еще побольше насладиться им, сколько она сама хочет этого, как я давно перестал на него смотреть, глядя большее время на ее прекрасный лик, которое направилось на мою сторону, чтобы сказать мне, что готова идти дальше. Она так и сделала, сказав мне пару слов, мы недолго любовались ушедшим закатом и все-таки спустя некоторое время начали нашу последнюю прогулку до ее дома, где все завершится.

Я хотел что-либо еще сказать, сказать, как те минуты были спокойнее остальных, где каждый думал о своем, никак друг другу не вмешиваясь, те минуты были воодушевляющими, но когда-то, имея наступление, должен быть и конец. Конец нашего дня, который будет означать наш общий для нас конец, но не для друг для друга, у которых точно будут планы, чтобы провести последние часы, находясь в своих домах. Не долго мне нужно было что-то еще говорить, как мы вновь стояли возле ее дома, возле той скромной дорожки, где на ней всегда было тихо и спокойно, где на ней всегда часто прогуливались кошки, на который Рикки любила частенько посмотреть, и даже потискать, где на той дорожке стала для нас двоих местом, больше всего означающим другой образ, чтобы наконец разойтись.

— Что ж, спасибо тебе, что пригласил прогуляться. — Рикки наклонила голову в знак благодарности, всегда найдя причину поблагодарить меня.

— Ты меня больше удивляешь. — я дал ей щелбан, пока она сразу же встала обратно.

— Ай! А он за что?! Ну нужно какое-то уважение иметь перед другом!

— Походу обычного значения, что мы друзья, тебе не хватает.

— Эт… прост… просто т-ты дурак…! — не сказав мне ни одного до конца в произношении

слова, она надула свои щеки.

— И снова я виноват… — я чувствовал, что она считала меня виновной, потому что я портил ее дружескую благодарность. — Тебе бы давно признать, что тебе не нужно тратить больших сил, чтобы ты была при всем и при каждом моем вдохе благодарна мне.

— Я… я стараюсь всего лишь казаться хорошей подругой для такого же хорошего друга.

— Ты и так хороша, зачем идеалу становится лучше?

— Ты… ты не шутишь…? — Рикки отчасти немного засмущалась внутри, не показывая этого снаружи.

— Ага. Можешь не бояться, я с тобой еще как надолго.

…

Без принуждения своими словами я дал ей новый повод улыбнуться своему другу, успев на одну секунду искренне повторить мои слова, как на пленке, как тут же убрала ее и возмутилась.

— В смысле еще?! Потом ты меня что… б-бросишь?!

— Я такое точно не говорил. — она начала фантазировать, что она делала только себе хуже.

— Но твои слова говорят обратное!

— Как будто я знаю, что с нами произойдет в будущем. — она словно заставляла мне поднимать свою руку и давать ей неповторимые щелбаны, сделав это снова.

— Дурак… — не придумав ответ, она ответила мне своим фирменным словом.

— Довольно всего этого, пора уже прощаться, не стоять нам тут еще час?

— Я не против.

Снова поднимая свою руку, чтобы дать ей щелбан, Рикки уже не хотела их получать, когда ее лоб успел разболеться от моих слабых стуков по пальцу, сделанных за сегодня, не забывая еще и про вчерашние.

— Л-ладно-ладно! Хорошо! Я-я против!

…

— Или все же ты не против? — я пока не убирал свою руку, повторяя вопрос, имеющий одно последствие за его неправильный ответ.

— Еще как против! Или ты уже сам не против? — Рикки сама не понимала, за какую сторону я был согласен.

— Я вот нет, а ты? — я приблизил собственную руку на ее лоб.

— Я-я против! — она сказала это три раза подряд, не в полной мере отойдя от меня на пару маленьких шагов назад, избегая этого контакта между моим пальцем и ее лбом.

— Ну вот. Разобрались.

— Ты просто не можешь без угроз.

— Разве это угроза? Я считаю, что они (щелбаны) должны тебя направлять к верному решению.

— Я уже не хочу с тобой спорить… — Рикки понимала, что если скажет что-то дополнительно против, она не останется без той ее представленной угрозы в виде щелбана.

Успев о чем-то в спорном настроении поговорить друг с другом в других тонах речи, в которых мы часто не увидим друг друга, мы все же не долго с ней разговаривали, чтобы продолжать высказывать наши разногласия. Закончив наше выступление, мы без сухости прощания безмятежно попрощались, не задерживая ее больше ни на одну секунду ее времени, где я хочу только желать, что она проведет их в счастье и в радости, только не так, как на улице, а теперь дома.

— Все равно спасибо тебе за сегодняшний день, Кайоши.

Помахав ей сначала, я думал, что это было достаточно, чтобы попрощаться, ибо понимая, что завтрашний день придет также необычно или все-таки обычно, когда я сам захотел увидеть и почувствовать это неторопливое спокойствие, сделав пару шагов, где я остановился и, повернувшись головой, я не хотел оставлять ее без конечного ответа, дабы избежать тех мелочей, которые она запомнит.

— Тебе также спасибо, что пришла, Рикки.

Она еще искренне улыбнулась, смотря несколько секунд, как я не долго смотрел на нее, повернув голову обратно, я продолжал уходить, чтобы понять, что я действительно начал отделаться от нее, идя к своей одинокой квартире, где позже Рикки снова безмолвно подойдет к своей входной двери и откроет ее, вернувшись наконец после беззаботной прогулки домой. Домой, где ее ждал родной для нее человек. Ей всегда везло, так как она всегда приходила домой в целости и сохранности, потому как то, чтобы она без проблем вернулась к себе домой, это было моей главной обязанностью. Главной, чтобы позже расстаться с чувством, что она всегда была рядом со мной.

…

Дверь открылась, Рикки тут же ее закрыла, снова придя к себе домой, снова вернувшись сюда, где она знала каждый уголок всего, что тут находилось, не забыв сказать повторяющиеся каждый раз слова, которые она не будет прекращать говорить, когда она с добрыми мыслями и намерениями счастья возвращалась обратно туда и тому, кто ее любит и ждет.

— Бабуль, я дома!

Она быстро поняла, что она в это время находилась на кухне и что-то делала, которая услышала ее, свою внучку, вернувшуюся обратно домой, где ее не было снова целый день, как, не успев что-либо сказать утром, она вышла и потом вернулась спустя пять часов. Рикки тем временем не успела переодеться, сняв всего лишь свою обувь, держа одну часть ноги другой, никак не используя свои руки, она начала идти к ней без тапок босиком, где на ее ножках все еще были надеты черные, не такие уж и длинные носочки, чтобы они были надеты до самых видимых мест ее нижних конечностей, как она плюхнулась на диван, который располагался, несомненно, возле стола, где они там каждый раз ели, где ее лицо приземлилось на дальнюю мягкую подушку, зная, что она там будет находиться.

— Ах… ты не представляешь, бабуль, как я устала за эти два дня.

— Ну а то. Ты целый день ничего не ела, наверное, ты очень сильно голодна?

— Да нет, я успела утром поесть завтрак, который ты мне оставила.

— Ну и слава Богу, что хоть что-то поела, но ты должна есть каждый день, ты посмотри на себя, вся худющая.

— Тебе всегда кажется, что я такая! Можешь не думать об этом, за это время я никак не проголодалась.

— Как славно, но ужин все равно надо поесть, чтобы собраться собственной энергией.

— А что у нас, кстати, на ужин? — Рикки поинтересовалась у своей бабушки насчет этого.

— Я сегодня смогла успеть сходить на рынок и купить угря, хочу сделать тебе его в соевом соусе с рисом.

— Как же вкусно звучит, у меня сейчас слюнки потекут только от всех продуктов, чтобы потом облизнуть все свои пальчики!

— А если хочешь вкусно поесть и облизать все свои пальчики, сначала помой их и переоденься.

— Обязательно, только дай еще чуть-чуть полежать. Я так не хочу вставать… я так устала. — в итоге, пройдя множество уличных дорог, включая сам парк, она действительно смогла устать от всего этого и от того, что произошло без остановки за эти два непоколебимых дня.

…

— Так сильно устала? — она потревожилась за Рикки. — Ты там ничего плохого не делала?

— Ой, бабуль, ну не начинай, мы просто прогуливались, затем свернули в парк, купили себе по мороженому и так провели целый день. Просто хочу еще сказать тебе, что я в жизни так не была рада таким обычным дням.

— И так рада за тебя, внученька, что ты сама рада, я то волновалась за тебя, тебя второй день целый день как нет: утром говоришь мне, что уходишь гулять, куда именно и с кем не говоришь, а когда приходишь, ты мне ни слова. Может, что-то случилось? Ты только не скрывай этого, пожалуйста, я всегда хочу, чтобы с тобой не были ни одни беды.

— Спасибо тебе, что ты все еще переживаешь за меня. Ничего такого ужасного со мной не случилось, я… я просто счастлива, что у меня в моей жизни все-таки есть друг… и он точно будет со мной надолго.

— А ты завела новых друзей?

— Не поверишь, он такое тоже сегодня говорил. Точь-в-точь! Он очень заботлив, что хочется сказать много раз ему спасибо.

— Ты обязательно должна завтра его пригласить и познакомить меня с ним. Я то никогда не видела его, не знаю даже и имени.

— А я тебе не говорила? Мне всегда казалось, что я когда-то тебе говорила о нем.

— Наверное, моя память уже подводит меня, напомни-ка, пожалуйста, еще раз, как его зовут?

— Кайоши. Его звать Танака… Танака Кайоши.

…

— Кайоши говоришь… — это имя что-то ей напоминало. — Что-то знакомое.

— Ну вот видишь, значит, говорила! Я уже волновалась, что по своей вине ничего не говорила о нем! Ты прости меня, бабуль, если так и было.

— Ничего старшенького, моя дорогая, главное, что с тобой все в порядке и чтобы ты всегда показывала миру свою прекрасную улыбку.

Послушав ее, Рикки без проблем снова смогла улыбнуться ей, что ей всегда было приятно видеть и понимать, что она, ее безупречная улыбка, была настоящая.

…

Бабушка видела, как ее внучка была все еще радостная, когда не было особенного сейчас повода радоваться, лежа на диване, она, повернувшись на спину, начала легонько смотреть на нее, на прародительницу, где лучше всего будет повторить не ее имя, а то, кем она была для Рикки — бабушка, которая сама была рада тому, что ее внучка долго время перестала унывать, она заметила еще как давно, что Рикки начала большее время проводить со мной время, а если вспомнить про нашу подготовку к итоговому триместровому экзамену, который благополучно для нас завершился, то она также целый день не видела ее больше пяти дней подряд перед тем, как пройдет неделя, без слез, утраченные тогда, вернувшаяся обратно домой, сказав, что она сдала экзамен… только не сказав ей, благодаря кому.

Рикки сделала это хоть и нарочно, ведь понимала, что она будет намереваться от ее лица существенно отблагодарить меня за все старания, которые я ей дал, вспомнить бы про давние события с покупкой продуктов, тогда сумма была примерно в два с половиной или же в три раза больше, чем все то, что я смог оплатить за нее за эти два дня, когда, признавшись ей, почему у нее остались деньги, а она стояла возле нее со всеми нужными пакетами продуктов, не дав ей что-либо сказать своей бабушке против, как она пригласила меня в кино, где я ей не отказал, и мы провели это время чудесно, познав тогда многое друг о друге, сделав нашу дружбу настоящим значением дружбы.

Вернусь обратно в настоящее, даже так шел второй день, когда все шло у ее бабушки прекраснее некуда, где ей оставалось всего лишь смотреть на это и однажды самой познакомиться со мной. С лучшим другом Рикки, кто так любезно проводит большое свое свободное время вместе с ней.

— Не могу дождаться, когда он завтра придет.

— Уверена, он точно согласится и не пропустить этот торжественный день! Я точно вас познакомлю, и ты сможешь еще в тысячу раз больше сказать себе, какой он хороший человек! Как и по внешности, так и по его дружелюбному характеру!

Рикки хотела кратко, но в немалой степени характеризовать меня ей, ее волновало, что собственная бабушка не знала ничего обо мне, ничего не рассказывая про меня, и даже то, как меня зовут, когда она такое говорила, либо уже всем начало казаться совсем не то, что нужно. Возможно, она раньше произносила ей мое имя, но, к сожалению, в таком возрасте сложно запомнить все в один раз, если ее внучка сможет когда-то меня пригласить к себе в гости, где я увижу ее дом, как она живет, ее комнатку, где дружно проведем наше совместное время, где я смогу стать частью их семьи, и они с любовью примут меня.

…

Во всем этом есть одно но. Если Рикки становилась все счастливее и счастливее, когда она находится все это огромное время со мной, со своим другом, это не может быть обычным совпадением, что она хочет выполнять свои большие цели вместе со мной, в первую очередь при любых обстоятельствах, вспоминать сначала меня, а затем его имя. И бабушка понимала, к чему все шло.

— После таких слов вы обязательно должны пожениться.

…

Никому это не послышалось, она и в правду такое сейчас сказала своей внучке, пока ей потребовалось самой понять, что она только что сказала, как тут же, с огромным мгновением, мгновенно покраснела, и все это не обошлось без личного, давно прицыкнувшего от появления собственного смущения, которое также незамедлительно пришло, никак, ни в коем случае или ни в каких обстоятельствах не ожидая такого услышать от своей бабули.

— Чт… ч-что ты сейчас с-с-сказала…?! — Рикки быстро привстала из дивана, продолжая тогда лежать на нем, когда все ее лицо стало краснее, чем сам красный помидор.

— Вот именно с таких друзей происходит сказочная магия, что позже все сводится к тому, что вы полюбите друг друга и поженитесь.

— Пож… поженимся…?!!

— И заведете детей.

— З-з-заведем детей…?!!! — она еще сильнее прокричала. — Он… о-он мне просто д-друг…! Ч… ч-чтобы такое произошло…! Эт… э-это один на миллион… О-один на миллиард! К… к тому же т… ты сама сказала, ч… ч-что никогда не видела его, о… о-откуда тебе это знать…?!

— А вдруг он таинственный принц, который успел влюбить себя прекрасную красавицу?)

— Б… Б-Бабуль… п-прекрати такое г-г-говорить…!!! — каждое ее слово происходило с заиканием.

— Как скажешь, внучка. Если друг — значит друг, и если у нас будут особый для тебя гость, то подготовлю его место.

— Н-не особый он гость…! Тебе не нужно напрягаться, я с-сама все сделаю…! Ты л-лучше посиди и отдохни на диванчике…! — она быстро встала и аккуратно положила свою бабушку на диван, в котором пару секунд назад сама лежала там.

— А как же ужин?

— А-а… точно…! Ужин…! — Тогда можешь привстать и начать делать его, п-пока я буду, безусловно, ж-ждать его…! — дополняя к ее действиям новые деяния, она помогла ей встать, что она начала без пустяков снова стоять, как стояла пару секунд назад.

Рикки сделала множество ненужных действий, однако все привело к тому, что она начала идти к направлению, где находилось все нужно на завтра, не думая о том, чтобы переодеться или, как же она первично сказала, помыть руки, когда это было необходимо сделать. Она не могла убрать свое смущение, осознавая, что она это сказала, и говорила она это точно без юмора, когда она умела распознавать, шутила ли бабушка или нет. О такой правде, которая она говорила своей внучке, она не могла принять, подсчитав все на обычное недоразумение, где ей не впервой слышать о том, что мы являются парой. Рикки пока ничего серьезного не ожидала, она и не хотела, как так все мысли должны были быть у нее только об одном… о завтрашнем дне.

Может, это может сказаться не в подходящем моменте, чтобы создать какую-либо интригу или интерес, какой же завтра будет день, если он будет действительно особенным. В большом времени должно было найтись тот час, чтобы наконец признаться о том, что поистине завтра будет — точнее сказать, какой завтра будет праздник. Увы, уже не будет такого подходящего момента, чтобы как-то в двух словах ответить, что это все же, долго тянув одну нитку к себе. И к счастью, не нужно об этом гадать, здесь нет ничего удивительной или таинственной гипотезы, размышляя о всех праздниках, которые могли быть в завтрашнем дне — в двадцать втором числе, здесь не было неизвестного или пытающегося скрыть что-то, просто завтра придет день, который приходит раз в год. Он и тогда ко мне приходил, но тогда этот день был посвящен не мне, а тому, кого больше нет. Теперь он произойдет и с ней, с тем, с кем появилась большая возможность находиться все дольше и дольше, кого я могу тронуть и понять, что этот человек существует не только для меня, но и для всех, кто живет вместе со мной в этом мире, где все существуют. И Рикки тоже существовала в этом мире. Та Накано Рикки, у которого завтра придет особенный день. Завтра будет ее день счастливого рождения.

…

…

Этот день не мог так легко для нас двоих закончиться, возможно, мы сразу это понимали, когда на улице, стояв на пороке того, чтобы разойтись, мы прощались, будто ожидая увидеть друг друга больше не сегодня, а завтра, который скоро должен будет прийти. Много раз мы ошибались, когда, приходя обратно домой, каждый из нас осознавал, что нам попросту нечего делать в такое ограниченное время, которое шло и скоро закончится, а за ним придет совсем новое, как новый день, всегда считая наши концы прогулок слишком поздние, а приходя домой, считали вовсе наоборот. Такое ощущение каждый раз получала Рикки, но то ли от нехотя, то ли от чего-то другого, она всегда верила, что, придя обратно к себе в место жительства, она сможет заняться нужными делами, всеми видами различными вещами, чтобы потратить оставшееся время и пойти спать, способствующие на это. А выходило, как уже стало понятно, много раз, совсем по-другому. Не так, как мы предполагали или хотели предполагать.

Вышло так, что, поспешив с какими-то выводами, этот день оказался совсем не пригоден, чтобы вот так его потратить, тогда она проснулась на самом деле без прочих мыслей и лишь в середине дня смогла вспомнить, какова будет ее завтрашняя истина на следующем дне. Веря, что я был человеком, кто хочет сделать ее счастливой девушкой, она была уверена в том, что я смогу принять без возражений или дополнительных слов то приглашение… которое Рикки забыла мне на улице тогда сказать. Она не знала, знаю ли я или нет, помню ли я то, что у нее день рождения, или говорила ли она мне вообще про это, попрощавшись со мной пару десятков минут назад, она не может вернуться обратно к этому месту или, с другой стороны, добежать до меня, кто уже пришел к себе в квартиру. И все же в каком-то моменте мы снова сможем услышать наши голоса, которые еще услышат друг друга в этом незаконченном дне, чтобы уже начать думать, что он совершился, и начать ждать, когда же придет новый, закрыв глаза и открыть их совсем в другом солнечном свете.

…

Последующий час, когда на часах уже был поздний вечер, превративший совсем скоро в ночь, однако такие ожидания не были пройдены без утомления. Не зная, как я, но Рикки смогла за это время сделать некоторые дела, она тщательно подошла к тому, что завтра произойдет, только для нее такие старания были всего лишь тем, чтобы сделать хоть что-то, чтобы через время уверенно прийти в свою комнату, закрыть за собой дверь, выключить весь свет и оставить лишь маленький, который не будет ее беспокоить в такое время, где максимальная яркость будет только мешать, направив его ближе к своей кровати, используя его как светильник, она включила свой телефон и зашла в контакты, дабы позвонить в один уже давно понятный номерок.

Рикки, бывало, что, можно так назвать, стеснялась своей активности, что ей будто не хватало и той нашей прогулки, чтобы вспомнить друг о друге только завтра, но это никак уже не повлияет на то, что она, спустя долгое время совместного провождения со мной, как я с ней, все же должна была сделать этот звонок, который в какой-то степени я, несомненно, ждал, чтобы он однажды повторился. Такое важное для нее приглашение на завтрашний день можно было совершить через обычное сообщение, только нельзя сказать, что сама Рикки хотела этого — если и приглашать, то действительно своими словами, которые я должен сам услышать через трубку и через ее милейший голосок.

В тот вечерний момент я никаким образом не имел возможности что-либо поделать, если у меня нечего было сделать, мои поздние вечерние дни являлись уединением себя и моим разумом — просто сказать, что, лежа с открытыми глазами, держа свои руки за головой, будто глядя на верхнюю часть стены, которая была напротив меня, меня не было тут. Точнее сказать, не было в настоящем времени, в понятном пространстве, когда все фантастическое происходило в моем разуме, в котором я и находился. Я не представлял, я не мечтал, не фантазировал и не вспоминал — такое осмысление никогда не произойдет с теми, кто знает или никогда не задумывался, ради чего они живут. Такой вопрос как-то раз к каждому должен прийти, но мы никогда не сможем так легко лечь на свою кровать, находясь при этом в полном темноте, и углубленно подумать лишь о том, не представляя, а только рассуждая, кто ты поистине такой.

Такая морфология смысла не имеет физиологического значения, я никогда не любил любой свет в темное время, моя комната была полностью темна, и только лунный свет, исходящий от окон и открытого балкона, не давал мне той темноты, из-за которой мне не было разницы, будет ли она гуще всего или нет, как и то, как ветреный воздух, идущий из улицы ко мне, успел стать еще холоднее на ночь, где она будет только идти вниз, а утром вернется до аномального значения редкости жары. Когда-то я мог себе сказать совсем другое, но теперь, ничего не делая, я часто начал думать о том, чтобы на неопределенное время заняться совсем другими значениями вопросов о моей повседневной жизни, кроме как вновь и вновь, вновь и вновь, и снова так, продолжая бесконечно думать о том, ради чего я вижу, думать о моем смысле жизни, который имелся, но не давал мне покоя. У меня не было других интересов, не было других увлечений или хобби, как то, чем я занимался больше девяти лет, стало забываться из-за той повседневной магии повседневности. Не давал, пока я не услышал вибрацию телефона, находящегося неподалеку от меня.

Не имея никакой закономерности, мне в ту секунду мне звонила Рикки, давшая мне и моему осознанию вернуться обратно в наш мир, чтобы понять, что она действительно мне сейчас звонила, что мне это не казалось и не снилось, чтобы я смог подумать, что я успел как-то заснуть, не выходя от того, что я чувствовал, когда я мог быть лунатиком, а когда мне всего лишь привиделось. Я быстро ответил ей, понимая, что тот час, о котором я думал редко, но все-таки думал, настал, чтобы снова, какой уже день, не оставлять наши вечера без обычного общения, где мы не получим ни новой информации, ни новых историй, проводя время так, как сегодня на парке, только теперь онлайн.

…

— Что-то хотела, Рикки?

— Я тебе в случае не помешала? Такое ночное время, вдруг ты спал? А может, ты и в правую спал, и я тебя разбудила? — она начала из пустого места переживать.

— Никого ты, к счастью, не разбудила, сама знаешь, у меня все было как обычно. Обычно ничего.

Рикки хихикнула, где я это тихо услышал, запомнив этот странный от меня термин, где она слегка успокоилась.

— Помню твое ничего) Сложно привыкнуть тебя таким бездельником, когда ты не похож на него.

— Любишь ты меня называть так, кем я не являюсь.

— Ну а что я должна подумать, когда ты говоришь мне, что дома ты ничего, вот прям абсолютно ничего не делаешь?

— Думать не о том, какой я бездельник. Если человек не имел возможности больше ничего не сделать в своей жизни, ты бы назвала его так?

— Не ставь инвалидность как причину! Ты не он, так что не говори такого!

— До того, как мы снова начали наш разговор не с того, что нужно, я слышал по твоему голосу, что ты была какая-то радостная в первые секунды звонка. Что-то уже успела придумать на завтра?

— На завтра…?

Рикки понимала, что я очень быстро подошел к теме, что не успела ничего сказать мне, как, не раздумывая, ответить мне.

— Да нет… просто захотела с тобой поговорить. Мне… мне самой скучно. — она не смогла сказать мне нормально, что хочет в этом разговоре пригласить меня на ее завтрашний день рождения.

— Яблоко от яблони недалеко падает. — ее прогулки будто бесполезны, чтобы перестать хоть на малое время скучать.

— Это вообще к чему?!

Наш разговор не мог начаться от обычных слов, мы только и делали, что в этом, как и в предыдущем дне, просто, никак не заканчивая остановиться, общались и снова общались, когда на том предыдущем дне мы сделали вовсе многое, чем это. К нашему расслаблению, даже так, мы оба чувствовали себя усталыми, придя обратно по домам, где кому-то захотелось что-нибудь поделать, а кто-то, в отличие от него, погрузился в безличные мысли, не имея своей возможности выбраться оттуда без вспомогательной помощи, мы все же начали этот звонок без меняющегося каждый раз значения темы, разговаривая обо всем, что мы не могли поговорить днем. Даже так звучало странно, как нам могло придумать в такое время те мысли, которые не были сказаны днем, когда там наши головы должны, наоборот, работать, чем отключаться.

На многое мы сумели посмеяться, ответить друг другу на все, что только могли поспрашивать, когда я спрашивал в каком-то размере нормальные вопросы, когда она спрашивала меня совсем глупое, что самому было глупо, и вместе со всем этим, также не забывая про все, что нас может еще коснуться в будущем, как обычных подростков, и так до момента, когда мы не думали о том, сколько еще пройдет времени на эту болтовню, когда нам его завершить и когда нам будет удобно лечь пораньше спать, чтобы пойти завтра либо гулять бодрыми и радостными, либо начать новый день совсем по-другому. Мы плавно шли к одной цели, о которой я не знал, а Рикки еще как знала, которая не могла вот так промолчать и все испортить. Она быстро сменила наш диалог в совсем другую тему нашего недолгого общения, чтобы уже начать начатое, или же сказать — закончить ее начатое.

— Слушай, Кайоши, ты завтра свободен?

— И в правду, начались летние каникулы, могу ли я быть занят? Хм… Я даже не знаю. — я начал специально играться с ней в угадайку, понимая в моей акценте, где не было серьезности или раздумий, чтобы подумать над этим.

— Дурак. Я говорю это на всякий случай.

— На всякий случай? Наверное, успев назвать меня бездельником, кто ничего не делает, у меня могут вот так неожиданно прийти планы, чтобы целый день я был занят до самой ночи.

— Да помню я про твое бездельничество! А спросила тебя, потому что… потому что хотела убедиться в этом.

— Убедиться? Ты точно что-то на завтра запланировала. Неужто хочешь меня снова вынудить сходить на тот парк?

— Я, наверное, уже не буду стараться вынуждать тебя насчет него, если ты сам против этого.

— Значит, ты готова завтра удивить меня своим списком и своим «о-го-го»?

— Да хватит уже так говорить, мне самой уже раздражает это о-го-гойкость.

— О… о-го-гойкость? Это что-то новенькое.

— Забудь про это слово и больше не вспоминай про него!

— Сама сказала, я и подцепил. Ну так что? Завтра мне ждать от тебя улучшенный список?

— Ты хочешь снова сыграть со мной в морской бой?

— Это подсказка, что я не угадал?

— Угу.

— Даже это? — я был удивлен. — Тогда ты слишком сильно тратила время на размышления о завтрашнем дне. Тебе не нужно этого, мы также проведем время интереснее прошлых дней, как провели те два.

— Да нет. Как будто как раз на завтрашний день это нужно. У меня… у меня есть для тебя особое приглашение.

…

— Особое… приглашение?

— Ты прости меня, что я это говорю именно сейчас, когда остался всего лишь один день до него, в этом я сама тоже виновата.

— Остался один день? — этим вопросом я не дал ей другого выбора, как раскрыть свои истинные планы на завтра наружу, наконец сделав это.

— Так уж вышло, что с началом летних каникул пришел также и день, в котором я очень сильно хочу тебя завтра видеть. Я… я хочу видеть тебя завтра, на моем дне рождения.

…

— День… д… день рождения?

— Ты меня никак не обидишь, если признаешься, что забыл о нем. Хоть успела сказать тебе об этом, если бы не сделала это, то я бы провела время также одиноко, как и прошлые мои дни рождения. Лучше сейчас, чем никогда.

— Двадцать второе июля, значит. Эта цифра была мне знакомой, только я не помнил, что она значила. Ты говорила о своем дне рождения слишком давно… я даже не успел оглянуться, как этот день пришел.

— Ты… ты серьезно все это время помнил…?

— Как такое забыть. Один раз услышать об этом и грех забыть о таком.

…

— Даже стыдно стало, что ты знаешь, а я не могу долго продолжать гадать, как наступит твой. Вдруг он вообще пришел, и ты жалостно молчишь?! Только не говори об этом, я буду всю жизнь ненавидеть себя, что я такая дура.

— К счастью, ты успеешь еще меня поздравить.

— Ну и славно, что еще не прошел. — Рикки облегченно выдохнула. — Кстати… а… а когда он?

— До него еще полгода, можешь не волноваться.

— Полгода говоришь. Это… это примерно зимой, верно?

— Ага.

— А какой все-таки месяц?

— Сказал же ведь, что до него еще не скоро, пока не думай о нем.

— В смысле, не думать о нем?! А что если…?!

— А если что, у тебя будет достаточно времени подумать о том, что будешь мне дарить. Я сам не буду обидчиво возражать тебе, если ты мне ничего не подаришь.

— Как ты такое можешь вообще говорить?! Чтобы я… без подарка?!

— Давай-ка вернемся к тому, у кого завтра он наступит. Не будешь ли ты сейчас думать о моей дне рождения?

— Время быстро летит, и я могу также, как и ты, забыть о нем и не быть готова к нему.

— И в правду быстро. Быстрее наших планов.

— Вот-вот. Так быстро, что этот день уже пришел ко мне. И знаешь, Кайоши, ты сказал сейчас одну вещь, и… я так подумала… даже если ты придешь без подарка, ты и так многое для меня сделал, что можешь вообще не думать о нем. Как ты сказал: «Я не буду обидчиво возражать тебе, если ты просто придешь».

— Ты хочешь, чтобы я пришел на твой день рождения с пустыми руками, когда у меня есть, с чем мне к тебе приходить?

— А кто сейчас говорил, что сам готов без моего…?!

Внезапно, не договорив, она остановилась. Еще раз в своей голове, прочитав слово в слово все то, что я в ту секунду нашего разговора сказал, она поняла мои последние слова и его особое значение.

— Постой. У… у… у тебя все-таки есть для меня подарок…?

— Не с пустыми же руками идти к тебе домой? Тебе должно понравиться.

— Правда?! А что это?

— Иж ты как захотела, чтобы я тебе так легко сказал.

— Ну а вдруг ты мне… ну не знаю… вдруг кобру живую подаришь?!

— Если хочешь, подарю.

— Дурак!

Я не смог удержаться наплыва ее глупости и не принятия шуточного смысла моих слов, отчего пару секунд смог посмеяться, как потом, не быстро, но при этом не долго перестать раскрывать свой смех.

— Знаешь, мне все равно не по себе, пока ты еще не сказал, придешь ли ты или нет. — Рикки не могла остановить свое прекращение к малым объектам нашего долгого разговора.

— Ну не знаю…

— Ты, несомненно, все знаешь! Говори уже и не тяни!

— Что же нужно еще сказать? Оставлять тебя одного я не собираюсь, особенно когда завтра будет такой праздник. Мы точно, лучше, наверное, даже сказать, что ты однозначно проведешь это время по-настоящему весело, как я.

— Ты… уверен в этом?

— Я постараюсь для тебя это сделать.

…

— Спасибо тебе за это, Кайоши)

Рикки смогла, безусловно, стать облегченной от всех своих неудач и ее попыток, с которыми встречалась не один и не последний раз, все шло к тому, чтобы закончить этот звонок и лечь спать, чтобы завтра начать день совсем с другими мыслями, что завтра для кого-то из нас этот день станет особеннее всего, что могло случиться с ним в этом году. По крайней мере, в это время, когда наше много раз сказанное будущее все равно не имело ответа, что будет с нами дальше, ведь следующий день будет точно счастливее для того, кто знает, для кого он будет таким. Мы больше не говорили с ней о чем-то серьезном, плавно давая друг другу мысль о том, что пора снова прощаться. Плавно и постепенно окончить этот звонок.

— Что ж, тебе стоит пораньше готовиться к сну, ты точно не сможешь сразу заснуть.

— Ты уверен в этом? — Рикки спросила меня.

— Зная, как работает человеческий стресс, я могу быть уверен в этом.

— Я… я даже не знала, что он у тебя мог быть. — она подумала точно не о том, что нужно в действительности подумать.

— Ты про что? — я не сразу понял, о чем она говорила.

— Я про твой стресс.

— Ну и глупости, что так думаешь. Он как весомое напряжение, который всегда будет находиться в нас, где ты будешь думать только о том, что ты проснешься со всем в другом дне.

— Поняла. Значит, лягу пораньше. — она прислушалась к моему небольшому совету, хоть и слегка особо ничего не поняла, это не значило, что полностью в прямом смысле ничего не поняла, что-то сумев все равно из моих слов понять.

— Сейчас так десять, давно уже пора. Не буду уже тебя задерживать, я же могу тебя поздравить с наступающим днем рождения или все-таки дождаться завтра?

— Это даже глупо звучит, глупее, чем все мои глупости. Только попробуй позвонить ночью, чтобы поздравить!

— Никак не посмею тебя побеспокоить и твои прелестные сны.

— Чт… что это было…? — она снова вздрогнула, только не так, как днем на сегодняшней прогулке, почувствовав, что я сделал некий комплимент.

— Не могу же я назвать твои сны ужасными? Вот и приукрасил.

— Больше так не делай! А то…

— А то ты приняла как совсем другое, и даже понимаю, о чем я, по правде говоря, имел в виду.

Рикки слегка засмущалась.

— Д-дурак!

…

— Ладно уж, не будем думать, что кто думал, сегодня мы хорошо провели денек, так же, как и вчера, а завтра будет только начало чего-то нового. Спокойной тебе ночи, Рикки. Ты должна выспаться, ведь завтра должно произойти совсем новое для нас чудо.

— Ч… чудо…?

— Хватит тебе придираться к каждому моему слову. Иди наконец ложиться спать. Проснешься сонной, и день начнется совсем по-иному.

…

— Хорошо. Так уж и быть. И тебе тоже доброй, Кайоши.

…

…

— И надеюсь, что завтра я смогу снова увидеть тебя.

…

…

Не убирая свой телефон из уха, ожидая, когда она закончит этот звонок, вместе с пожеланиями я услышал от нее что-то еще, что было сказано тише всего остального, что она смогла мне сказать за сегодня, как и вчера, как и прошлые далекие дни, так и в позапрошлом прошлом. Я не успел ничего ей сказать, как Рикки завершила этот звонок, и сегодня ничего уже с нами двумя не произойдет, чтобы снова услышать друг друга, она выключила свой телефон, больше за сегодня не возьмет, не почитает новости или другие средства информации в соцсетях, что, на удивление, она редко делала, поставив себе лишь одно упоминание, которое она тут же увидит, когда проснется и сможет посмотреть на время не на часах, а на экране своего же продолжаемого рассказывать телефона, а там вместе с этим еще одни слова. «Самый лучший день».

Никто не может его испортить, этот особенный день совсем скоро успеет прийти, и он окажется совсем другим днем, который мог когда-либо произойти с ней, не таким, каким она могла видеть все свои годы и всех своих дней рождения. Рикки должным образом может уже сказать себе, что та пора, пришедшая к ней с первого учебного дня, все еще оставалась в ней, и она была этому только рада и счастлива. Судьба дала ей друга, который станет для нее показателем того, что настоящую дружбу не сломать и не потерять. В то же время она не может так долго являться ею. У каждого есть свой час. И он настанет, только когда осталось всего лишь чуть-чуть подождать. Совсем чуть-чуть.

…

Мой телефон не долго светился, не выключая его, через время он сам выключился, находясь в режиме автоотключение, если долго время не касаться его, все это время смотря на него, о чем-то думая, что я точно знал, о чем.

— День рождения Накано Рикки. Завтра.

Эти дни были воистину удивительными, ведь за такое время я смог уединиться сам с собой, пока в этот момент, спустя долгого мгновения, меня бы не потревожила та личность демона, от которого мне никогда не уйти. Он, лучше назвать она, всегда будет со мной, кто дал мне возможность снова дышать и жить.

— Это же обычный праздник для людишек, зачем так морочиться? На какой хрен Богу это вообще надо? Чушь какая-то, я так думаю. — за все время повседневных событий Ю так и не смогла принять себя за временную повседневную участницу, с которой ей придется жить долго, но не вечно.

— Тебе этого не понять.

— Ой, ну хватит уже со своим «мне этого не понять». День как день, в чем в нем особенного? Ну что такого, что он родился в этот день, каждый подохнет в свое время, которое они никогда не смогут предугадать.

— Не говори так про нее.

— Можешь не париться, я ее никогда не трону или скажу плохого, все же это твоя избранная, а ты мой хозяин. Порой хочется тебе признаться, как же противно смотреть на твое резкое появление безличия, когда ты целый день был радостным и счастлив. Ладно, хочу признаться, даже твою улыбку и радость не привычнее видеть.

— Завтра ты сможешь увидеть, как один день заменит все мои девять лет стараний.

— Не надейся на собственную удачу. Судьба и для тебя непредсказуема, как бы я не хотел тебя огорчать.

— Она никак не противодействует моей роли действий. Ее не будет и не будет у нее сил, чтобы что-либо сделать против меня.

— Неужели ты хочешь признаться своей избранной? Рикки же звали, верно? Скоро пройдет полгода, ты слишком сильно забросил свой план, хрен уже вспомню, как ты его назвал в своей голове, но это неважно. Как будто пора уже это сделать. И добавь в эти слова свою истинную добавку к цели. Сделать это, во что бы тебе это ни стало.

…

— Да. Пора. Только не могу понять, о чем ты. Судьба даст мне шаг ничего не испортить, она и дала мне ничего, чтобы я что-то завтра смог произнести ей. Не мне осознавать, кто я такой. Действительно, следующие дни будут хорошими, чтобы пора признаться о своих чувствах. К твоему огорчению, не мне будет суждено сказать их первыми.

Завтра придет особый день, день полон слез и радости, день множество осознаний, который изменит нашу участь до единого великого. Не только для нее этот день придет, как осознание нового мгновения, но и для меня, кто давно его ждал, и он без принуждений и неизвестного зла настал. День, когда он вскоре может прийти как предпоследний день до сверх счастливой жизни. Я не могу это уверять. И не могу сейчас насчет этого ошибаться. Ведь этот день сумеет поменять наше значение, кто мы по-настоящему друг для друга.

Никакой удивленности ее планов у меня не было и не могло быть, у меня довольно неплохо выходило показывать ей человека, который не думал лишь об этом дне, ставший для нее важнее всего, что с ней могло и может произойти, думать о нем последние дни, последние недели и, может, вообще последние месяцы. Я каждый день знал, какое завтра настанет число, знал, в каком месяце он наступит. Такое я никогда не смогу забыть. Я был к нему готов всю свою жизнь, чтобы сделать завтрашний день поистине особенным. Таким, каким никто бы не смог его представить. И все было для этого готово. Это было моей последней целью в моем плане воссоединения перед тем, как его завершить.

И завтра он завершиться.

Завершиться навечно.

И я никак не могу его провалить.

Ни в коем моей безличной жизни случае.

Глава 28.2 - Предназначение к множеству.