Прошло несколько коротких дней, вечер, когда никого не беспокоила школа, и каждый находился в своем домашнем комфорте. За это время ничего не произошло, я не боялся, что в это время могло что-то произойти, когда те, чья идея никак не могут казаться хорошим делом, пока что еще на свободе, и, возможно, в это время продолжают делать то, что может навредить не одному ученику. Я имел в своих руках все, что могло уже в ту мимолетную пору закончить эту игру, только этого не хватило, чтобы так напряженно завершить ее. Это сложно сказать, сказать, как малый недочет может сразу же убить мое удовольствие, которое я хочу отныне получить. Студсовет был близок к тому, чтобы узнать имена и класс наркодиллеров — это их право спасать собственную школу, когда я просто-напросто не хотел их останавливать, искав в повседневной мире хоть каплю интереса.

Я не думал о том, как бы самому все сделать, рано или поздно Кэзухико и другие члены студсовета, та самая заместительница председателя студсовета Сэцуко, с которой недавно играли в шахматы, будто это было не то что вчера, но и как будто сегодня, сможет вместе с парой с самим председателем поглубже заинтересоваться, кто скрывается под именами наркодиллеров, присоединиться к личной игре, не включая еще Мийю, о которой ни слова, ни духа. Студсовет сам с помощью своих рук найдет их и задержит, пока мой черед придет быстрее, как это проявится. А пока я никуда не спешил, находился дома и не умирал без дела, моя жизнь после школы не имела фантазии, я всегда был мертвым, а сейчас у меня появилось важное дело, на которое я тратил огромное время. Больше, чем все, что мог тогда тратить.

…

«— Слушай, Кайоши, ты еще хочешь поиграть в шахматы? — продолжая сидеть на своем месте, никуда не вставая, спросила она меня.

— Прямо сейчас?

— Не глупи. Я говорю про вообще.

— Неужели из-за меня ты начала сильно увлекаться ими?

— Почему ты так думаешь?

— Не может быть, чтобы это было обычным совпадением.

— Не говори глупостей, я так давно не играла, что захотела снова поиграть. Не забывай, что я обязана, несмотря ни на что, отомстить тебе за все проигрыши, я так легко не сдамся!»

К Рикки пришло огромное желание вернуться в знания шахмат, обычных партий со мной в школе ей было не достаточно, они не давили ей на жалость, чтобы показать все свои усилия передо мной, она хотела больше, и ей было мало просто сыграть против меня. Она всерьез начала обучаться более серьезным шахматным вещам, когда этим помогал сам я, помогая ей во всем, что ей не было понятно. Враг врагом, не забываем, кто мы, если встретится.

Каждый день ближе к вечеру мы подключались в один интернет-звонок, прекрасно друг друга слыша, мы играли по большой части в виртуальные шахматы, точнее как играли, мы больше тренировались, точнее как бы сказать, что тренировались, я тренировал Рикки. Наши звонки могли идти больше двух, а даже трех часов — вот что значит не чем заняться и то, насколько она увлеклась этой игрой, что на свои взгляды и забыла, как ей жилось пару недель назад, до того, как вспомнила о них. Наши партии друг против друга не имели соревновательного духа, они в основном объясняли моей подруге, какие ходы не стоит ставить в свой выигрышный приоритет, а какие будут лучше. С первых дней я рассказывал ей первоначальные, как уже было сказано, более серьезные вещи, о которых она не могла знать, все дальше и дальше идя по тропе к тому, что ей очень сильно помогало в понимании современного гроссмейстерства.

Рикки не уставала от этого, ее что-то воодушевляло, то ли по-настоящему она хотела одолеть меня, отомстить мне за эти проигрыши, только каков смысл победы, если сам враг показал свои рычаги слабости, которые усилят ее, и она выиграет того, кто никак не может казаться врагом, то ли я сам, кто не сидел сложа руки и объяснял ей все, что знал. А это ни чуть не мало, как много. Она плохо понимала, как можно совершать относительные и абсолютные связки, сквозную атаку, борьба за определенную диагональ, вплоть до самой сложной середины, и много еще другое, где самым главным для нее стал пример, чтобы начать вдохновиться и пробовать мою в недалеком прошлом показанную тактику, — это именно жертва той или иной фигуры.

Это был какой-то уже по счету день, не замечая, как же быстро летит время, мы снова сидели в своих домах, встретились по обычному запланированному звонку, чтобы, обсудив сначала, как мы оба провели время и что делали, так, любезную друг перед другом, укрепить ее знания, решая обычные шахматные задачки. Мало кто знал, что они не просто так созданы — это всего случайность гениальности, которая когда-нибудь сможет попасться ей, сыграв только на руку моей очаровательной подруги. Многие задачки она поначалу ошибалась, теперь ей требовалось пару секунд, чтобы понять, где здесь спрятан правильный и манерный ход. В общем и целом Рикки получала возможность получить развлечение к новым для нее познанию шахмат, а для меня возможность побеседовать с ней не только о шахматах, но и о своей жизни, ведь не просто так было создано человеческое общение. Все дошло до того, как многое, что было рассказано мной, упрочилось в ее большую память, и последней темой, которой я хотел с ней поделиться, были те самые жертвы своих фигур ради победы и грандиозного, по мнению некоторых лиц, находящихся в личном звонке, мата.

— Семнадцать правильных задач из двадцати. Неплохо.

— Хех. Спасибо) — даже от такого результата она была довольна собой.

— Ты должна понимать, что они не научат тебя играть в полную силу, все должно закрепиться в твоей голове, а дальше как пойдет.

— Да помню я, что должна. Не кажется, как будто я стала понимать, почему ты всегда жертвовал свои фигуры.

— Не злорадствуй одними и теми же методиками, помни: шахматы — это открытая игра твоего разума. Все зависит от тебя.

— Поняла. На этот раз точно, к чему ты клонишь!

…

Позанимавшись определенное время, анализируя ее решения, понятно и разборчивым образом поднимал ее дух, когда она не редко была ошибалась, что не давало ее морали устануть или сдаться.

— Что ж, теперь ты все знаешь, как минимум, то, что я тебе объяснил, что сам знаю.

— Я даже не знаю, как тебе отблагодарить за такой долгий труд, ты столько меня научил, аж жалко, что твои старания стоят ни копейки.

— Не нужно этого, все же я твой друг, как я могу отказать помочь своей подруге?

— Ты больше меня знаешь, как устроены шахматы, когда раньше я много тренировалась, а ты в это время копил опыт в любительских играх. Наверное, я сама тогда не понимала, во что играла…

Рикки, хоть и смогла получить то, что так сильно хотела получить, была невольно расстроена, что ее бывшие заслуги не имели значения, и считала, что все ее давние старания не способствовали ее прогрессу.

…

— Не нужно винить себя, ты все правильно делала. Уж прости, но я все-таки слегка тебе солгал.

— Ты всегда лжешь мне. Какой же ты врунишка!  >:(

— Я всегда хочу быть честен перед тобой, и ты сама это понимаешь. Сейчас я и в правду редко решаюсь поиграть в шахматы, если бы не ты, то тогда бы я и не вспомнил бы о них. В самом раннем детстве я был вдохновлен этой игрой, играл в нее каждый день, удивлял всех, кого было возможно. Как ты верно подметила, мой опыт копился, я стал понимать базовые вещи по-другому, отчего никто не мог выиграть меня.

— Если ты имел такие силы, то… то почему не показывал их на широкую публику? Уверена, что ты мог стать великим шахматистом, самим гроссмейстером!

— Великим бы точно не стал, про гроссмейстерство лучше больше не упоминай это, но шахматистом, как видишь, что-то во мне осталось.

— Как это понимать, что-то осталось?! Да ты великий мастер, который снова скрывается от всех!

— В каком смысле снова?

— Ты не единый раз показывал свои возможности, и не единожды терял их.

…

— Все это дает популярность. Я ненавижу это, и сразу это понял, когда многие начали говорить обо мне.

— Дурак ты. Быть популярным — это мечта каждого, даже для меня. Ты представь, тебя окружает слава, они знают твое имя и могут хоть сколько покрикивать его.

— Все это как-то связано с шахматами?

— Конечно! Шахматы — это ум, ум — это результат, результат — это достижение, достижение — это слава, слава — это деньги, а деньги — это прямой путь к счастью!

— Счастье не купишь за деньги. — я не отметил про всю целевую цепочку ее мнения. — Я не хочу вспоминать прошлое, особенно если оно может вновь ранить тебя, но именно Чиба доказал тебе, что деньги — это всего лишь бумага.

…

— Чиба, говоришь…

— Я же говорил, что не хотел, чтобы ты…

— Не стоит беспокоиться. Все нормально, даже не так больно вспоминать это, как могло бы казаться. Не более чем маленькая деталь, от которого становится неприятно, более того можно, наверное, сказать, что тягостно, когда возвращается эта забытая мысль.

…

— Если еще говорить про популярность, ты не знаешь, о каких последствиях может говориться: от тебя не перестают отходить, каждый раз начинают обсуждать тебя, каждый твой шаг становится ненавистью многих, кто принимает твои действия ближе к своим любовным интересам. Для меня жизнь в тишине — это и есть счастье, почему я хочу просто жить.

— Не говори такого, что хочешь прекратить жить, если жизнь станет громкой!

— Я такого не говорил, и такого никогда не будет. Не представляю, если бы я смог оставить тебя одну.

— Дурак ты, Кайоши, что думаешь о таком!

Я сумел издать меньше за секунду короткий смех, который сразу же прекратился.

— Хах. Прости.

…

Все шло повседневно, что она давала мне уют, однако Рикки вспомнила недавно сыгранные три партии, где в каждой я переворачивал свою прогрызшую ситуацию мгновенно в свою пользу, благодаря одной из ее запоминающей тактики.

— Твои жертвы… это все-таки была твоей стратегией или что-то другое?

— Во всех возможностях нужно искать ошибки противника, искать также лазейки, а после этого предпринимать свои меры. Как понимаешь, моя мера была сделана, и я безошибочно отдавал тебе жертву, в первой игре ты легко поддалась моему маневру, ты должна понимать игру до того, как ты сумеешь сходить. Таков особый величий, если ты хочешь побеждать.

— Знать игру наперед, значит…

Это ей показалось красивым, как я это все произвел и произнес ей. Она запомнила эти слова надолго. Надолго не к тому, чтобы использовать мои стимулированные желанием слова не только в шахматах. Забыть она уже никак не сможет забыть — вот так мое произношение закрепилось в ее голове, как закрепленная заметка.

…

— Я удивлен, что твои навыки становятся все лучше и лучше за такой промежуток времени.

— Еще бы. Они остались при мне, а твои еще дополняли их, отныне сейчас я сильна, как никто никогда!

Рикки говорила это уверенным тоном, она говорила так много раз, что стало для меня однозначным ответом, приняв его таким, как есть, причем концы их был одинаков. Ее уверенность, какой бы она ни была, важна для меня, именно так я могу перестать чувствовать свое тихое, никогда не вскрывающееся переживание, что с ней может быть плохо во мнении морального настроения. И все же, что ни говори, что ни учи или запоминай, она хотела сразиться со мной по полному, Рикки сейчас была в ударе показать все свои возможности перед тем, как этот спокойный звонок закончится.

— Слушай, Кайоши, давай-ка напоследок сыграем партию. Нужно же как-то закрепить сегодняшний урок?

Уже зная, как мне закончить сегодняшний с ней долгий разговор, я не ожидал, как она попросит меня сыграть с ней одну шахматную игру. Через пару секунд я увидел в своем экране приглашение на саму подготовленную партию, выбор фигур был рандомный, и чтобы не сидеть здесь больше получаса и больше, как могло быть, если играть в безграничном и временном состоянии, где она будет сидеть и долго думать, перед тем, как я, в прямом смысле слова, мог, просто-напросто говоря, заснуть, Рикки поставила десятиминутную партию без добавления времени. Не настолько мало, как много, чтобы быстро сыграть в нее и также быстро разойтись, кому куда.

— Не называй это уроками. Всего лишь от меня шахматные советы.

Я принял ее соглашение, и мы начали играть. Белыми начинала она, а я, как обычно, за черными. Эта игра была обыкновенной, чтобы рассказывать ее, поняв, что удивлять противника уже ни к чему, она начала играть против меня современный дуэт современных шахмат. Как ни странно, ее любимой агрессией нападать на мои фигуры и пытаться поставить мат за несколько ходов больше не было, она много времени думала, как бы правильно не ошибиться и логически сходить, но это не сильно влияло на ее начальное время, не торопясь щелкать мышкой по своим фигурам, направляя их ближе к центру доски, не контактируя с моими.

— Ты перестала атаковать меня. Это что-то новое.

— Старой Рикки больше нет. Теперь есть я, новая, могущественная и сильная!

— Сейчас и посмотрим, насколько же.

Все ее ходы были до крайних точек зрения объяснимыми, ее первичные умения, изученные до меня, перестали показываться на виртуальной доске, что могло выглядеть, словно она стала, и в правду говоря, иметь власть над всем, что сейчас находилось на той самой доске.

Время шло, минута за минутой мы все-таки сталкивали свои фигуры друг с другом, обменивались ими, что-то отдавая, получая за это, на удивление, само преимущество, а что-то теряли, не получая ничего. Здесь я мог поддаться ей, Рикки этого бы не заметила, не анализировала мои ходы, которые, как должно было понять, не имеют никакой цели для нападения, жертвы и многих прочих тактик, чтобы снова удивить ее, оставив с четырьмя поражениями подряд. Это была обычная игра между двух игроков, чьи навыки были выше среднего и факта «любителя». Все было уже не так, как несколько дней назад стояло перед моими глазами. И глазами Рикки тоже.

…

Даже нечего мне сказать, как эти десять минут прошли для кого-то быстро, а для кого-то медленно, у кого все получалось — даже нечего было произнести, кто поистине выиграл, а кто формально проиграл. Я дал своей подруге показать себя в лучшей стороне, и у меня это получилось, уже не представляя, как Рикки отреагирует на то, что сейчас произойдет. Считая, что я сегодня, вероятно, являлся усталым, мои ходы давали ей шанс раскрыть себя, что она всегда пользовалась этим, показывая мне собственные плоды учения. Хоть и не играя в полную концентрацию, я дал ей жесткий отпор, неожиданно однажды подключившись в игру, чтобы посмотреть на нее и узнать, что с ней станет.

И это не помогло. Она не оставила в себе неожиданное огорчение, в случае, когда одна ошибка разочаровала ее, и стала настаивать играть на выигрыш. Если она захочет продолжать усердно хотеть стать лучшей шахматисткой в школе и во многих еще случаях, то для нее эта победа даст ей ответ: захочет ли она, моя любовь, добиваться какого-либо успеха, или все же останется на своем, на жизни повседневной и школьной жизнью, где романтика сама за себя решит этот несказанный вопрос. Я уже сказал это, но приятно для нее сказать это еще раз. Рикки справилась со мной, кто играл наравне с ее знаниями. Она выиграла меня, дав мне сложный, долгий, однако справедливый мат. Это стало для нее внезапным поворотом.

— Вот это да. Я… я… я победила…

…

— Ура!!! Я победила!!! — ее настоящее настроение не заставило долго меня ждать. — Боже, как это было сложно, когда я боялась ошибиться перед тобой. Зная бы тебя, если бы я сделала ошибку, то я тогда сразу могла бы сдаться.

— Хвалю. Это была достойная игра. — я улыбнулся ей, хоть мы сидели и без видеозвонка, был сильно рад за нее, улыбаясь монитору, будто там я ее видел.

…

— Я даже сама не знаю, почему я так рада, что одолела тебя. Ты… ты не играл на все сто процентов, но все равно как-то в душе стало приятно, что я сделала это хоть один разок в жизни.

— Я играл на одном уровне с тобой, имею право сказать, что с точки зрения наших личных шансов, я играл на все твои сто процентов.

— Следующий раз играй на свой максимум, я должна выиграть тебя, понимая, что ты по-настоящему старался, чтобы не проиграть, сколько бы времени не прошло, и без всяких поддавков или жалости ко мне.

— Хорошо. Следующий раз сыграем. Без всяких поддавков и жалости к тебе.

…

Время не было поздним, только оно должно завершить наше уютное время, идя продолжительно больше полутора часов, где Рикки первая захотела сделать это, задержав наш звонок на не огромный срок.

— Ты прости меня, у тебя, может быть, планы какие-нибудь есть, а я тебя вот так задерживаю.

— Десять минут — это не задержка.

— Какие десять? Наш звонок на двадцать минут идет дольше, чем обычно. А это уже какая разница!

— У меня так планов нет. Здесь нечего извиняться, я и так провел это время с удовольствием.

…

— Вот и хорошо, что нет. Мне еще нужно подготовиться к сну, так что…

— К сну? — я ее перебил. — Сейчас даже и десяти нет.

— Знаю. Ты же знаешь, как я прихожу в школу и как сижу на первом уроке. — она говорила о том, что всегда приходила учиться сонной, и бывало, что засыпала в ранних началах урока.

— И ты решила ложиться спать настолько раньше, насколько это возможно?

— Ну не так настолько, нужно с чего-то же начать? Думаю, это еще как поможет. А вот что ты можешь про себя сказать, Кайоши? Во сколько ты сам засыпаешь?

— По-разному. Как судьба мне скажет.

— Брось, она тут не причем) Скажи хоть, когда вчера ложился?

— Что это еще за интерес к моим ночным делам? Сам не помню, предположу, что в час.

— А час ночи?! — Рикки недоумевала, как я мог так поздно ложиться и приходить в школу бодрым. — Что ты в такое время делаешь? Неужто занимаешься своими пошлостями?!

— Напомни мне завтра, чтобы я научил тебя урокам манеры. — я не знал, как мне ее остановить.

…

— Не знаю, как ты, но… наверное… наверное пора. Пора прощаться. Сколько бы раз мы бы не созванивались, будто чувствую, что я неправильно прощаюсь с тобой.

— Небольшой пустяк. Мы все-равно сможем увидеться друг с другом, нет нужды прощаться, словно мы расстаемся навсегда.

— Ты слишком сильно приукрашиваешь.

— Возможно.

…

— Что ж… спасибо тебе еще раз, что смог найти для меня свободное время.

— Да хватит тебе уже, Рикки, я уже устану одно и то же каждый раз повторять. Для подруги ничего не жалко.

— Но все же…! Все равно спасибо!

…

Я не легко выдохнул.

— Раз уж не можешь, то не за что тогда.

Она хихикнула.

— Дурак. Ладно, я пошла. Спокойной тебе и до завтра, Кайоши.

— Спокойной, Рикки.

Она не быстро отключилась, однако это было сделано, звонок завершился, я не прикоснулся к мышке, чтобы что-либо сделать. Снимая свои наушники, Рикки стала считать, что познала все шахматные знания и могла с уверенностью сказать себе, что может дать какие-то шансы против меня сыграть более длинную игру, а если не говорить про меня, то на все шансы одолеть других любителей шахмат в нашей школе.

Я знал, как мне было избежать этого мата, сходив бы по-другому, я перевернул бы саму игру, но кто захочет этого, чтобы она смогла стать чуть счастливее для меня? Многие мои ходы решали, ставить ли ей очередной мат или все же промолчать, когда другого шанса позже сделать это не могло бы получиться, когда моя подруга Рикки не даст мне этому сбыться. Ничего больше не буду говорить, я сделал это, и теперь она радостна, как никогда после нашей соревновательной игры. Она счастлива, и я счастлив, когда лягу спать с мыслью о том, что сделал Рикки счастливой, чтобы с такой мыслью я счастливо проснулся, чтобы с такой счастливой мыслью для меня начался новый и непостижимый день.

…

Наступило утро. Все шло так же, как было повседневно всегда. Я начал просыпаться намного раньше привычного, ибо для меня не стало никакой разницы, я стал ожидать Рикки около небольшой дорожки, с которой она позже выйдет из дома и пойдет в школу, где скоро встретит меня. Улыбнувшись друг другу, мы дружно направлялись туда, куда нам было суждено, а дальше произойдет то, почему этот день не был обычным и не менее повседневным. Это пришло как-то неожиданно, поначалу она не ждала меня около ее дороги, пройдя саму школу, но она не думала об этом, каким-то чудом не думая, как я тут мог оказаться, все дошло до сегодняшнего дня, когда она стала меня ждать.

Он, тот самый день, был пролистан мной: моя подруга баловала меня разными историями и играми, что на секунду становилось не так уныло, всегда зная, что есть человек, кто не оставит тебя в покое, в хорошем слове, что не может отцепиться, кто стал считаться не простым другом, с которым хочется проводить каждый день большое время. Началась новая перемена, наш десятиминутный отдых только приходил, однако ничего не могло отвлечь меня на ту минуту, как смотреть издалека на беспомощного своего одноклассника, который в первые жизни смог заинтересовать меня, не пытаясь подробно разобраться, с кем я учусь и насколько они могут быть как полезны, так и муторными, чтобы бывало, что не давали моему плану так легко проявляться.

Я смотрел на него, кто сидел впереди меня справа, как на игрушку, от которой хочется развлечься. Скромный одноклассник, ничем не выделяющийся от всех остальных, имеет удивительную скрытную биографию, чтобы он хоть на какую-то капельку быть похожим на того, кто пошел на сделку на тот самый слух о наркотиках, совершив рекламу самих запрещенных веществ, где многие получили интерес понять, что это такое, правда ли это и как на ощущение это чувствуется, заполучив наркотик в самой престижной школы страны.

…

«Я узнал все, что ты просил, а также узнал, как его зовут и в каком он классе. Не хочу огорчать, но новости не из приятных для тебя. Он твой одноклассник. И ты его прекрасно знаешь…»

…

«Это Сугавара Акихито»

…

Харуки не был прав, когда говорил про наши знакомства друг между другом, я не был прекрасно с ним знаком: обычный отброс, который учился в моем классе и являлся моим одноклассником, видящего каждый день, не обращая на него, как и на всех, внимание, показал, почему он получил такое значение. Я знал обо всем, он был мне нужен, но все равно ничего не предпринял и сейчас ничего не предпринимал, — появляется вопрос, что я делаю? Мне некуда так спешить, как могло казаться, я делал то, что когда-то советовал сделать и самому председателю — все это время я просто наблюдал. Наблюдал за ним. И, как может казаться, не зря. Ведь в наблюдении человек сможет показать свою настоящую натуру индивида, и он не стал единственным случаем всего продолжительного предисловия.

Я не рассказывал о нем, он не подходил к самой роли, чтобы рассказывать что-то про него и его интересов. Я знал его, как он выглядел и его натуру, чем чаще всего занимался, используя данные из наблюдения, и самое главное, его имя. Имя того, кто имеет отношение с теми, кто все это замышляет, имея при себе второстепенную роль, которая должна делать все, дабы он смог анонимно получать прибыль от рекламы и популярности наркотиков в школе имени Дайсукэ. Он, или как его зовут, Акихито, не был общительным учеником, смотря на него сейчас, он продолжал сидеть на своей парте, когда перемена только недавно началась и все успели разойтись, кто и кому куда, сам ничего не делал, да и к нему никто не подходил, чтобы о чем-то с ним побеседовать. Трусливый ученик, где если приблизиться к нему, он будет казаться настолько слабым, что нет смысла его трогать. И эта манипуляция скрытности у него хорошо сработала и продолжала работать, если его никто не трогает.

Я говорил обычными словами, они не имеют философии, чтобы думать, о чем я же продолжаю бормочить. На самом деле все было проще, как некуда: его очертание тела и мускулы никогда не светились никому, ведь, сейчас скрыв свое тело так, как это было ему возможно, никто даже не догадывается, кто с нами учится и что может скрывать истинная личность Сугавара Акихито. Все это говорю, потому что с первого ракурса и не скажешь, что он занимается тайским боксом, сложным, страшным на слух борьбой, что он все это лишь ради того, чтобы никогда не знать, на что он готов, если с ним что-то сможет в неожиданный момент случиться. Человек — попросту невидимка, имеющий определять свою невидимость и силу, когда что-то пойдет не так, как ему планировалось.

Он готов ко всему, что сможет случиться, тайский бокс удивителен и страшен, не понятно, что он сможет предпринять ту или иную для него тревожную ситуацию. Все это только защита, его спокойствие и продолжение играть ненужного ученика в классе, получив свою купленную анонимность, стоящая для него те самые двадцать тысяч иен, отправленные Харуки, дабы он стал еще сильнее отдаленным от того, чтобы кто-то смог произнести его фамилию и, не дай Бог, его имя. Кто бы мог подумать, что его суждения не являлись верными. Если и связываться с ним, то нужно так, чтобы он сам приманил себя без части тревожности или намека, что у кого-то были планы на него. Это именно то, что спустя многих малых дней у меня получилось — найти подходящий момент и день, как он окажется в моей запертой клетке. И все придет как завершение этого дня, чудесного дня, где все это закончится. Закончится мое удовольствие.

…

Но все же учебное время продолжалось, это не было так легко пролистнуть, что еще сможет произойти, это была десятиминутная перемена, где все только начиналось для моего отдыха и отдыха того, кто уже стремительной на меня смотрел и, повернувшись ко мне, знала, что сказать мне.

— Кайоши, ты когда-нибудь задумывался о том, что тяжелее: килограмм железа или килограмм ваты?

Вместо идеи, во что бы можно было все-таки поиграть со мной, она начала меня спрашивать, что ей смогло прийти в ее почти пустую голову.

— С чего бы вдруг ты захотела спросить меня об этом?

— Это всенародная загадка человечества, никто не знает самого ответа, и, возможно, ты сам входишь в их число!

— Даже ты? — я про неразгадаемость той всенародной загадки.

— А вот тут ты еще как не прав, мой друг. Твоя умнейшая подруга еще как знает ответ, что на самом деле тяжелее. Этот вопрос может быть с коварным обманом, так что надейся только на свою интуицию или же на свой ум, если ты, конечно, сможешь правильно ответить на вопрос! — она это сказала, будто от этой загадки и от самого ответа зависит не только моя жизнь, но и жизнь всего человечества.

…

— Допустим, килограмм железа. — я намеренно ждал от нее свою высокость, якобы она умнее меня, и нарочно сказал то, что попало в мой язык.

— Хех. Неправильный ответ. Они весят одинаково. Разница лишь в их объеме и плотности: килограмм ваты занимает гораздо больший объем по сравнению с килограммом железа из-за низкой плотности ваты. Как ты мог этого не знать? А говорил, что умнее меня.

— Когда я такое говорил?

— Откуда мне знать? Как будто сама знаю, когда и что ты мне говорил? Ну не знаю я, но знаю, что ты это говорил!

С ней было невозможно спорить, что не предпринимай, ее мнение — это и есть ее мнение, и никакие мои слова не дадут ее оправдать свое мнение. Мне ничего не оставалось, как просто тяжело вздохнуть, не принимая ее слова в настоящий серьез.

— Хоть что-то знаешь.

— В смысле что-то знаю?!  — Рикки начала негодовать. — А ну-ка рассказывай, что ты хотел этим сказать?!

— Услышать где-то задачку и позже и запомнить ответ это для тебя успех. Ты никогда не сможешь правильно ответить на мои.

— Спорим? — она быстро оказалась перед моим лицом, протянув руку, начав откуда-то уже появившийся спор, где задается вопрос, с чего началось, чтобы вот так произошло.

— Просто спорить у тебя не получится.

— Тогда готова поспорить на что-то.

— На что?

— А на что можно?

…

Посмотрев на мою руку, я тут же понял, на что.

— Как обычно. На щелбан.

— Согласна! Значит, один вопрос…

— Один щелбан.

— Идет! — не успев сдвинуть свою руку к ней, она тут же взяла ее и заключила этот спор. — Ну давай, удивляй меня, Кайоши! Чтобы они имели сам ответ, знаю я тебя: напридумаешь всякого и сам не поймешь, что.

— Когда такое случалось? — мы не могли начать наш спор.

— Я откуда это могу знать? — ее незнающий мозг может только знать что-то, но что именно, она сама не знает. — Хватит уже с твоих вопросов, ну же, говори!

…

Наш спор начался. Не понятно, как все дошло до этого, однако погрузившись в свое сознание, я знал некоторое, что становилось интересно, откуда оно вообще, что Рикки точно останется в раздумьях.

— Каких камней не бывают в море? — это была простая задача, чтобы дать ей шанс на какие-то будущие шансы.

— Ммм…. — она никуда не спешила, не желая получать от меня беспричинный щелбан. — Дайка подумать… наверное… драгоценных… Во…! Точно! Драгоценных! Мой ответ — драгоценных…!

— Не правильно. — она получила первый щелчок в свой лоб.

— Ай! Ты врешь! По-любому они!

— Неа.

— Тогда каких же?

— Сухих.

…

— А… — Рикки поняла логику.

…

— Ну ничего, это всего лишь начало! Давай вторую.

— Уверена? Твои мозги точно не нагреются? — эти задачки были для детей, где моя подруга была старше их в два раза.

— Абсолютно!

— Хорошо. Есть еще одна простая.

Несколько секунд подумав о ее формулировке, я все же спросил ее:

— Где впервые нашли картофель?

Этот вопрос имел подвох, но Рикки это никак не повлияло.

— О! Я знаю ответ! Не случайно я внимательно слушала уроки по географии и знаю, что картошка больше всего известна в нахождении именно в Южной Африке. Так что приготовься, это правильный…

Она не успела договорить, как мгновенно получила второй щелбан.

— Ее нашли в земле.

— Как на земле?! — она мгновенно поняла тот самый подвох. — Мог бы нормально говорить условие!

— Не вопрос. Как правильно говорить: «не вижу белый желток» или «не вижу белого желтка»?

— Грамматика и произношение, значит… Первое! — она словно и не думала, как отвечала.

— Желток не белый, а жёлтый. — Рикки заслуженно получила третий легкий, как перо, щелбан.

— Дурак! Это вообще не задачка, а просто вопрос на внимательность!

— Как видишь, ты его легко провалила.

— Дурак! — она повторила это. — Все! Хватит с твоих вопросов! Я больше не хочу спорить.

Рикки села обратно к себе на парту и надула щеки, все бы ничего, если бы она сделала это совсем не так, как всегда. По ее настроению можно было понять, что она слегка обиделась, словно на меня, но сама понимала, что на меня обижаться нет причин, однако все равно была в обидном состоянии, еще не подозревая, почему. Я не мог ее так оставить и дал ей последний шанс.

— Может, еще одну? Ты точно сможешь ответить на него.

— Нет! Хватит! — Рикки продолжала находиться в состоянии неизвестной обиды.

…

— Собака была привязана к десятиметровой веревке, а прошла по прямой двести метров. Как ей это удалось? — хоть и она сказала, что не собирается больше отвечать мне, я чувствовал, как Рикки хотела ответить на мой новый вопрос, не так сильно соглашаясь, что она может сказать неверно.

Этот вопрос имел повышенную сложность — как раз задача по ее возрасту. Она с неохотой, думая, что совой об пень, и что пнем об сосну, сможет ошибиться, ответила мне так, как смогла додумать за пару удивительных, на повторное само удивление, секунд, поняв логический ход моих вопросов.

— Её веревка не была ни к чему не привязана. Ну? Исходя из всех твоих задач,  я снова не права? — не глядя на меня, она сама не верила, что у нее получится правильно ответить.

…

— Как раз это правильный ответ.

…

— Что серьезно…? — она повернулась свою голову ко мне.

— Ага.

У Рикки быстро пропала обида. Теперь она выиграла четвертый спор, не говоря, что все предыдущие она проиграла, готова дать мне щелбан. Она встала из своей парты, повторно ко мне подойдя, и, добавляя свою злобную улыбку, подготовила свою руку вместе с ее пальцем.

— У-ха-ха-ха! Ну держись, Кайоши…!

…

Для нее удача не стала на ее стороне. Мою подругу что-то отвлекло от заданной задачи. Рикки что-то заставило стоять, ничего тем временем не делая, все потому, что прозвучал звонок на следующий урок.

— Видимо, не судьба. — не получив в лоб, я направился к своему месту.

Звонок действительно как-то отвлек ее, что она на одну секунду забыла, что должна была сделать, когда я уже не был в зоне поражения ее пальца и самого щелбана.

…

— П… п-постой…

Она останавливает меня, ее голос внезапно изменился, что заставило меня повернуться в ее сторону, чтобы посмотреть, к чему все это и такая остановка. Может, прошлые разы давали ей забыть что-то, во второй раз произошло то же самое, однако ее цель была достигнута, дав мне тогда щелбан, сейчас все пришло быстрее. Не поспев взглянуть на нее, я получил тот самый щелчок, вообще не ощутив что-то от ее удара.

— Еще какая судьба.

< … >

Мы хорошо позанимались не тем, чем должны поистине заняться, занялись веселым совсем видом очертания несерьезного дела, но что есть и что могло случиться в ту десятиминутную досуг, то есть. Рикки не заставит меня снова превратиться обратно в мрачное существо, которое больше не станет таким, когда она будет находиться со мной рядом, признаться бы повторно сейчас, прошло немало времени, а я все еще плохо принимал ее глупость, бывало, что долго думал над ее поведением, почему она может так себя вести, где мне чудилось, что все это по-глупому удивительно. Все мои догадливые мысли пришли к тому, чтобы перестать думать об этом, меня это не может сильно любопытствовать, я счастлив, что она есть, а какова ее глупость — можно сказать, что не каждому захочется полюбопытствовать над этим, как я сам.

Обсуждать ее, к сожалению, больше не пришлось, не пришлось также больше развлекаться здесь, в том учреждении, где все внимание должно быть только на учебе и на своих же получаемых знаниях, чтобы никто не имел повода знать, что есть что-то, кроме самой школы. Все произошло наоборот, весь мой цикл: просыпаться и идти в школу, будто был зациклен ради того, чтобы в нем имелась цель. Цель каждый день говорить своей единственной подруге доброе утро, или она мне, являясь для нее единственным другом, или все вместо этого поприветствовать друг друга в месте, где не каждый сообразить, почему я тут оказался и кого мог ждать в не просторной дорожке, где этот разговор пойдет по другому сценарию, и все закончится тем, что, успев повеселиться и отучиться, стояв возле школьных ворот, попрощаться также, как и поприветствовали. Цикл, имеющий цель, не был одинарным, он каждый раз менялся в зависимости от ситуации, как подействует моя великая дама Рикки. А она не будет каждый раз менять что-то.

Все это говорится, потому что мне больше нечего было сказать про перемены, в которых все веселье только начиналось, про обед, не приходящий для рассказа совсем давно, словно все важное происходило только во многих десятиминутных произведенного времени отдыха от учебы. Прозвенел последний звонок, все уроки вновь прошли мимолетно, я сам устал это произносить, как изо дня в день сюжет только и делал, что заканчивал большой образец своих идей, где все это приходит благодаря нашим малым приключениям.

Мы снова вместе с Рикки ждали, когда класс станет пустым и тихим. Только здесь мы могли промолчать и ничего не сказать друг другу или, видимо, что что-то на это повлияло, ибо она, когда все уроки прошли и всякий направлялся к выходу из школы, будто привыкла видеть, как все радостные, общительные и, маловероятно, влюбленные окружали ее, идя вместе с ней домой по одной общительной и основной дороге, слыша их незнакомее. Я какой уже подряд оказываюсь длиннее всех в школе — ее это интересовало, но так и ничего не предприняла.

…

Вскоре весь класс пустовал, кроме нас двоих. Рикки тихо встала, взяла свой рюкзак и посмотрела на меня.

— Тебя снова не ждать? — в грустной форме она спросила лишь одного оставшегося с ней ученика. — Что-то председатель не может оставить тебя в покое.

— Это последний день.

— П-последний? — на ее лице появилась кратчайшая радость.

— Ага. И все станет как прежде.

— Точно последний?

— Точно.

— Точно-точно?

— Точно-точно.

— Точно-приточно?

— Точно-приточно.

— Точно…

— Хватит с тебя. — наряду с ней я встал и дал ей слабый щелбан, слабее, который когда-либо мог ей дать. — Сказал точно, значит, точно.

— Если точно, значит, твое точно точно точно!

— Точ… сколько ты сейчас за раз это сказала? — я удивился от бесконечного произношения одного и того же слова.

— В достаточной степени, чтобы уже не дождаться, как наступит следующий день!

— Тебе настолько одиноко просто пойти домой без меня?

— Когда есть ты, почему я должна чувствовать ее за школой? Я знаю, что такое одиночество, когда твой друг далеко от тебя. Мне не привыкать к этому.

Привыкать? Скорее всего, я сам того не понял, как легко осознал ее слова, ее одиночество началось с раннего детства, лучше сказать, как хорошо, что ее мысли и мои в принципе дошли до самых мрачных ее воспоминаний, которые были рассказаны как самой себе, так и мне. Все радостно, что ее временная одинокая прогулка из школы домой прекратится. Рикки, приподняв свою улыбку, смотрящая на меня, позабыв всю тоску одиночества, больше ничего не ждала, как дождаться завтра и выйти из класса, сказав мне то, что всегда говорила.

— До завтра, Кайоши!

Уже зная мой ответ, она не дожидалась его, как уже вышла из кабинета, оставив меня одного, думая, что я займусь чем-то важным и серьезным. Так она каждый раз считала, когда оставляла меня здесь одного.

— До завтра, Рикки. — хоть ее больше не было рядом, я тихо, приняв ее слова, которые каждый день произносятся лучше, чем могло быть, произнес это самому себе и ее неслыханному слуху.

…

Ее мысли были на половину, а даже больше самой половины, правдивыми, серьезные дела, о которых она думала, по-настоящему были, но пойти в студсовет и снова обсуждать о том, как найти быстро, четко и незамедлительно наркоторговцев, не пришло к моменту происхождению, чтобы заставить меня встать, выйти из класса и направиться к их кабинету.

Я сделал все вовсе не так, как по моему зацепленному циклу, давно заменяющий тот старый, говорящий не настолько давно, как уже много раз сказанный недавно, я встал, только пошел не к студсовету, не зная, кто там находится и сколько их, было только одно место, где сейчас все заиграет другими и последними красками. Не зря я сказал Рикке, что это последний день, это не может так долго затягиваться, когда моя подруга начинает скучать по этим временам, когда для нее все становится страшным прошлым одиночества. Это последний день, когда вся меланхолия непонятной предыстории завершится.

…

Этот день был запланирован поминутно, всеми неизвестный Акихито, у кого не было ни друзей, ни обычных товарищей, не пошел домой, оказавшись на месте, где всегда любил находиться перед тем, как все остальные подобные ученики различных классов выйти из школы и пойти по домам. Он находился на первом этаже, ближе к раздевалке, пока не думая, чтобы переодеться. Мне не знать, каковы причины его действий, все-таки ничего не сделав, он решается с задержкой начать шагать в одно направление всех людей, когда он не успел и шагу сделать, как я его все-таки встретил.

— Слушай, ты же Сугавара Акихито?

Он умеренно повернулся, с медленным темпом он успел также удивиться, что его остановил именно я, Танака Кайоши, его одноклассник, никогда не трогающий его как физически, так и ментально.

— Т… Танака?

— Меня попросили тебя остановить, чтобы ты вернулся обратно в класс.

— З-зачем? — еще не понимая, Акихито спрашивает меня о не такой подозрительной просьбе.

— Сказали убраться. Меня похвали заодно.

Акихито пытался не контактировать с людьми, связывающий свой статус из студсовета или школьной властью, он еще не догадывался, насколько я был выше их и являлся объединенным в одну кучку объединений человеком, который здесь учился не ради того, чтобы учиться. Он знал меня, как обычный ученик и его одноклассник, где хоть и всплывали мои потоки неагрессивной агрессии, но как-то с большой вероятностью он доверился моей обращенной просьбе.

…

Мы не долго возвращались в класс, поднявшись по ступенькам наверх, он первым открыл дверь своего и не только его знакомого и привычного класса, войдя первым, а я последним, закрыв саму дверь. Он не долго оглядывался по классу, пытаясь найти средства уборки или самой грязи в кабинете, и видит, что сам класс чист и блестит этой чистотой, хоть его за сегодня никто не убирал, как и пару дней.

— Так здесь все чисто. Не пойму, зачем тогда звали…

Посмотрев на меня, я неожиданно встал возле всех парт, глядя ему сомнительными глазами, чтобы он смог увидеть это, уже понимая, что его никто не звал и просил.

— Что за дела, Танака?! — ему что-то не понравилось в моем поведении, когда я вел себя так, как всегда для них и их зрелых глаз.

— Мы же с тобой одноклассники, каждый не должен скрывать друг от друга правду. Не хочешь мне рассказать что-нибудь?

— Хватит меня с шуток, мне спешить надо, а не всякой хренатенью заниматься.

Его спешка имела соответствующую ложь, когда он не спеша захотел пойти домой. Мои слова давали больше подозрения, а когда он подошел к двери и попытался открыть ее и выйти из кабинета, он с странным испугом дергает ее и понимает, что она закрыта. Откуда у меня был ключ от класса? — Его насторожило и больше начало волновать и то, что я сделал это вопреки своему плану.

— Мы много месяцев учимся вместе, личности каждого здесь ученика класса С я запомнил надолго, и я не ожидал увидеть, что может таиться за твоей, чтобы такой скромный ученик занимается тем, что не каждый хотел бы узнать.

— У тебя нет никак доказательств, чтобы о чем-то винить меня. Вообще, я напрочь не понимаю, о чем ты говоришь. — его больше насторожило мое поведение.

…

— Не понимаешь? Вся эта шумиха про наркотики довольно быстро разлетелась по все школе, ловко ты это, конечно, придумал, что смог больше время казаться обычным учеником, Сугавара Акихито.

— Чушь не неси, я могу же легко за клевету откинуть тебя.

Он не был готов со мной начать разговор, будто казалось, что я больше его трачу собственное время. Так и было, когда мой план начал выходить наружу, его страхов и тайн собственного участия во всем этом, пытаясь уйти от моих предположительных догадок, которые шли по верному пути.

…

— Правда? Даже если я покажу им это?

Мой телефон ни разу будет главным фактором проверенных и изготовленных правд, которые никак не должны были выходить кому-то наружу. Теперь все стало для него не на свои места. Я приподнял ему собственный экран телефона, где была та самая переписка между ним и Харуки, о его договоренности по поводу самого масштабного слуха, быстро разлетевшийся по всей школе, которую он благополучно поделился со мной, вернув всю базу данных, в которой невозможно что-либо скрыть. Да, это есть то, как тот за большую сумму просил о его молчании и вместе с этим требовал публикацию рекламного поста про запрещенные вещества, он и является посредником всего начала, который сам того не понял, какую важную роль не только для людей, продаваемых сам наркотик, но и для меня он сделал, что дал случай дать мне не повседневный образ обычного повседневного парнишки.

— От… отку…?!

— Не всегда можно скрыть себя, даже если ты уверен в этом. Ты есть тот, кто работает на них. Кто работает на наркодиллеров.

…

Находясь в пустом классе, у Акихито была попытка уйти от моих первых начальных вопросов, была попытка убежать, однако сейчас такой попытки быть не может в его испуганных планах. Он стал еще сильнее переживать за свою судьбу в школе, когда я имел при себе его соучастие, где ему придется молиться, чтобы я не смог поделиться ею высшим лицам школы. И как я понял, оставлять так без напряжения о его сдаче он не хотел и собирался.

— Да пошел ты!!!

Он, сам Акихито, как и Харуки, так и многие здесь отбросы — они все одинаковы в речи и понятии повседневного участия в жизни обычной школьной жизни, они все здесь неразлучные друг для друга. Та самая группа многих, включая Харуки, ничего не могла сделать против меня, не видя меня когда-нибудь настоящим в жизни, бывали и те, кто имел такое, однако так и ничего не сделал против меня. Я знал, что меня может ожидать, и напрасно думая, что будет так все легко, мне дало ощущение, как он был готов показать мне, что он не был обычным и тихим учеником. Будто его тайна двух месяцев, которая могла продолжаться и не один месяц, и множество их такого рода.

Стояв перед закрытой дверью, Акихито, уже предпринимая нужные меры, быстро повернулся в мою сторону и набрасывается на меня. Точнее сказать, начал готовить свой правый удар к простому, тем временем неожиданному удару, неожиданно сделав шаг, который стал молниеносным к тому, чтобы вот так приблизиться ко мне. Его медленность, хоть и для него все лишь секунда, а для меня не заставило никаких проблем увернуться, что так и происходит, когда я увернулся от его удара, не так торопясь, повернув свою голову подальше от его кулака, и без мгновенного промедления взял его правой рукой за горло, направив его полностью к стенке возле двери.

— Боюсь, ты меня удивил. Ты столько месяцев играл под своей лживой маской, мне и в правду казалось, что ты был настоящим мусором. Ты играл на грани своей игры заработки, теперь я предлагаю сыграть в мою игру. Твоя жизнь на ниточках лжи продолжится, и я больше никогда не потревожу тебя, если ты расскажешь, кто стоит во главе всей этой продукции.

— Маленький подонок, работаешь на студсовет, на какой черт тебе это надо…?!

— Работаю… на студсовет?

Меня это удивило, что он мог сразу подумать о такой ненастоящей выдумке, отчего я расслабил руку, которая расслабила его шейное напряжение. Он тут же воспользовался моментом, и у него получается выйти из удушья, держа свою руку не на все свои силы, без ожидания отойдя назад.

— Думаешь, что сможешь так просто схватить меня? Нетушки.

Его умения проявились, став на тайскую стойку, Акихито показал мне, как это может выглядеть. Такое впечатление не могло идти повторно за повтором и за мгновенным итерацией. Он медленно приближался ко мне, когда понял, если не напасть, то нападу я, что могло звучать для меня глупо, и он делает второй размах своей руки, направленный только на единственного меня. Его рука была особого движения, тайские умения не были высоки, что, как показалось, первый его несосредоточенный удар мог казаться простым, а второй, тот самый, весьма удивительным.

— Как тебе такое?!

Он умело набрасывался своим кулаком на меня, чувствуя себя свободным к тому, чтобы так уверенно это сделать, ведь кроме нас в классе никого не было, да и на коридоре он на какую-то секунду надеялся, что тоже.

…

Наверное, его техника слаба перед другими тайскими боксерами, его движения слабы, а сама готовность была хуже всего. Мои руки все это время находились снизу, мне никак не сдалась сама стойка, чтобы иметь шанс мгновенно отреагировать на каждое плевое дело.

— Твоя внешность обманчива.

Я приближался к нему, он нашел подходящий момент ударить, и он ударил, еще не осознав, что этот подходящий момент был сделан мной как специально, так и нарочно. — Эти два слова так имели одинаковое значение, однако говорятся по-другому и по-разному произносятся тона.

— Моя тоже.

Я без особого чуда увернулся, видя каждое его действие, так же спокойно, как в прошлый раз, как спокойно мое направление повернулось к нему, и моя рука без сходности ударила по его височной правой части головы. Этот удар сильно ослабил его, попав в не такое слабое место человека, что на время у него едва почернело в глазах. Чуть не упав на пол, Акихито справляется с неразрывным равновесием и отходит на большее расстояние между нами.

— Весьма поражен. Но все же скучно. Думал, что твои умения могут что-то из себя представить.

Его удар, имеющий свою частицу уникальности, провалился, где будто казалось, что такой уникальности попросту не было. Он в такой мелькнувшую и минутную ситуацию понимает, спустя такое время Акихито одумался, что я все это для него время знал, кто он такой и чем тайно от всех, даже тех, кто был ближе ему, он занимался. Никто не догадался, пока я просто не понаблюдал.

— Ты ж… ты же понимаешь, что нам обоим прилетит за драку?!…

— Мне нечего бояться, все же студсовет дал мне возможность получить иммунитет.

— Все-таки ты на них работаешь, чертов ублюдок!

Иммунитет, о котором я говорил, был сказан сначала равнодушной для удовольствия игры, ведь только присоединившись в студсовет, он дал мне разрешение на все, что бы я не предпринял. Даже то, что мои действия могут быть жестокими, безнравственными и безнаказанными.

Имея больше злость, чем силу, она стала выше, чем его мысли о последствиях, ввиду своей слабой позиции, он напал на меня третий раз, сказать бы, что напал, когда злостная абстракция снова дала ему попытку напасть на меня, попытавший третий раз ударить меня своей же рукой, однако вся его сила пропала, однако даже так его кулак был на грани моего лица, где я смотрел на него, где яростная досада прорвалась в первую строчку его в данный момент желания сделать. Он бы не остановился, если бы здесь не оказался тот, кто сможет его остановить.

…

— Довольно. Я уже устал тратить свое время впустую.

Его кулак все-таки не коснулся моего лица, что ему на секунду показалось, будто смог сделать это после третьей и пока что не понимающей жалкой попытки. Повернувшись направо, его свободная правая рука, которая хотела ударить меня в лицо, продолжала висеть, вся сила была только на нем, но ее не было, вся потенциальная энергия была истрачена, что он сейчас хотел делать со мной с этой рукой, и Богу до сих пор не знать. Если не он, тогда мне откуда знать? Я взялся за нее и с помощью ее приблизился к нему, пока время шло настолько медленно, что в какой-то момент он заметил, как все пошло не по его ударному образу, когда моя правая рука долго не ждала, как ударить его в значительное место подбородка.

Он мгновенно упал, словно находился в нокдауне, только все еще находился в сознании, упав на многие столы, разбросав их, как и стулья, это было значительно громко, чтобы люди, которые могли находиться в коридоре или вообще в другом по соседству классе, услышали этот грохот. Акихито сильно ушибся, что не может встать или дать сопротивление, эффект нокдауна пришел к нему, его тело не могло встать и что-либо сделать сейчас. Но он имел возможность слышать все и говорить мне все, что хотел и должен для меня.

— Теперь наш разговор может продолжиться.

Он повернул свою голову на дверь, и ему ничегошеньки не оставалось иного альтернативного выбора, как звать на помощь тех, кого больше нет.

— П… п-помогите… кто-нибудь…!

— Можешь не стараться. Мы здесь одни. Никто не выйдет на твои слова и никто тебя не услышит.

Его взгляд не долго находился там, повернувшись обратно в мою сторону, посмотрев на меня, нет, он не мог посмотреть на меня, он посмотрел на мои глаза, откуда ни возьми, у него появился страх. На то не удивительно, когда он лежит на разбросанных нескольких партах, а я стоял перед ним, цел и невредим, подойдя к нему ближе, присел, заблокировав его руки своей, не давая ему продолжать совершать личную неприятность для своего незаконченного результата.

— Я не люблю, когда человек пытается уйти от справедливости, каков бы не был его выбор. От этого мне становится недовольно, когда я не получаю удовольствие.

Я поднял свою руку наверх, где моя ладонь быстро превратилась в кулак.

— Кто наркодиллер?

— Я не могу сказать это. Я в правду… в правду не могу сказать, кто замешен во всем этом. Если они узнают, что я их сдал, они не оставят меня в живых, они… они закапают меня и тебя к божьим чертям!

…

— Не так наивно звучит.

Я его ударил в щеку. Акихито изящно прочувствовал эту боль, которая станет увеличиваться по силе, если он будет продолжать молчать и ничего не говорить, все больше тратя мое время, из-за чего мне становится злостно, когда я мог провести его в другом и в умеренном месте.

— Мой вопрос будет тем же. Скажу иным образом. Кто наркоделец?

— Ты… ты сам себе зарыл могилу, если узнают о том, что со мной случилось, ты можешь забыть о них раз и навсегда!

…

Он играл на мое время, и я сделал повторный удар, увеличив его силу. Я ударил в то самое место, прочувствовав его снова, и почувствовал новый объем силы.

— Ты можешь продолжать молчать, ты имеешь на это право. Только вот какое дело. От судьбы не уйдешь, Сугавара.

Он понимал, что я мог так делать долго, все дальше больнее, отчего он не сможет вытерпеть и полностью сломается, где на его крики и просьбы никто не придет. Акихито был в отчаянии.

…

Казалось, что моя рука была готова нанести третий, более серьезный удар, сильнее, чем прежний, я внезапно остановился, когда он полностью сдался.

— Хорошо-хорошо! Я скажу… скажу все, только убери свой гребаный кулак от моего лица!

Третьего удара не было. Моя рука успела остановиться, и он остался без продолжения мучения.

— Ну надо же. Пару секунд назад ты говорил совсем другое.

— К черту их уже. Их все равно поймают, а ты сможешь оставить меня в покое. Я все тебе скажу: их имена, в каком они классе, их номера телефонов, скажу про них все, только не больше не бей…!

…

— Ты так упорно защищал их, теперь так просто готов на все, чтобы сохранить свою личность. Все, что ты только сейчас сказал, мне не нужно. До них я и без тебя бы справился. Мне нужна одна вещь, которая находится в тебе.

— И… чт… ч-что тебе нужно от меня?

— Твой телефон.

…

Он удивился.

— Можешь за него не бояться, я его обязательно верну. Не принуждай меня насильно это сделать.

Акихито увидел, как мой кулак слегка поднялся, будто готовясь совершить вторичный удар. Он начал бояться последствий, и, наплевав на то, что там храниться, он отдал мне его. Его руки больше ничем не держались или не бвли заблокированы, он без ошибочных действий полез в свой правый карман, взял телефон и кинул его в правую сторону, где находилась школьная доска.

— Чтоб ты подавился им, засранец.

…

Моя рука осталась висеть, что его страшно напрягло.

— Я знаю, что там пароль.

Он вновь удивился, каков бы не был его шок, не понимая, откуда я могу знать, даже не успев заглянуть туда, что нужен пароль.

— Отку…

Акихито все-таки не хотел понимать, откуда, чтобы больше не иметь со мной дело, он начал слушать все мои недоприказы.

…

— Сорок… сорок шесть, девяноста.

…

— Благодарю.

Не проверив, сказал ли он мне правду или солгал, я не рассчитывал, что он одумается на это, уже принимая мое нахождение перед ним смертным страхом для него. Я встал, мои ноги не так сильно затекли, чтобы как-то говорить об этом, вместо того, что я подобрал его и начал направляться к выходу. В моей нише, проще говоря, в моем кармане, я достал ключ и с полным спокойствием открыл дверь, открыв ее также спокойно до конца.

— Что… что ты будешь делать со мной…? — он еще боялся меня, что я могу навредить ему.

— Ты мне больше не интересен. С тобой разберется совсем другой человек. Думаю, с Кэзухико ты будешь вести себя тише, чем иначе.

Я вышел из класса. Вдруг, когда была секундная безмолвие, слышится закрытие двери. Акихито резко встает, когда спустя такое время его нокдаун давно прошел, быстро подходит к ней и пытается выбраться, однако у него не получается. Дверь без намека закрыта.

— Эй!!! Что ты творишь!!! Открой!!! Не оставляй меня наедине с ним!!! Прошу!!!

Все школьные двери имели посередине небольшое окно, откуда он смог меня увидеть, стоящего возле него, как я смог увидеть его за ту сторону двери. Умоляя, показывая свою эмоциональную тревогу, что он остался совсем один в своем закрытом классе, Акихито ничего не видел в моих глазах. Нет… он смотрел не на них. Он смотрел на мою безличность, находящуюся в тех кровавых глазах, сумел увидеть мою безликую часть составления моего, никогда не показываемую никому истины. Углубившись в них, он почему-то во второй раз испуганно ахнул, стояв за дверью, смотря, соответственно, ему в глаза, где не было ничего, как скука, я все дальше и дальше начал отходить от двери, и от него самого. Я не обращал на его новые крики или просьбы, закончив с ним игру, в которую он поначалу не хотел присоединяться, где его заставила бессмертная нечесть, расположившаяся в таком измерении не третий месяц для его появления, пошел совсем в нужное направление, в которое пришло время прийти.

Он не мог никак мне навредить, все мои попытки узнать, кто является полностью замешан в наркотической предыстории игры, были для того, чтобы узнать, насколько смертный готов спасти себя, чем тех, кого уже никак не спасти. Он не пытался снова угрожать мне всем, чем мог в ту противоположность двери сделать, любая угроза со стороны его привела бы к тому, что я бы рассказал всю правду и студсовету, и самому директору, поэтому он больше всего боялся, что у него будут проблемы, и будет до конца молчать, дабы остаться невинным. Представляю его веру на эту смешную наивность, что его паника сыграла другую позиционную роль своего двуличия, что он так решительно стоял только на этом и каждую секунду продолжал так считать. Акихито еще не представлял, что его может ждать. По сравнению с ним это цветочки, нежели с тем, кого коснется жесткое и равное правосудие моей скоро завершенной игры.

< … >

Первым же делом, когда мое везение только развивалось, я не мог назвать все это точным и плановым достижением, кажется, что я никогда не смогу признать все свои успехи вместо везения, удовольствие от этого я никак не получу, но я говорил не об этом, а о том, что первым же делом, когда моему везению только-только стало больше вести, что все шло так, как должно быть идеально, я пошел все-таки в кабинет студсовета.

В нем было тихо, время не было поздним, однако именно здесь показалась мрачная атмосфера, все было каким-то более темным, где во всей закрытой от солнца в кабинете находился один председатель студсовета Кэзухико, который не знал, что делать, или, возможно, знал, что ему нужно предпринять без помощи других членов совета, в первую очередь вспомнив меня. Не поглядев, кто открыл дверь и пришел, он мне ничего не сказал, не пошевелил головой, когда я подошел к нему и тихо сел на противоположную сторону, как в прошлый раз с Сэцуко, так и в прошлые разы в других историях.

— Ты у меня ключ от своего класса просил. Где он?

— Он у меня, можешь не беспокоиться.

— Мне ни к чему. — в вышей степени он произнес это тише, чем обыденно.

…

Посмотрев на все углы, я никого больше не увидел.

— Что-то Сэцуко опаздывает.

— Я отпустил ее пораньше, можешь не ждать.

— А как же студенческие обязательства?

— Она может не думать о них. Сейчас они не важны по сравнению с тем, что происходит и что должно рано или поздно закончиться.

…

— Даже Мийю?

…

— Мийя? — имея небольшую паузу между последними словами, Кэзухико не предвидел дальнейшие от моего лица вопросы. — Интересно, что ты интересуешься ею, может, я сам того не заметил, что вы подружились.

— Когда ты находишься с другими членами студсовета, не прилично не знать их имена. Товарищество для дружбы всего лишь инверсия.

— Значит, не подружились?

— Нашел причину потратить мое время. Мы быстро разберемся со всем и также разойдемся. Мне не требуется здесь друзья, вы и не вспомните про меня, что я взаимодействовал с вами.

Наша взаимосвязь между членами студсовета и мной игралась в одну волну: мне не нужно было говорить про значение дружбы и товарищества, чтобы понять, что это все без опровержения различно друг между другом. С Сэцуко все сложилось неожиданно, рано и легко, с самим председателем мне нечего говорить, а говорить про Мийю мне нет смысла, как принимать ее как за знакомого, товарища или вовсе за друга, которого я могу знать. Мы с ней две различные капли: одна холодная, а другая до жути горячая.

…

Мы оба находимся тут не чтобы говорить о дружбе или начать диалог не с того, с чего должен был начинать. Кэзухико понимал это, только с его словом приходило безмолвное молчание, которое шло приблизительно дольше, чем ожидалось.

…

— У тебя что-то есть? — у него был лишь один вопрос от меня, чтобы понять мою ситуацию.

— Хочется спросить тебя о том же.

…

Кто-то спросил второго, второй ответил ему, и пришла тишина — так и все произошло. Сначала она пришла к нам ненадолго, хотя и мы начали разговор вне планах, что бы мы не делали, произошла мгновенная тишина. То ли я должен ему сказать все, что должен был сказать совсем не рано, как испокон веков давно, то ли он мне должен сказать, что должен был сказать совсем не поздно, как от начала времен недавно, что он все же решил сделать.

…

Он долго молчать не собирался. Прошло много времени, и у него нет желания ждать новые дни раздумий и событий.

— У меня есть имена всех, кто может быть причастен во всей этой ситуации, но я не знаю, сколько их и кто они. В этом проекте состоят многие, нужно еще время, чтобы точно сказать правильный догадку. Я устал ждать. Все это как-то неожиданно пришло, все эти слухи были первым этапом, чтобы… чтобы вот так себя подвести. Это лишь ничто, только почему-то она заставила меня врасплох.

…

Кэзухико пошел по другой дороге принципа раскрытия ограниченной и покорной личности данного бизнеса, этот человек не любил играть игры, для него это только значение отдыха или ненужного развлечения, когда мир построен так, что никакая игра не станет для человека смыслом жизни. Моих догадок не нужно, что мы были с ним полностью кусками человеческой несхожести, где непростой смертный думал так, как подскажет его отличительный ум и навыки, полученные долгим трудом, а другой развлекался, имея такой необъяснимый смысл жизни, как жить ради кого-то единого, не имея будущих планов, как бы я могу провести будущие года в счастье и без горя и печали, которая может окружать меня, после чего наше существование забудет каждый, и ради того, чтобы начать находить то самое удовольствие, сказанное не первый раз, не второй и не третий, даже не четвертый и сколько еще говорить раз. Это может говориться вечно, но есть одно понятие, не имеющее вечности. Это конец. И он скоро окажется в воспоминании моей необычной жизни, жизни повседневного героя. Как бы сказать, чтобы можно было так меня назвать. Конкретнее, безличность, кого потревожили в удовольственный момент повседневной жизни.

…

— Сегодня, в восемь часов вечера, произойдет сделка за черным входом школы, там будут присутствовать все виновники, кто замешан в создании наркотиков. Мы поймаем их с поличным.

— Откуда у тебя такая информация?

— Не будь сильно предан к себе и своим знаниям. Я уже все сделал за тебя.

…

Кэзухико очнулся, будто уходил в спячку. Его глаза все-таки посмотрели на меня, кто без всякой лжи говорил ему, что готов закончить свою игру, знающий, где и когда.

— В первые дни казалось, что взаимная помощь может зависеть от достижимого результата, только недавно стало понятно, что ее не могло быть вообще. Это и является небольшим поводом оставаться для вас человеком, где ничто не уберет мой вкус наслажденного завершения игры. Никто и ничего.

…

— Вот как. Две личности по-разному решают, как сыграть в собственную игру.

— В том и дело, что для тебя это не игра. Ты никогда не сможешь назвать свои проблемы игрой, с которой будет решать их намного веселее, имея хорошее заключение в них.

— Знаешь. Как бы ты не прятал своего настоящего себя, ты бываешь предсказуем, поэтому я смог предсказать себе, что такое может произойти, когда решался взять тебя за это дело. Ты человек, не любящий контактировать с тем, кто хочет исключить тебя, не думал, что это реально может произойти.

…

Он открыто признался, что я нахожусь под угрозой исключения.

— Никак не могу себе вообразить, чтобы Сэцуко что-либо сказала тебе про меня.

— Разве она что-то говорила про это? Всем было ясно, что вопрос о твоем исключении из школы приходил на обширный слух, только никаким образом в реальность. Странно вышло, что я пригласил тебя в студсовет, когда ты так и не сказал свои намерения, почему ты здесь. Всем было уже ясно, что ты оказался в школе имени Дайсукэ и в таком классе не просто так, ты никак не можешь представить обычную загадку интересной, когда ее начинают влезать другие, ты пытаешься покинуть ее и создать свои же правила. Не могу поверить, что у тебя был такой интерес помогать тому, кто хотел избавиться от тебя.

…

— Всем было ясно? Это кому? Ни какое обстоятельство не дало бы тебе дать кому-то влезть в нашу игру.

— Ты и ее называешь игрой?

— Для меня все это неважно, если мы говорим про удовольствие, которое я мог бы получить.

Он приподнял голову, все еще глядя на мой зоркий взгляд, которого он не боялся.

— Ты много раз это повторял, и все же не могу понять, о каком удовольствии ты говоришь.

…

— Ты нашел мне вторую причину тратить собственное время, если ты ждешь от меня ответа.

Кэзухико сделал короткий смех.

— Как пойму, не нравится тебе, когда я спрашиваю тебя о твоих желаниях.

— Не только ты такой заинтересованный, Кэзухико.

— К сожалению, я уже не об этом говорю. Если мне нечего терять, тогда скажи мне, получил ли свое желанное удовольствие, Танака Кайоши?

…

— Как видишь, мне предстоит это узнать.

— А как же усилия, приложенные, чтобы достичь своего удовольствия?

— Такая легкая работа не может быть удовольствием. Мне приятно смотреть за тем, как все заканчивается, нежели добираться до нее. Любопытно наблюдать за тобой, что тебя не удивил мой ответ, к которому ты так долго стремился.

— Его было достаточно, когда для тебя расследование стало попыткой поиграться с нами и со всем, что сейчас происходит, и получить восхищение. Оно устрашающее необычное. Ты по-другому понимаешь, что такое насладиться результатом. Ты его вообще не чувствуешь. Будто сам не стараешься разобраться, почему.

…

Его точка зрения тщательного наблюдения привела самого себя, чтобы стать передо мной совсем с другим вопросом, о котором он интересовался больше, чем на истинный ответ на его волнения и предвкушения, что может случиться и в какую наивысшую пользу. Я пришел к нему ненадолго, нам и обсуждать то нечего, когда каждый знает подвох нашего отношения к своему делу, не дающее интереса одному, а другому наоборот, но не знает, что будет происходить дальше. И Кэзухико, как председатель студсовета, не побоюсь назвать его любимчиком директора, не будет делать глупые ходы, чтобы без задуманного плана встретить наркотических виновных торговцев лично и, наконец, сделать это. Сделать школьную законность правильным, вернув ее обратно в привычную норму.

— Что ж. Если ты меня услышал, только тебе решать все, что тебе будет позволено. Я превзошел все твои ожидания, Ёсикава Кэзухико, теперь окончи его, как тебе было суждено.

Я не долго собирался здесь оставаться, если больше никто не придет, у меня были особые условия, чтобы что-либо сказать ему, и без глубинных проблем встать из своего места, где моя инициатива шла только вперед. Вперед к двери, из которой я позже выйду.

Держа свою руку за ручку двери, мои мысли были пусты, как и всегда, можно было так сказать, если бы не говорить про цель моего смысла жизни, однако что-то дало мне вспомнить про одного ученика, заброшенного в его узнаваемом для него месте, кто не может дождаться, чтобы его отпустили, или получить ключ от того, чтобы выйти отсюда, не дожидаясь тех, какие особые лица школы могут к нему прийти.

— Кстати, приберись в моем классе. — я кинул ему ключи, которые он мне незадолго до встречи дал. — Там слегка грязно. — он поймал их. — Уверен, ты сможешь найти там себе ответ, кто стоит за всем этим.

…

— Кто… кто стоит за всем этим?…

Кэзухико не понял мой намек, для чего он мне, и его серьезное удивление, если дверь, которая при открытии показывала, насколько здесь различен свет от коридора и всех кабинетов школы, и темнота в помещении студсовета, закрылась, где того света больше нет, как и самого меня.

…

Я имел все, что мне было нужным: имя производителей наркотических веществ, их неличные данные и класс. Помнится мне такие слова, где их последний предел изменился. Я имел все, что было нужным, теперь ничего не заставит меня ждать или ждать кого-нибудь, кто не сможет оправдаться или искупить свою вину, стоящая больше, чем отсутствия раскаянного сожаления.

Дата, время, место — откуда я это знал? Конечно, все зачисленные слова упоминались несовершенно, а чтобы они стали в реальную пользу факта, теперь, имея средство общения с ними, никак не раскрывая себя и всех студенческих предвзятых, моим следующим делом осталось только написать ему. Лучше произнести их во множественном числе — им.

Чтобы мой привычный школьный день прошел с гулькин нос тихо и спокойно, как всегда мне нравилось и любилось, я пошел в безлюдное место. Вариант направиться на крышу, который так стал для меня безлюдным, как только сейчас я говорил, так и для Рикки, кого также не беспокоили, был исчерпан, как в прошлый раз, с звонком Харуки, выйдя за дверь, давшая возможность выйти из здания в свободное от школы, но никак не от школьной территории место, достав его безнасильственным образом, телефон, я начал вводить его пароль и быстро оказался на его рабочем столе, зашел на его единый мессенджер, что мне было только на руку, и пролистывая переписки за перепиской, затруднительное время быстро перестал таким казаться, и я нахожу то, что безгранично искал. Дополнительный персонаж под конец своего нахождения и раскрытия — «フォース» ( в переводе — «сила»), это и был он, кого я с безграничностью искал.

Акихито напрямую писал ему по поводу заказов от многих покупателей, кто интересовался или хотел приобрести новый вкус адреналина и наркотического экстаза. Он и направлял главным наркодиллерам школы. Прочитав его общение с ним, осознав их диалог и навыки общения друг с другом, я представился для себя изысканным фантазером, который мог точь-в-точь написать ему от лица Сугавары Акихито новую сцену разговора о новом неизвестном покупателе.

…

Начало переписки:

— Слушай, браток, я вам такого нового клиента нашел. Если ты стоишь, то присядь.

— Ку-ка-ну-ка. Кого ты сумел найти?

— Честно говоря, я вообще хотел забить на него, какой-то тип привязался ко мне, он откуда-то знал о нас и захотел приобрести наш товар. Сказал, что большие бабки готов отдать за пару грамм, если сегодня все будет готово к восьми.

— За пару грамм? Он че, на приколе что ли? И сколько же?

— Сто тысяч.

…

Прошло долгое время, как он молчал и ничего не писал.

— Ты в случаем не ошибся с цифрами? Напиши-ка еще раз, сколько он готов заплатить?

— Сто тысяч за пару грамм. Сто. Тысяч.

— Твою мать. Мне не привиделось. Да это же шанс на миллион! Только попробуй потерять его. Я сам тебя потеряю.

— Не пропадет. Не бойся. Он от меня просто так не уйдет.

— Пиши ему, чтобы поджидал нас в его назначенное время за черным входом школы. И предупреди, что там будет стоять двоя.

— Прям в школе? Не боишься, что могут накрыть?

— Мы столько раз этим занимались, нам нечего очковать. Все пучком. Сегодня нас ждет куш! Если все пойдет как по маслу, ты заработаешь себе немалый процентик за то, что нашел его. Сегодня ты в ударе, Акихито ты мой родненький!

…

Его радость была последней, что его могло ждать. Это был конец переписки, он больше мне ничего не написал или подробно спрашивал, что и как, все это время думая, что он пишет человеку, который получает высокие и прибыльные деньги, который давно забыл о его их гонораре, предав их, что даже они смогут меня простить, только не его.

Дул неумелый ветер. Он придавал воздуху более ускоренный способ придавать мне прохладу и антураж звучания обилий листьев от деревьев и не только. Выключив телефон, я положил его в карман, еще не приняв простое решение, стоит ли возвращать его владельцу или нет, если, по большей части говоря, ему он еще понадобится, или же, как третий выбор, избавиться от него как с ненужной вещью, где каждому он уже не пригодится. Думать долго об этом не довелось мне, такая мелочь не может потратить моему присутствию много времени, чтобы я стоял на одном месте, ничего не совершая в этот миг; у меня были также важные дела, в которых мне не пришлось ждать их и ждать. До восьми часов вечера, когда не должно будет сильно потемнеть, было немало ожидания времени его прихода. Моя основанная цель — это явится, а вот как все произойдет и под каким руководством я тогда подсказал Кэзухико. Поэтому, без сомнения, не принуждая свой разум думать о вероятности создания его увлекательности, я просто пошел домой.

…

Не я один производил шаги. Председатель студсовета, чье имя не будет повторяться множество раз подряд, чье имя каждый уже знает, ибо не знать его, как грех понимать все обстоятельства, уже не располагался в незначительном темном студенческом кабинете. Направляясь в мой класс, от которого был сам ключ, отданный мной, он был закрыт, когда все оставшиеся кабинеты были открыты. За дверью он ничего не услышал, только ему хватило обычного щелчка открытия дверного замка, он без замедления открыл дверь, и его тишина за ней стал показывать по-иному. Перед ним разбросаны парты, также и стулья, сущий беспорядок и щепотку слабых стонов от боли правой щеки возле сидевшего возле доски ученика, положивший свою руку на сам появившиеся синяк. Акихито сидел здесь ожидаемо долго и протяжно, он больше никого не ждал, но не сейчас, когда он посмотрел в глаза председателю, а он ему.

Кэзухико не мог оставить все так, перед ним слабо избитый ученик, похожий на моего одноклассника, и было большое желание услышать от меня объяснения, как он тут оказался, почему он такой и что с ним произошло. И хватило ему секунды, как судьба дала ему вспомнить все, что я ему говорил. И он все осознал. Он все понял. Только судьба не изменила его желание встретиться со мной и сказать мне все то, что Кэзухико должен, нет, обязан мне произнести. Он начал ждать этого, желание шло и сейчас, однако в то настоящее время меня уже не было тут. Как и в самом кабинете. Как и в самом коридоре, где я мог бы находиться. Так и в самой школе. Меня уже не было здесь, кто шел домой, зная, что мне придется снова прийти сюда. Зная, что школьный день на этом еще не закончился.

…

Сама идея о наркотиках к ним пришла неожиданно, его безлюдный рецепт был прост, как и сама его заготовка, а стоимость высшей, из-за чего они решились на такой опасный пробный период. Их имена будут скоро раскрыты, они будут услышаны первый раз и также пропадут, они являлись учениками класса D, самого худшего класса в школе, ведь только там они могли располагаться, занимаясь тем, что имело при себе серьезные последствия, только они не были готовы встретиться с ними, не отказывая себе в их торговле и продаже по всей школе.

Каждому нужен какой-либо заработок, который будет приносить то, что становится необходимым. Деньги — единственное, что становится для человека более высшим значением в жизни. Только это, как все считают, могут удовлетворить потребности человека: покупай все, что захочешь, трать, сколько сможешь, и используй, когда тебе будет угодно. Так и они тоже думали, думал также и Акихито, находясь в классе выше наркодиллеров, а выше его был еще Харуки — их всех объединяет одна характеристика — деньги. Они не зло, мир стал торговой площадкой разновидностей, что никто не сможет это уже исправить. Да и мне не нужно что-то предпринимать, без них и страны распадутся. Как и само человечество в следующем шаге.

Их начальные наркотические планы были слабы, для таких людей, имеющих принудительные цели, чтобы «разбогатеть», требовалось большое время и сил, чтобы создать сам наркотик, дай им еще время найти тех, кто сможет его приобрести, и дай им еще время, чтобы найти их в самой школе имени Дайсукэ, в котором никто не поверит, что такое будет наркотически возможным. К сущему удивлению, клиентов было не мало, подростковый организм жаждал новых вкусов, и купив то самое вещество, дающий новые краски наслаждения, они не могли отказаться от такой идеи продавать его там, где учатся. И вот так, сделать два шага вперед, а один назад, их хобби становилось работой, а ремесло прибыльной.

Им курьезно повезло, что у них легко и без происшествий получилось первых подобных, кого это заинтересовало, кто бы мог отрицать это? Однако прошло с того времени не много другого времени, как они давно перешли на тему обычного, хоть и нелегального, но все-таки честного заработка, где каждый получал свое: покупатель товар, а они деньги, на другую черту своих планов в лучший вид гарантированного и угрожающего заработка. Продавать наркотики в незначительных размерах давало достаточно денег, чтобы что-то иметь при себе — они думали совсем иначе, и взгляды на честность и верность поменялись. Заполучив нового клиента, они начали играть по новой тактике — брать с него максимум и начали шантажировать его, один из них успевал сфотографировать его, который считал себя защищенным от того, чтобы кто-то смог узнать, что именно он захотел попробовать, также и сам объект преступления — неизвестный пакетик, где отчетливо было видно его белое содержимое, и будут вымогать новую денежную сумму, чтобы та фотография не появилась во всех телефонах школы. Сам клиент никак не мог сказать что-либо им против, раскрыть их бизнес самому студсовету или директору для него не было возможным, верно убеждая ему в голову, что у него в жизни это не получится. И он верил в это, все пострадавшие клиенты, которые свяжутся с ними в последующих днях и неделях учебы, будут ограблены двумя неизвестными учениками. А если не послушаться их, они сдержат свое слово.

Не одна новость становилась хорошим поводом распространить не то что слух, а как настоящую правду, что многие, кто отказались доплачивать, являлись людьми, кто любил частенько употреблять наркотические вещества. Класс за классом начали обсуждать тех, чьи имена были предъявлены за их наркотические вкусы, и то, что они действительно захотели приобрести его, что будто кажется странным, что до меня это не доходило, как и до Рикки, тихо и мирно делая свои веселые дела в собственном классе. Они делали это вручную, показывая каждому доказательства, многие, кто стал человеком посмешищем, уже добровольно отчислились, дабы не делать свою жизнь полным унижением и насмешек, а многие продолжают здесь учиться, кто смог выдержать все издевательства, прошедшие не только с ним, но и с другими, кто не сыграл по правилам наркоторговцев.

Все это пробудилось в них из-за одной цели, зацепившиеся в их наркотическим делом, где от внезапного появления шанса заработать большое количество денег с одного человека, они забыли, что такое возмездие. Суммы были велики, но не значительно много, сколько я был якобы отдать им за пару грамм, которые стоили у них в пять или даже в шесть раз дешевле. От такой суммы они никак не могли пройти мимо, как только у них появился шанс стать намного богаче остальных, он мгновенно никак не мог отказать тому самому клиенту, неизвестному происхождению. Они будут всю жизнь сожалеть, если бы смогли отказать мне, они это не сделали, однако теперь им ничего не остается делать, как всю жизнь сожалеть, что приняли этот заказ с нечистой головой.

Сегодня для них произойдет самая крупная сделка с их участием, таких денег они никогда не видели и никогда не трогали в своих руках, теперь у них есть большая возможность совершить свои мечты и начать по-новому мечтать, как бы их потрачено истратить. Вместе с ними, имея объединенное напряжение, был сконцентрирован сам председатель, который давно охотился за ними. Половина студсовета: заместительница председателя самого совета Сэцуко и ее подруга Мийя не имели никакого отношения к тому, что сейчас происходит, что будет еще происходить и что должно еще произойти.

Кэзухико знал, где случится место встречи многих лиц, где из многих окажутся двое, ввиду которых школа могла сильно пострадать, если такое вышло бы на счет. Он все знал: знал пункт назначения, когда произойдет, знал само время и определенное место. В это время он предупредил и всех о подготовке к устранению серьезной проблемной затычки, которая продолжала учиться в этой школе, кто мог ему помочь, а это люди не простые, не ученики самой школы и даже сами знакомые председателя, они были предназначены для того, чтобы иметь внутреннее единство друг с другом, когда директор Дайсукэ перенаправил все к решению в один день объединиться и собраться всем вместе, чтобы решить ту самую проблемную затычку элитного учреждения. Все было готово, чтобы их встретить, только им приходилось задумываться, как пройдет сама встреча и кто будет покупателем. Без лишних уже слов. Настал час оплачиваемой расплаты. Настал час конечного действия.

< … >

Настал вечер. Приблизительной восьмой час. На самом деле, не так сильно и потемнело, как могло мне первоначально казаться, солнце неспешно уходило вниз, скоро ее заменит сырая луна, и ей не будет достаточно вернуть весь солнечный свет. Меня не было здесь долгое время, однако погода сыграла совсем другими расцветками своего появления, шел спокойный дождь, мелкие капли, меньше, чем от обычного дождя или ливня, что даже казалось, что и зонтик не нужен, чтобы стоять возле открытого неба, только все равно мне пришлось его взять. Школа еще была открыта для учеников, многие школьные кружки продолжали быть активными и не оконченными на сегодня, когда ее срок может достигать до полуночи, дождь не помешал особенным кружкам, кто находился в открытом пространстве. Безвестный, пока что не успев раскрыться, человек, кто явно здесь учится, спокойно перешел открытые школьные ворота, направляясь не в саму школу, а в его черный выход, который находился далеко от основного входа в школу и выхода из нее.

Вдалеке, где были различные спортивные площадки разных видов спорта, вплоть до далеко не рассказываемым баскетболом или футболом, так и другими видами спорта, многие крики или общения с большим звучанием исходили из тех дальних вещей, что, подходя к основному месту встречи, все было незначительно слышно. Перед безвестным не было никого, кроме ожидающих людей, ждавшие его, а он их. Сделав последние шаги, он оказался в нужном месте — черный выход был предназначен для экстренных ситуаций в школе, но его начали использовать не по назначению. Их высший клиент пришел к ним, спросить бы их, сколько они тут стоят и не волнуется ли, совершая такое тысячу раз за два месяца обучения здесь. От дождя место не спасет, так что никто из нас не убирал из рук зонты, такое чувство, что это никого не волновало, когда сейчас долго не пришлось ждать, как настал ровный восьмой час.

…

— Танака? Да это точно ты. Твое лицо я никогда не спутаю с другими. Че ты тут забыл?

Я подошел к ним ближе, что дал им понять, что я тут неспроста, где второй, стоящий сзади, пришел в шок.

…

— Да ну нахрен…

Как и предполагалось, мои слова и догадки были настоящими. Их было двое. И они очень сильно удивились, это было мягко выражено, когда в их лицах появилась не вера, что такой громкий ученик, кто явно не мог никогда интересоваться этим, прибыл на сделку по поводу покупки наркотиков. Может, не они одни удивились моего присутствия, что этим клиентом оказался сплошная сущность, как я. Пришедший сюда так, как всегда, не меняя свою школьную форму, я надел на себя вдобавок забытую на большие месяца синюю рубашку, как и они пришли сюда в летней форме, так и их знающий лица из знающего низшего класса С, что дало убедиться, что это они, двое, встали в ступор, однако быстро вышли из него, по большой части начав поражаться.

— Не могу поверить… Тот самый покупатель есть ты? — он продолжил удивляться. — Охренеть не встать, тогда все складывается, откуда такие деньги на такой спрос. Не, ну прикинь, — он постучал несколько раз рукой по впереди стоячему соучастнику. — Я ожидал любого любителя всякой херни, но не его.

— Я сам ждал совсем других людей, но никак не тебя, Танака.

— Товар у вас? — я устал слушать их удивительный восторг.

— Еще как у нас. — он, кто был ближе ко мне, с улыбкой на лице, что такое раз в жизни может появиться, посмотрел на меня, никак не убирая свои руки из кармана. — А у тебя?

Я приподнял свою руку, в которой держал объемный конверт, который был также упакован в обычный пакет, чтобы ни при каких случаях не промок, где было видно, что он не был пуст.

— По нашим правилам, сначала деньги, потом, соответственно, и сам товар. Мы работаем аккуратно, без лишних глаз и ушей, лучше соблюдай их, дабы вернуться обратно с чем-то.

— Я должен знать, что товар у вас, и готов к получению.

…

Понимая, какой покупатель перед ними встал и сколько денег он готов за это отдать, они пошли ко мне навстречу без лишних вопросов или недочетов выражений.

— Твое взяла. За такие бабки я бы сам отдался за любую вещь, так что ты будешь первым нашим исключением из нумератного списка.

Он уверенно стоял передо мной на своем месте, совершая такую процедуру много раз, привыкнув к каждой мелочи, он и являлся главным боссом во всем наркотическом бизнесе. Долго он не ждал, достав свою руку, он показывает мне небольшой пакетик с отчетливым белым веществом.

— Ну, доволен? Как ты и просил. Пару грамм. Хорошее решение, чтобы попробовать именно его. Теперь твоя очередь.

…

— Хорошо.

Без промедления, все еще держа в правой руке конверт, находящиеся в пакете, посмотрев на него последний раз, я кинул его не совсем на мокрый пол асфальта и, слегка придавив его ногой, оттолкнул его, который без остановки летел по полу в их сторону.

— Здесь столько, сколько я писал. Ровно сто тысяч.

Он останавливает его своей ногой, поднимает только конверт, оставив пакет валяться на полу, и в ту же секунду открывает его и видит настоящие купюры в большом количестве.

— Подсчитай. — он дает второму мой конверт. — Все же пахнет каким-то разводом, чтобы вот так просто все было. — он повернулся ко мне снова.

— А что не было так просто? — я начал тянуть время.

— Бывало такое, что подкидывали фальшивку, думая, что мы сможем повестись на это. — он засмеялся. — Я так угарал с этого, ты не представляешь.

— Ага. Не представляю.

— Хах. Я сам охренел, когда услышал впервые такую сумму от тебя. Не расскажешь, как или чем ты их заработал?

— Для меня это обычная мелочь, чтобы получить их.

— Обычная мелочь? Значит, для тебя это только как копейка?)

— Я такое не говорил.

Этот короткий диалог был только для одного вопроса, когда другой успел уже подсчитать все.

— Восемьдесят… девяносто… … Сто…

…

— Сто… тысяч… Здесь ровно сотка… Настоящие сто тысяч…!

— Мать моя божья, а ты все-таки не врал.

Кому-то это удивленно видеть, но факт имел такое значение. Это была настоящая сумма денег, я принес настоящие сто тысяч иен, что у каждого здесь ученика не увидишь, однако не со мной, где в мою сторону не было спрошено множество вопросов, откуда они у меня, полностью не поняв, как я заработал их и каким путем. Он, все еще не сдвинувшись с места, все еще держа небольшой пакетик, кидает мне в руки, где лишь одна была занята зонтом.

— Приятно было иметь с тобой дело, Танака.

Все шло странно спокойно. Обычная сделка совершилась, я получил то, что от них требовалось, а они то, что от меня требовали. Такая простота не могла меня удивить, что для них это легкий способ заработать денег из ничего, их последнее действие должно было быть настоящим последним, уйдя из этого места, еще раз повторюсь, получив то, что им хватит на большое время.

…

Вдруг, когда все должно закончится, как вечер становится все темнее и темнее, а дождь еще казался маленьким, все только начиналось. Вдруг, когда тот самый второй на протяжении всей тайной встречи ученик, кто также сильно замешан во всех торговых сделках, вместе с основным, тут же достал телефон, который все это время прятал в себе, моментально, без какого-то особого молниеносного мига, совершает всего лишь одну фотографию, где было на нем отчетливый я и то, что конкретно я держал в своей свободной руке, где в нем находилось неизвестное белое вещество.

— Вот и попался, голубчик.

Они не могли оставить такой бесплатный подарок судьбы без получения еще большей суммы, от которой они никогда бы не смогли отказаться попробовать. Их истинный заработок никуда не уходил, даже сейчас, когда рисковать для них было опасно, они начали совершать свой коварный план.

— Раз такой репликон пришел к нам, то и захотелось нам срубить на тебе побольше горшков золота. Наверняка тебе не захочется, чтобы эта фотография начала разгуливаться по школе, особенно, чтобы ее увидел студсовет и директор?)

— Теперь становится ясно, почему остальные молчали и не раскрывали вас. Шантажом покупали их молчание.

— Меньше трепещи языком, гони еще полтинник (пятьдесят тысяч), и тогда наш личный вопросик будет завершен. Некоторые отказались от этого, как понимаешь, теперь они здесь не учатся. Не будь следующим, я так добр к тебе, что сотку не попросил.

Они начали смеяться. Для них это смешно, шантажом заполучать деньги на свою жизнь. Все можно простить, многие грехи исправляются, однако не смех другого горя. Возможно, они новый вид отбросов, где ни Харуки, который сделал не так много проблем, чем они, ни сам Акихито, выполняющий их просьбы, как человек, который ищет людей на роковую ошибку, не смогут сравниться с ними. С теми, кто не получит второго и прощального шанса.

…

— Вы еще не знаете, какие могут быть у вас последствия за ваши деяния. Ваша участь не поможет вам. Да чего уж греха таить. И Богу такие черти не нужны.

Никто из них не понял сразу мои слова. Они не сильно удивляются, когда ничего за сегодня не сможет их не сможет удивить. Время для них остановилось в прочь, как все моментально меняется. Неожиданно, когда эта встреча и сделка являлась анонимной и скрытной от всех, школьный свет возле самого выхода включается, не успев ничего понять, они еще не подозревали, кто мог находиться сзади, и их хватают. Не успев ничего сделать, их руки были заблокированы, что они не смогли как-то отступить или сбежать, помощники директора, именно так их можно было назвать, начали крепко держать их. Тот роняет конверт денег на пол, где их счастье стало обманом. Их задерживают.

— Че… че происходит?!

Все становится явным. Эта встреча не могла быть личной, когда за ней наблюдал не только студсовет, не только директор или другие люди, но и прибывшая полиция Японии, которая имеет право разобраться со всем этим без поднятия шума или новостей. Все они слышали каждое их слово, видели каждое их действие и, наконец, выйдя из угла, их контору закрывают. Первым и самым приближенным оказался сам Кэзухико.

— Курихара Кадзуми (сам босс) и Мотидзуки Тэкехико — вы арестованы за торговлю наркотическими веществами в территории образовательного учреждения и мошенничество в особо крупном размере. Дальнейшие ваши слова будут учтены в суде.

— Ч… ч-что…?!

— В каком еще суде…?! Вы… вы не тех поймали…!

— Здесь точно не ошибешься. — их надежды на опровержение исчезли, когда я показал всем тот самый отданный им пакет с неизвестным белым веществом, где всем ясно, что там находилось.

Эта сделка была запланированной всеми органами, как обычными, так и школьными властями. Все было запланировано — и они, кого уже держали и не отпускали, понимали это, что я хорошо сыграл свою роль.

— Ах ты тварь!!! Сдала нас этим уродам, заплатившие тебе больше, чтобы помочь. Ублюдок!!!

— Не понимаю, о чем ты. Я должен был во всем разобраться, такова обязанность студсовета.

Вынужден никак не солгать себе, как бы я хотел стать обычным учеником, о котором не заговорят и не распространят любовные слухи, этому никогда не сбыться. Тот отказ, самый давний недельный отказ присоединиться в студсовет, дал всем ученикам сказать себе, что я сплошной ученик, потерявший какой уже по счету шанс получить славу и стать великим и блестящим учеником школы. И это сделало свои плоды, когда, первый раз увидев меня в сделке, в их головах не пришла затея о подставы. Они знали, что я потерял тот великий шанс, а сейчас я стою перед ними, когда меня окружает студсовет и многие, кто имеет ту славу, которая могла коснуться меня. И она коснулась меня. Приоткрыв левую часть синей рубашки, на моей груди была надета та самая летняя белая рубашка. А на ней был повешен студенческий золотой жетон, который показывал, кто является тайным членом студсовета.

— Я не успел примерить его на себе, выглядит довольно приветливо.

— Н… не может быть…

Они не могли поверить. Им предстоит еще долго думать, как я смог повторно попасть в великий школьный совет, как директор сказал свое слово, смотря с позором им в глаза.

— Увести их отсюда.

…

— Нет… это… это не может быть правдой…

Их без принуждения или другого выбора берут еще крепче и с сопровождением полиции двоих уводят в полицейскую машину, которая стояла за пределами школы, что никто из них не смог увидеть ее и даже расслышать ее присутствие.

— Будь ты проклят, Танака Кайоши…!!!

Пройдя возле меня, я их больше не видел, и, наверное, они больше не увидят меня. Никак не мог представить, что можно было один раз встретиться с человеком, чтобы запомнить его на долгие годы мук и дней сожаления. Полиция также взяла из моей руки саму улику, все вместе пройдя за ними, все дальше и дальше отходя от места преступления, где оставалось только тот самый промокший конверт, который вернулся обратно к владельцу, прибившись к нему и подобрав без проблем его.

Дождь продолжал идти. Он станет для кого-то особо другим, когда, защищаясь от него зонтом, он уже одиноко лежал на полу, где никто больше его не тронет. Правосудие пришло, словно становится сложно себе сказать, что оно все-таки пришло и пришло в реальность. Недели упорной работы прошли с долгими хлопотами, а ее конец прошел за короткую минуту, ставшая для кого-то последней для этой официально завершенной игры. И да, эта игра завершилась. Официально. Ибо для всех эта упора не до шуток закончилась, ибо для меня это удовольствие стало вопросом прогресса моей школьной, необычной жизни повседневного ученика, считавшего себя обычным во всем этом мире.

…

— Хорошая работа, Танака Кайоши. Вы смогли вычислить их за неделю, что не может радовать меня. Теперь все будет как раньше, благодаря вам и студсовету. Школа будет благодарна вам.

Из всех оставшихся множество людей остались лишь несколько: полиция взяла все улики, которые могли оказаться в месте преступления, удивительно, не взяв конверт с деньгами, задержав подозреваемых, они все до одного направились в полицейские машины, а самих их было не так много, остался я, остался председатель студсовета и остался с нами в недолгой встрече директор, который больше всех был рад тому, что это все закончилось. Я помог им — он это хорошо видел, думая, что я хорошо провел время с студсоветом, помогавший мне во всем, что мы смогли найти общий язык и стать теми, кого будет слушаться вся школа, превратив все новые последствия, где те схваченные ученики показывают большой пример, что не нужно делать.

— Не стоит. — я ответил ему без особых подробностей. — Пусть все останется прежним.

— Ты уверен в этом? Ты себя хорошо показал, Кайоши, зачем снова опускаться?

— Не понимаю, о чем вы, Дайсукэ.

…

— Хорошо. Это выбор ученика. Я послушаюсь его. Тем не менее, я всегда знал, что прекрасный председатель знает, кого нужно брать за дело. — он посмотрел на него. — Все же ты меня не подвел, Кэзухико.

Директор не долго любовался героями, которые усердно помогли ему и школе, ему нужно было еще разобраться с оставшимися преступниками, чьи судьбы уже были решены.

— Не буду вам портить вечер, господа мои ученики, завтра ваш школьный день никто не отменял. Желаю только наилучших знаний.

Он ушел. Повернувшись назад, он пошел, словно ничего не было. С наслаждением сделав короткий носовой выдох, он был спокоен, когда все это закончилось без особого ущерба школе, хоть и полиция Японии работала во благо государству и под ее контролем, все это являлось засекреченной информацией, что никто, абсолютно никто из них не имел право распространять ее на любое личное благо.

Держа черный зонт, что еще говорить, каждый из нас был он, Дайсукэ, называть именем директора имел непривычный для меня характер, отдалялся от нас, поблагодарив не только одного конкретного ученика, испытывающий большое чувство интереса моей безличности, кем он может поистине являться, но и того, кого он вырастил с глубоких низов в вершину славы, не забыв его ни на каплю своих чертовых дел. Через время он ушел, где мы больше его не видели: вернулся ли он в школьное здание, либо вышел вообще из самой территории — никто не знал из нас двоих, оказавшийся тут наедине со своими зонтами и с несильным дождем, не прекращающийся ни на одно мгновение.

…

Это не было еще сегодняшним концом школьного дня, наше сотрудничество стояло под вопросом, ведь мы смогли найти и наказать виновных, только спросить бы каждого, что делать нам дальше. Расходиться или радоваться, что смогли преодолеть такой трудный период, не показывая это самому себе и другим? Мы с Кэзухико понимали, что не было времени расставания, произошло столько, когда остался последний момент, чтобы сказать друг другу все, что каждый хотел бы спросить, обсудить или рассказать. Сказать все, что суждено сказать в такой особый вечер.

Мы ушли в более тихое местечко, в этом месте оставаться было мрачно, чтобы о чем-то поговорить, поэтому, выйдя из школьной территории, мы не видели ни саму полицию, давно уехавшую, ни других школьных и важных людей, где мог включаться сам директор. То тихое местечко было за воротами школы, около тех дорог, откуда каждый из нас приходил сюда и также через время шел назад.

Небо становилось все мрачнее и мрачнее, все дошло до того, как оно не до конца потемнело. Было темно, однако час не поздний для этого. Многие машины проезжали около нас, делая короткий свет от фар, что многих уличных фонарей не хватало, чтобы осветить этот участок, где мы сейчас находились, никуда не уходя или сдвинувшись с одного единого мокрого места. Мы стояли, облокотившись на стенку, молча слушая, как капает капелька из множества капель вниз, сначала попадая в наши зонты, а затем на пол, создавая позже лужи, когда дождь все еще шел, не меняя свою силу и напряжение, и не долго ждали момента, чтобы что-либо спросить или начать с сочувствия.

…

— Из-за того, что они еще несовершеннолетние, продавали наркотики в маленьком количестве, где пострадало несколько человек, занимались мошенничеством, им дадут два года лишения свободы или же потребуют выплатить штраф в размере полмиллиона иен от каждого виновника.

Кэзухико понимал, что таких нужно было находить и наказывать, только что-то в нем защелкнуло, когда он услышал срок. Два года — это двадцать четыре месяца — это больше семьсот дней заключения под стражу, со времен под решетку им придется отсидеть, или же сделать все проще — заплати миллион и будь свободен, когда таких денег обычный подросток, который не знал, за что он будет посажен, никогда не мог бы иметь, но такое заключение сделала полиция и тот, кто мог потерять свою школьную монополию в школе имени своего имени. Те два ученика, те два подростка точно не смогут жить лучшей и богатой жизнью.

…

— Они были молодыми, могли всего добиться, теперь их жизнь не имеет никакого смысла.

— Таков мир. Он суров.

— Тебе их не жалко?

— Будто они мне интересны? Это должно было когда-нибудь случиться, что они смогут перейти черту и оказаться в таком положении. Обычные отбросы, которые ничего не добьются. Таков естественный отбор вашего мира, люди мы или животное, в этом случае нет никакой разницы. Мы все едины.

…

— Вашего?

— Я здесь лишний в этом мире. Но все же существуют тут.

…

— Твоя лирика все больше дает мне задуматься, про что она.

— Я про нее забыл давно и тебе не рекомендую морочить голову.

…

— Что ты сделал тогда с моим одноклассником? — я спросил новый вопрос.

— Отвел к медсестре. Видимо, мне не нужно спрашивать тебя, кто оставил ему такой синяк на его щеке. — Кэзухико посмотрел на меня.

— Он мне не оставил выбора. Я никак не мог оставить его без присмотра.

— Ты прав. Там он во всем признался, кем он представлялся. Человек, который находил клиентов.

— Кто-то еще знает о нем?

— Кроме нас нет. Его все равно исключат, соучастников не оставят здесь продолжать учиться, не пройдет и месяца, как ваш класс забудет о нем. Так и ты сам, Кайоши.

…

— Исключат, значит.

Кэзухико удивился, видел что-то на моем лице, будто было только его жалко. Нестандартно, как ученик, имея при себе гарантированное соучастие в крупном наркотическом бизнесе внутри школы, останется без жесточайшего наказания, ибо, рассказав председателю все повинные прощения, что он увернулся от срока, но не от исключения из школы.

— Сложно не спросить, почему ты так тревожишься за своего одноклассника?

— Не хочется с ним прощаться. Не прочь сделать мне одолжение? Оставь его.

— Ты же понимаешь, что это невозможно? — он еще сильнее удивился от моего решения. — К черту этот вопрос. Что ты собираешься с ним сделать?

…

— Да ничего такого. Хочу посмотреть, как его год станет самым сложным в его школьной жизни.

— Почему год?

— Если он мне надоест, то избавлюсь от него. Все равно никто не будет против.

Он быстро усмехнулся от моих уверенных слов.

— Ты так легко это говоришь, будто для тебя это особое дело. Ты помог нам и студсовету, никто это не забудет, но исключать учеников по собственному желанию я тебе не позволю.

— Никто не говорил, что у меня не получится, твоего отсутствия хватит, чтобы это сделать.

— Не расскажешь мне, как ты хочешь этого добиться?

…

Ответа так и не прозвучало, только новый контекст моих новых слов.

— Я так учусь с отбросами, ничего не может злить меня, когда они станут точкой всех моих будущих проблем.

— О каких личных проблемах ты говоришь? — пытаясь от каждого собственного вопроса получить мой ответ, он продолжает задавать их, ибо, кроме этого, он ничего не может сделать.

— Тебе не нужно знать их. Ты сам все увидишь и без моей помощи.

…

— Знаешь, — я снова продолжил. — Все это уже закончилось, не могу также не похвалить твою актерскую игру, Кэзухико.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты был близок, чтобы смог сам разгадать соответствующую разгадку, однако ты решил отложить ее и дождаться моего решения. Странно это выглядит, что ты ждал от меня большего, а сам приложил немалых усилий.

— Ничего я не решал, вот так просто захотел, чтобы остальные не мешали тебе. И как вижу, это сделано не напрасно.

— Сэцуко никак не мешала мне.

— Знаю. Она играла совсем другую роль. Более безобидную для меня, как и для тебя тоже.

— Тогда кто в твоем случае виновник вмешательства?

— У тебя появилось свободное время, вот ты и сам узнай это.

…

— Делать мне нечего.

Кэзухико ждал от меня интереса, чтобы разузнать ответ, которого нет. Я встал, перестав облокачиваться, меня заскучал недолгий для продолжения разговор не между председателем и учеником класса С, попавший сюда по его воле, а между ученическим знакомым и другим безличным учеником, где сейчас определение, кто главнее, кто является членом студсовета, не было, и мы находились друг перед другом как обычные подростки, знающие друг друга не так хорошо, как он меня, так и я его.

— Уже поздно. Я все же пойду. Как сказал директор, завтрашний школьный день никто не отменял. Мы еще увидимся, Кэзухико.

…

— Ты хочешь вот так закончить наш путь от поиска создателя ложных слухов до поимки наркоторговцев? — успев сделать пару шагов, как я тут же остановился. — Иногда кажется, что время быстро летит, я хочу напоследок спросить тебя...

Кэзухкио останавливает меня, встав передо мной сзади, где, повернувшись, я посмотрел на него. Он не может представить, как все началось, ввиду того, что я персонально отказал ему при всех, при этом сам начал эту довольно замышленную и не быструю игру, согласившись снова, зная, что председатель будет играть под мои правила, установленные после начала обратного отсчета конца. И он не мог понять лишь одного.

— Твой отказ. Он был нарочным?

Этот триумфальная загадка дала его врасплох, сказав ему одно, он получил совсем другую картину представления моих решительных ходов игры, где ответ сам скажет за него. Точнее, ответ сам скажет за себя.

…

— Он имел двойной необъяснимый характер. Кто бы знал, что они действительно будут заниматься этим. Вы могли сами разобраться во всем этом и без моей помощи, это было лишь вопросом времени, от которого зависел только от вас. Порой ни каждая вещь может казаться нужной.

— Если знал, тогда зачем соглашался?

— Захотел помочь, что тут такого?

— Тут идет речь не о помощи. Если ты захотел помочь нам, ты сам знал, что ты должен ответить.

— И что же?

— Кто ты такой, Танака Кайоши?

…

— Возможно, ты забыл мои слова. Я тогда дал руку помощи, имея только одну причину своего решения. Мне всего лишь скучно. Все это сплошная игра, в которой в скором времени должен прийти интерес. Я много раз говорил тебе об этом, теперь ответь себе, кто я такой, имея все, что я тебе дал раскрыть.

…

…

— Все это сплошная игра, значит. Тогда, может, расскажешь, ради чего ты играешь в нее? Извини. Я совсем забыл твои слова. Ради кого эта игра еще продолжается?

Кэзухико стал передо мной совсем другим председателем, кого знали и видели. Он не может знать, кто я такой, имея все, что я ему раскрыл, он играл совсем другую игру, которую председатель не хочет называть, но у него нет никакого права выйти из нее и не выиграть ее, получив из выигрыша сувенир, где будет ответ на долгожданный вопрос, не дающий ему покоя с первой с ним встречи в кабинете директора, ведь именно там, в этом кабинете, я привлек его острое и никогда не меняющееся внимание, чтобы начать со мной всемирную войну, от которого победитель будет один.

…

— Меньше через две недели наступят летние каникулы. Ты подожди еще, и у тебя появится время, чтобы ты сам ответил на собственный вопрос. Наверное, ты сам сможешь увидеть все после окончания первого полугодия.

— И что тогда произойдет?

— Придет осень. Более мрачное для моих планов на вас.

…

«— … Если мне нечего терять, тогда скажи мне, получил ли свое желанное удовольствие?»

— Ты спрашивал меня, получил ли я удовольствие.

…

— Нет, не получил.

Для меня нет значения друзья и враги. Продолжая виртуальную игру с ними и со всей школой, они имеют смысл считаться игровыми персонажами, от которых легко избавиться или договориться. Я больше не слушал его, не останавливался, чтобы услышать его новый удивительный вопрос. Я больше ничего не сделал для него, как, держа свой зонт, не давая дождю пройти насквозь, я пошел по своей дороге домой, чтобы завтра увидеться с ним, как ни в чем не бывало.

…

«— Ради кого эта игра продолжается?»

— И в правду. Не все смертные скучны. Может, они смогут показать мне, что не все в их мире скучно.

У меня нет целей — и я это отлично понимал, осознал и признал. У меня нет цели чем-либо заниматься — и это я хорошо принимал. Моя основанная задача не может быть целью, хоть они еще как были схожи друг с другом. Я хочу, чтобы Рикки училась и продолжала расти в безопасности, в счастье, и в искренней любви, которая все же сможет она почувствовать, и школа, элитное учреждение страны именем Дайсукэ, не может быть моей целью, чтобы, зная все, что там происходит, оставить все так, будто так нужно оставить. И если считать задачу как цель, то она коротка и ясна. Уничтожить это место и всю для нее значимость. Я это говорил тогда, и сейчас ничего не дало мне изменить эти слова.

Это цель была поставлена в первый же день с начала учебы здесь, много тогда произошло, что сложно за два слова объяснить. Мне не нужно этого, спросив меня о том, что никому не было очевидно, многие не смогут понять мои намерения или желания добиться чего-то. Зачем я помог председателю? Зачем я вообще помог школе, которую ненавижу больше всего, что можно, по большому счету, ненавидеть? Не сделав бы это, не придя бы вновь лично с ним, совершив все иначе, хуже, страшнее для них, что у меня могло бы выйти, школа могла уничтожиться, и моя цель бы стала достигнутой… но… еще как нет. Тут никто не прав и никогда не может быть правым.

Моя помощь не имела смысла, помогу ли им я в действительности или нет, совершу ли я добро в том месте, в котором нельзя назвать им, или противоречиво покажу, насколько они были сильно неправы. Не смертным уничтожать эту школу, не двум ученикам, злоупотреблявшим своей же уверенностью, и тем, кто смог эту идею воплотить в обширный мир, создав слух, из-за которого игра началась. И я не позволю им разрушить мою собственную цель, я должен получить удовольствие, и оно скоро придет ко мне, ведь только один сможет достичь этого. Это я. И я уничтожу это место. Вопреки всем правилам и законам. Вопреки всем действиям школы и студсовета. Вопреки всему всевозможному.

< … >

Настал новый учебный день. Чудесный, чтобы он настал таким, каким мы и хотели встретить. Никто больше не переживал, что что-то сможет произойти, никто не беспокоился, что это все сможет выйти на большую публику школы. Все слухи перестали распространяться, стало прекрасно видно, что ни один ученик не вспоминал, что они вообще были и существовали, и что там было расписано и написано, и опубликовано, а тот самый слух про наркотики вовсе не шел в общую речь, будто забыв, что такое где-то можно было услышать. Как уже было сказано, настал новый учебный день, и все стало так, как было повседневно всегда. Пришел мир и доброжелательный, много раз повторяющийся покой.

Шла перемена, последняя, которая волновала меня тем, что происходило в завершенных событиях. Я не находился в классе, расположившись возле стенки около входной двери самого класса, я закрыл глаза, положил свои руки в карман и опустил свою голову вниз. Я просто здесь находился, слыша каждый разговор между прочих учеников и людей, общаясь о разных вещах, которые никак не могли меня интересовать. Неподалеку, поднявшись на второй этаж, без других членов студсовета, Кэзухико посмотрел в ту единую сторону коридора, где из всех проходящих мимо учеников и учениц он не мог спутать меня с другими похожими людьми, стоявшими в открытом пространстве. Он ничего не сделал, не подошел ко мне и не отблагодарив за все мои старания помочь ему, эти недели поиска и различных приключений, где все это нас связывало, прекратилось, и он с какой-то спокойной душой, легко выпустив свое дыхание наружу, мягко улыбнулся мне, ведь больше никому он не мог это сделать, и, пропустив этот этаж, председатель направился совсем в другое место.

Это было последнее, когда мы за сегодня смогли где-то еще встретиться с ним или что-нибудь обсудить с другими членами студсовета, оказавшись в нем, в легкой мере совете, который каждый знал, боялся и слушался, что никто не мог пойти против него, а если это сбудется, то ему точно не поздоровится, он оказался таким, как все его представляют, но никак не совместим со мной. И в правду, дни были особыми, многие знакомые для меня лица каждый день встречали меня, как я их, так и многих других.

Я сумел по-новому начать контактировать с Сэцуко, так как она, являясь заместительницей председателя, хорошо, нет, лучше сказать, что она лучше всех знала Кэзухико, больше, чем кто-либо знал о нем, много лет учившись с ним. У нас с ней получились более свободные, однако все еще тесные отношения, чтобы начать слегка доверять друг другу, получая от нее новую и важную для меня информацию. Я приведу пример только ее, ибо брать председателя нет смысла, как и тех, кто входил в это членство, мне самому трудно сказать, что мне чувствовалось, когда я являлся членом этого совета. Наверное, будет легко произнести, что моя помощь найти не только виновника всех слухов, но и самих неожиданных наркодиллеров, что моя неудовольственная игра пришла к завершению. Она закончилась. И я больше не являюсь им. Членом того знаменитого и неповторимого школьного и студенческого совета.

…

В той прекрасной поре, в том прекрасном дне, когда я весело играл с Рикки шахматы на простой переменке, тогда, в этом дне и замечательного поре, у одного отброса, которого плохо поняли и был обесточено наказ, не сказав никому ни председателю, ни директору и слова. Харуки не думал сделать что-либо плохое, если кто-то и скажет, что он и есть виновник того, что прорекламировал сами наркотические вещества и совершил шаг начала всей интересной предыстории, то им сложно понять, что такое сделать вещь, чтобы признаться кому, и деньги. Слухи, обсуждения кого-либо и многое еще другое, что подробно обсуждается за спинами тех, про кого, соответственно, и говорят, — это зло, и это зло сделал не он, а те, кому надо было это сделать, и Харуки взялся за него и был исключен из школы, кто чуть не погубил репутацию школы.

Он сделал большую часть работы в раскрытии истинных наркодиллеров, которые по-настоящему находились и являлись ими, я мог без него бы справиться, однако сделать когда-то и кому-то компромисс, и если этот человек, может быть, и окажется возмещенной для меня пешкой, которая будет мне нужна, а когда именно пригодится и для чего, мне еще предстоит узнать, станет для когда-нибудь меня нужным, то я воспользуюсь им, не подозревая, что собственное существование становится под кавычки: «стать нужным, ввиду своей безмолвной никчемности».

Харуки не особо верил мне, вопрос о его возвращении словно был как биться об кирпичную стенку, но он не ожидал, что это может быть воплощено в реальность. Не буду уже утомлять, приняв его как обычного ученика с большими возможностями, за сотрудничество со школой, раскрыв все детали преступления пойманных уже преступников и имея у председателя студсовета мою компромиссную услугу, уговор сделать то, чтобы к нему результативно пришло другое, Кэзухико ни при каких обстоятельствах не отказал мне. Той самой услугой стало возвращение обратно в школу создателя всех слухов Хаяси Харуки. И он сделал это. Сделал это вместе с директором, позабыв обо всех его школьных грехах, он возвращается в свой родной класс В, где будет интересно посмотреть, что сам председатель сделает с ним.

Эта новость пришла к нему сразу, тогда, когда каждый здесь не унывал и продолжал учиться, не вспоминая все старания, чтобы найти настоящих наркоторговцев. Я всегда держал свое слово, хоть и смертные для меня были никто, в этом мире мне придется играть под правила повседневности и судьбы, которая здесь находилась. А она слишком сильно отличалась от той, которую я повстречал. Игра окончена, живи дальше и ничего не делай — так я мог подумать, когда мой телефон был необходимо нужен тому, кому я дал шанс вернуться сюда обратно. Вдруг, открыв глаза, я услышал, как мой телефон ожидал моего принятия звонка. Взяв его из кармана, мне звонил знакомый номер, которому я сам недавно звонил. Это был номер самого Харуки.

Я принял звонок.

…

— Меня вернули в класс В... я не могу поверить, это… это… это правда! Я больше не надеялся, что смогу вернуться обратно, благодаря тебе я продолжаю здесь учиться! Спасибо тебе, господи, большое тебе спасибо, таких надо помнить всегда! Я должен знать… знать, как тебя зовут… как зовут настоящего героя!

— Предпочитаю быть анонимным. — я ожидал такого звонка. — Наша игра окончена, ты получил свое, как я и обещал.

— Мне самому еще не верится, что ты смог сделать это! Как… как в тебя это получилось?! Что ты такого сделал, чтобы Кэзухико, сам председатель студсовета, и гребаный директор послушали тебя?!

— Лучше не буду распространяться подробностями.

— Ты герой… герой, спрятанный за своей тенью! Я узнаю, кто ты, я… я обязательно отблагодарю тебя, во что бы то ни стало!

— Не говори так, тебе никогда не достанется возможность произнести такое обещание. Они не для тебя, и никогда не будут твоими. Раз уж ты хочешь потерять свое время, я все-таки дождусь, когда это у тебя получится. (У него это не получится)

Я завершил короткий звонок. Ни он остался им доволен и счастлив, ни я, а что про меня говорить? Ему здесь не один день учиться, пусть сможет снова обустроиться, когда я забуду его и его нахождения в кругу всех учеников класса В, однажды, пройдя перед ним, он не поймет, что тот, кого он, «во что бы то ни стало» ищет, всегда будет находиться перед ним, не забыв его особые средства. Наивные люди становятся еще сильнее, наивнее после их недостижимых клятв.

…

Это был момент, когда ничто не могло потревожить меня. Определенный этап наставления, когда в этот обширный миг ярко светило яркое солнце, что вся школа была освещена этими яркими солнечными лучами, что все коридорные окна освещали этот длинный коридор, где в этом коридоре находился я, попав под эти лучи божественного солнца, все еще не уйдя из прислонившейся стены, убрав сам телефон и сами руки обратно в карман, опустив взгляд снова в неизменный вниз. Тихое и спокойное мгновение всех повседневных мыслей были убраны из моей головы, множество учеников проходило возле меня, и так никто из них так не заинтересовался, почему я тут нахожусь. Они смотрели на меня, однако это было мало, чтобы поинтересоваться, что я делаю.

У меня не было необходимости думать о особенном, лишь частица пройденной правды проявлялось на светлый путь моего разума. Шел четвертый месяц учебы, прошло столько всего, как будто моя жизнь и, казалось обычной, мои сверхъестественные навыки оставались больше половины полугодия нераскрытыми, больше неиспользованными и больше непоказанными никому. Я смог стать им, тем самым повседневным подростком, о котором совсем давно, больше девяти лет назад мечтал стать, который не хотел сражаться с дьяволами и со всеми тварями, не зная, для чего это все, а тот, кто хотел насладиться всеми видами запахами природы, почувствовать могучий природный ветер и много еще разного, когда у меня есть время, чтобы это все исполнить.

Это несомненное и настоящее время шло без пользы. И я был даже рад, что сумел очистить свой мозг от прочей и нелепой бессмыслицы, но, как уже повторял, никак у меня не получится очистить его от моего смысла жизни.

…

— Что делаешь?

Я быстро открыл глаза и посмотрел на того, кто мне задал такой миролюбивый вопрос. Мне и без этого было понятно по очаровательному голосу, кто это спросил. Выйдя из класса, Рикки без других взглядов заметила меня, стоявшего все еще возле ближней стенки класса.

— Почему в класс не идешь? — она тут же спросила второй любознательный вопрос.

— Меня там не хватает?

— Да нет. Без тебя скучновато там.

Понимая, что ей не хочется возвращаться обратно в класс, Рикки тоже встала около меня и прислонилась к общей для нас обоих стене, где мы оба начали смотреть на даль некоторых окон, где там, вдали от школы, красиво распоряжалось.

…

— Не кажется, что все как-то стало привычным для нас? Мне самому приятно, что мы теперь можем так свободно общаться, не боясь при этом за тебя. — после этого она сделала глубокий и чистый выдох.

— Разве мы общались как-то по-другому?

— За пределами класса никак нет. Если все ужасное происходило в классе, то и представить страшно, что может ожидать нас за ним. К счастью, мне нечего уже волноваться, что со мной может что-нибудь случиться. Хочется также радоваться, что больше не нужно волноваться за тебя, что может с тобой что-то произойти.

— Разве могло что-то произойти со мной? — я повторил вопрос с точностью, как с начальным его значением.

— Все началось из-за меня… из-за меня все были неприятности. Не вздумай только врать, что нисколечко не помнишь, это нельзя напрасно забыть, с чего началась наша дружба. Как бы я не думала, что мир против моего существования, теперь… все стало как-то свободным, будто все это прошло и… смогло меня отпустить.

…

— Знаешь, я много об этом размышляла и решила. Да ну эти шахматы, не нужны они мне. Не видать мне золотых кубков и медаль. Как будто я могла надеяться на это.

— Ты хочешь бросить то, что у тебя хорошо получалось? Ты действительно отлично играла, зачем таланту пропадать?

…

— Ты прав. Я в них хорошо играла. Тогда это было развлекательное время, и мне еще как было приятно слушать тебя, интересоваться многими вещами и просто прекрасно проводить с тобой время, Кайоши)

…

— В каком плане… прекрасно?

— Дурак, ну не нужно представлять все мои слова что-то в романтическое…! Я тогда говорила, что ты мне друг, но и сейчас таким остался, только лучше!

— И насколько лучше? — я дал ей намек, что лучшей дружбы между учеником и ученицей не бывает.

— Настолько, чтобы ее было достаточно! — она отвела взгляд.

— Как жалко.

— В… в-в смысле жалко…?! — Рикки подумал точно не о том, посмотрев на меня снова.

— Жалко говорю, что так быстро летит время. Столько уже произошло, впереди экзамены, а дальше летние каникулы. Я не думал об этом, только нам некуда деваться, оно все равно придет.

— Эх… это точно. — она быстро успокоилась, перестав быть смущенной.

…

— Слушай. Мы сколько тут учимся, и ни разу, как настоящие школьники, не покупали газировку из газированного автомата. Может, сходим один разочек? Денежка у меня есть!

Я посмотрел на нее. Она ждала только моего ответа. Мне ничего не оставалось, как улыбнуться ей и ответить.

— Я не против)

Мы перестали касаться стенки, встав, каждый из нас сделал шаг, и мы начали идти по коридору, идя по одному направлению.

— А ты знаешь, где он находится? — Рикки поинтересовалась у меня.

— Неподалеку от нас есть один. Нужно пойти направо, потом свернуть вниз и выйти из школы через дверь.

— Откуда ты это знаешь?

— Да так… просто запомнил.

— Эй! Когда ты успел вообще сходить? Даже не позвал меня, как так?!

— Долгая история.

— Да я и не тороплюсь в принципе. Так что я вся во внимании)

Я знал нужный для нас близкий маршрут, Рикки ни на минуту не отходила от меня, всегда шла за мной, я отвечал ей, рассказывая ту самую долгую историю, а она внимательно меня слушала, как я ее рассказываю. Такой жаркий день, и я не прочь выпить газировку, находясь всегда с тем, с кем это будет прекрасно сделать, успев рассказать друг другу лучшее, что когда-либо было лучшим. И вот так закончилась недолгая перемена, а вместе с ней и рассказанная до последней буквы и точки на конце предыстория. Славно, что вот так все закончилось…

Вот так тихо…

Вот так спокойно…

И вот так прекрасно с прекрасным человеком около меня во всем белом свете.

Глава 27 - Конечное действие.