День за днем мне не дает покоя мысли о том, что все это происходит благодаря тому, что я не случайно оказался здесь. Это не всенародная судьба, и не моя личная тоже, это и есть сам смысл моей жизни. И даже то, что тут нахожусь. Повседневность не имеет значения в сложности для меня, кто вернулся обратно спустя больше девяти лет разлуки, не вспомнив ничего, что могло меня радовать в детстве, когда я еще казался для всех и для самого себя обычным ребенком, не понимая, насколько моя обыденность паранормальная. Все это уже не значит для меня, все же я живая сущность, которая живет и продолжает жить в этом бесценном измерении с бесценным человеком для меня.

Мне никогда не хотелось каждый день вспоминать обо всем, почему моя простая жизнь стала не простой, но и забыть невозможно, каким я стал за счет такого же простого человека, считавшего, что он просто на слово обычный. Мы вместе оказались тут, вместе выбрались из ада, однако, не мы… а я. И ее поклонная душа, оставшаяся в моем разуме и воспоминаниях на всю долгую, возможно, и не такую ужасную жизнь, ставшая для меня счастьем, найдя ее, останется со мной всегда. Ту самую вторую душу человека, который всегда будет жив.

…

Я стал сильнее — это сила выше всех, чем я ожидал и кто-либо. Моя всесильность не может быть повседневной, но я стараюсь, чтобы она стала ею, как и сам я. Жить как обычный смертный — это действительно увлекательно, когда ты играешь не своими правилами жизни, а с теми, которые тебе укажут, где ты не в праве выбирать: терпеть ли тебе это или промолчать, начиная гнить внутри себя. Я стал сильнее — мой ум не настолько высок, как бы я его не хвалил или считал себя всемогущим гением, от всех, только мне этого не надо. Учеба, различные учреждения для получения тех самых знаний — к чему мне это? Разве этого ли я добивался, чтобы остаться в живых? И правда, оказавшись в школе, которой я нисколько не рад, как она нейтрально ко мне, я продолжаю тратить свое время, не понимая, то ли я ищу в пустом пространстве хоть что-то, то ли я жду, когда там что-то сможет появиться.

И то и другое был абсолютной правдой. В бессмысленном нахождении элитного и учебного заведения, как школа имени Дайсукэ, находилась истина, к которой я готов оставаться здесь. Мне еще предстоит узнать, почему моя подруга, та подруга, которую я знаю больше всех и вся, которая сама не знает, что есть один сумасшедший, не являющиеся им ни с каких порок, будет иметь смысл жизни только ради того, чтобы встретить ее, подружиться с ней, влюбить и жить так, как наши сердца подскажут. Только она, только ее имя дает мне желание приходить каждый день в место скукоты и скучной смерти, чтобы увидеть ее, заговорить с ней и отчасти посмеяться от ее глупости. Да, Рикки, сложно это представить, но именно она, Накано Рикки, есть смысл, почему я являюсь тем, кем поистине являюсь, кем поистине могу еще являться, не показывая свой настоящий облик безличного Божьего создания.

…

Новое предисловие началось совсем недавно, кто мы мог подумать, что все это, как глупые слухи, как-то смогут развлечь меня? Возможно, я не так произнес это, кто мы мог подумать, что мое развлечение будет в том, чтобы узнать, что в самом лучшем учреждении будет продаваться запрещенное для детей и подростков значительное значение, как бы не хотел произносить это, однако это есть наркотические вещества или это есть наркотики? Тот самый продаваемое небольшое белое вещество не было не до такой степени опасным, чтобы начать сильно переживать, как он сможет проявить себя в организме подросткового человека. Название данной смерти неизвестно, даже если будет известно, что такое будет утаивать от просторов людей, не будет известно никому, кому хоть и стало чуть любопытнее.

Все начинается с чего-то хорошего и не в такой мере плохого. Все толкование происходит от факта, что это произошло, и произошло именно от меня, или то, что я оказался там, чтобы оно произошло. Это повествование будет сложным для прочтения или понимания. Те, кто знает, что такое по-настоящему играть в философию «власти виртуального пространства», — добро пожаловать в изысканные размышления и анализ обычной повседневности. Ведь все это пришло благодаря тому, что я оказался в нужном месте и времени, которое не имело смысла, все потому, что оно рано или поздно бы само пришло.

…

…

Перемена. Хорошее время, чтобы расслабиться и перестать слушать всю эту учебную болтовню, не приходящую в мои уши, можно даже сказать, что не могло случиться, чтобы в одно ухо прилетело, а в другое тут же улетело. У меня все было зациклено, однако, как я проведу этот цикл, выбирал не я, а тот, кто сам захотел этот цикл проявить по-новому.

— Кайоши, смотри, что я нашла у себя дома!

Я повернулся к Рикки и увидел в ее руках особого размера что-то, напоминающее на деревянную коробку, которую позже она положила на парту, продолжая держать в своих руках.

…

— Нашла… коробку?

Она посмотрела на меня дураком, что я не сразу понял ее в руках вещь.

— Вот, сам погляди!

Рикки открыла ее и все стало понятно. Я мог что-то подумать о том, однако, все же сделав это, я точно убедился. Эта деревянная коробка была на самом деле складной доской, где внутри находились фигуры двух цветов. Это были простые шахматы.

— Шахматы? Ты любишь играть в шахматы?

— В смысле люблю? Я раньше лучше всех играла в них, никто даже не мог одолеть меня!

Было удивительно увидеть, что она интересовалась и любила играть в такую игру, как шахматы. В Японии были свои шахматы — сеги, которые сильно отличаются от настоящих, однако никто не запрещал играть и обычные, более увлекательные, чем что-либо в их примере.

— Не расскажешь, сколько тогда тебе было? — в раннем детстве каждый мог считаться победителем всех игр, в которые он, или же в нашем примере она играла.

— Ну… — держа указательный палец на губах, она слегка подумала. — Это было пару лет назад, только это не причина, чтобы уже считать меня слабачкой, я очень сильно надеюсь, что мои лучшие навыки остались при себе!

…

— Пару лет назад, значит. — Рикки могла в действительности что-то показывать в своих умениях играть в эту игру.

— Я раньше участвовала в разных мероприятиях, вот там я показывала свой мастер класс!

— И ты хоть что-то выиграла в них?

…

— Как бы сказать…)

— Тогда все ясно.

— Ничего тебе не ясно! Ты не представляешь, как играть против больших дядей, которые всю жизнь играют в шахматы! Посмотрел бы на тебя, что ты бы сказал, когда сыграл бы с ними!

— Как будто я хотел этого.

…

— А ты сам увлекаешься ими? — спустя время Рикки все-таки поинтересовалась у меня.

— Шахматами?

— Угу! — вся в ожидании, она кивнула мне.

— Так, раньше любил поиграть.

— Что ж… не будешь ли ты против сыграть со мной партию, если не боишься проиграть?) — Рикки начала злобно улыбаться в мою сторону, фантазируя и считая себя сильнейшей здесь.

Я не был готов отказывать ей и ее зловещему плану, мне самому стало интересно посмотреть на ее навыки истинного познания своих ходов и философских и решительных решений. И мне самому было интересно, насколько я могу быстро, красиво и качественно победить ее, ведь моя любовь к шахматам имеет особую существенность, ведь Рикки еще не представляла или, наверное, не могла никак представить, что ее может ждать, сыграв в мою любимую игру, сыграв с ней обычную на вид и на представление партию.

…

Мы расставили фигуры по нужным местам, теперь осталось только определить, кто за кого играет.

— Так как сегодня у меня отличное настроение, я тебе дам сыграть за белых.

— Уступаю.

— Я сказала, что ты за белых! Это не учитывается!

— Ты же надеешься, что твои навыки останутся такими, как были тогда? Не нужно жалеть меня, посмотрим, насколько твои слова серьезны.

…

— Ну хорошо. — Рикки перевернула доску, начав играть за белых, а я за оставшихся черных. — Мало тебе не покажется, Кайоши! Уж сочти, поддаваться тебе я не собираюсь!

— Хорошо. Приступим.

Мы перестали друг с другом спорить. Она еще не принимала меня серьезной угрозой, будто ходатайствовала, что она сильна передо мной, кто «просто любил играть». Долго не буду медлить, это на вид любительская партия превратилась для нее профессиональную, словно я играю не просто с ней, а с тем, кто хочет показать, что она где-то сильнее меня.

Партия началась. Никакие иные правила не были добавлены, все так, как должны играть обычную партию. Рикки начала свою игру с пешки на e4, создавая сильный центр и открывая линии для ферзя и слона. Я отвечаю на нее простое начало тем же — e5, создавая симметричное пространство для всех остальных фигур. Затем f2 от нее — развитие коня на f3, угрожая моей пешке e5, а от меня c6, также развивая своего коня и защищая пешку. Ее следующий ход был слон на c4 — внимание к слабой позиции f7 у меня, и я отвечаю симметрично слоном на с5, угрожая f2, дальше идет пешка на c3, конь на f6 и от нее пешка на d4, защищенная недавним ходом c3, и вот я, ходя на d4, отнимаю ее первую пешку, возвращая былое равновесие между нами. Ее дальнейших ход проявляется на e5, никак не отреагировав на мое нападение, она сама атакует меня, пока я все-таки отступил и хожу конем на e4. Вслед идет ход слоном на d5, выгоняя моего уходящего коня, который пошел на f2, съев ее вторую пешку.

— А ты не плох, как мне казалось, раз уж жертвуешь коня. — я жертвую незначительную фигуру, ведь мой ход дает ей вилку — конь ударяет и на ферзя, никак не ходивший пока что, и на неподвижную ладью.

— На любителя я точно подхожу для тебя?

— Это точно. — Рикки ничего не остается делать, как брать эту жертву, сходив королем на f2

Игра не могла быть такой напряженной, ходы были объективными, но имели довольно свой смысл, почему именно ей сходили. Рикки действительно играла не на любителя, она не переживала мне проиграть или волновалась, играла так, как по-настоящему умела. У нее были цели удивить меня, сходив пешкой на c3, съев ее третью пешку, я открыл тем самым открыв своего слона, находящегося на не забытом c5, создавая ей первый в партии шах.

— Шах.

— Ничего страшного. — погрузившись в игру, она была спокойна к моим нападениям и тем самым шахом, уйдя от меня на g3. — По крайней мере, нет страшного.

Этот шах не был признаком, чтобы она начала бояться меня и моего дальнейшего хода, я сходил с угрожающим для нее ходом, поедая снова пешку на b2, угрожая ей и ее недвигающей ладье, которая не могла так легко убежать от угрозы. Ее защищал слон на c1, съев пешку мгновенно, я возвращаю своего коня ближе к королю, который пошел на e7, нацеливаясь съесть слона на d5. Рикки прекрасно видела это, так как это слон был защищен открытым ферзем и в любую минуту был готов разменять ее фигуру, и, на мое удивление, она продолжает нападать на меня, сходив конем на g5. Я больше ничего не ждал, поэтому сразу же съел слона, открыв своего ферзя, который был направлен на ее коня, который так сильно нападал на меня.

Все мгновенно изменилось, когда Рикки, вместо обмена своего слона, нашла гениальный ход — конь на f7. Эта вилка. Мой ферзь и моя ладья — лишь одно останется здесь в живых, добавляя к этому еще то, что мой конь был под присмотром ее ферзя. Более трех моих фигур было в ее владении, и все были особо важны в этой партии.

(Рикки про себя) — Хи-хи-ха! Вот и он попался. Во всех его случаях спасти свои фигуры — это приведет к тому, что ему нечего делать, как защищать своего ферзя, тем самым он еще больше потеряет остальные фигуры. Я уже вижу, как победю его!

В этом исходе она была явной первой к выигрышу, так и поначалу казалось. Мои многие фигуры были подвешены к ее уничтожению, а что будет она делать дальше — это давать мне мат. Как и все остальные, кто играет в шахматы, также бы подумал. И она не была исключением. Для нее мат — это победа, победа — это доминация, а доминация — это ее всечасная радость.

…

— Ты… ты серьезно сделал рокировку…?!

Вдруг, не пытаясь обдумать важное решение, я сделал то, что может оказаться большой ошибкой. Я сделал рокировку. Это не особо важное, чтобы это сказать. Я пожертвовал ферзя.

— Я хочу напомнить тебе, что ферзь — самая главная фигура. — Рикки мельком усмехнулась, не поверив, что мог так просто отдать ей победу.

Подсчитав это за мою глупую ошибку, как и с конем, пожертвовавший для нее, она незамедлительно забрала моего ферзя. В таком случае мне может помочь только чудо, которого нет и не будет нужным. Все зависит от того, что я задумал и как я смогу проявить себя после того, как потерял главную фигуру на доске.

…

— Ага. Только не здесь.

Рикки расслабилась, оставаясь в выгодном для себя положении, ей осталось доиграть ту самую партию, уже предполагая себя как победителя. Все это замечательно, она и в правду хорошо играла, однако, сколько бы она еще не думала над будущими ходами, для нее все закончилось. Как я и безлично планировал.

Я хожу слоном на f2. Шах. Рикки отступает на h3, и в тот же миг получает повторных шах: опустив пешку на d6, открывается второй слон, оставаясь на своем месте до тех пор, когда ему было это надо, повторно угрожая королю Рикки. Она находит лучший ход — пешку на e7, закрывая того самого слона, он не мог съесть ее, так как была защищена конем, который находился напротив него, но это ее никак не спасает. Рикки получает третий шах — конь охватывает f4, она продолжает ходить королем на g4, а я поедаю защищенную конем пешку, что без особой секунды конь делает свое дело и поедает моего коня, который и на этот раз остался без спасения, где мой второй неактивный слон съел ее, оказавшись теперь на e6, делая четвертый шах для нее.

Вот тут Рикки начала чувствовать давление, она выбила из партии ферзя, однако какой ценой? Она без проблем переместила короля на g5, только это не оставляет ее в спокойствии. Тут же был сделан ход ладьей на f5, ставшая свободной после рокировки. Рикки вновь ходит предыдущей фигурой, опустившись на одну клетку вниз, все больше напрягаясь над тем, что эта партия может стать не только проигранной, но и с таким легчайшим образом. Ее покой никогда не будет оставлен, она получает пятый шах от пешки, которая все это время стояла на h7 и смогла переместиться на h5, не давая ей больше ходов на отступление. Рикки еще не понимала, что до ее конца осталось всего лишь один ход от нее и от меня, как бы она не перевернула игру на свою сторону, у нее остался только единственный выход, чтобы избежать моего ударного шаха. Она так и сделала, только на последнюю секунду смогла все осознать, что произошло. Она не успела ничего уже сделать, как эта партия закончилась. Она сходила им на h3, последним моим ходом оказался ладья на f3, нанося последний удар королю. Эта партия закончилась. Это был конец. Или проще сказать…

— Шах и мат, Рикки.

…

Главным образом, я использовал тактики пожертвования фигур и плотный контроль по диагоналям, что привело к моему быстрому завершению партии с легким матом. Рикки, хотя и создавала мне большинство угроз, не смогла структурировать свою линию защиты, что и стало для нее причиной собственного и огромного поражения.

Она смотрела на доску, пытаясь найти все выходы, чтобы продолжить партию, однако мат есть мат и его больше никак нельзя изменить, что явно не понравилось ей, когда она была нацелена выиграть, когда у нее было все, где это «все» вот так легко пропала.

— Одно поражение н-ничего не значит…!

Рикки не хотела сдаваться, всяческими способами доказать мне, что этот проигрыш ни чем, как простое и глупое совпадение, где мне просто повезло. Она решила повторно сыграть со мной.

— Реванш! — она быстро вернула все свои фигуры в исходное место, как и я.

К удивлению, партия была изрядно для меня любопытной, чтобы понять ее ходы и вместе с ними понять, кто и как что-либо предпринимал, наша перемена была не такой и долгой, банально, если представить, ее было достаточно, чтобы сыграть одну партию, только Рикки жаждала выиграть меня, не может быть, чтобы «любитель просто поиграть» сможет так легко обхитрить ее. Только в первый раз, начиная с белых и умудрившись проиграть мне, предложив поменяться цветами, как и должно быть в шахматах, я не изволил начать играть за белыми, все также давая ей незаметное преимущество, чтобы она смогла удивить меня. Она не стала возражать, если продолжать играть за белых, так и она будет делать.

Рикки не ждала много времени, чтобы удивить своего друга, именно меня, начало второй и недолгой, надеюсь, партии началось с того, что ее первый и удивительный ход был не на привычный и стандартный e4, а на c4, что, наверное, могло изумить не в лучшем, но все равно надеясь на лучшее, меня. Другой не мог бы заметить смысл данного хода, почему он был сделан и какую цель будет иметь, если этот другой не тот, кто обоснованно считает меня обычным любителем. Я отвечаю пешкой на f5, это была англо-голландская защита, что дало ей с удивлением взглянуть на меня, осознав, что я четко знаю ее, в отличие от многих, кто точно не знает, что это и какого ее само понятие.

Мы постепенно развивали свои фигуры, никто не пытался сразу напасть или показать свои скрытые планы, это игра становилось для меня все более прекрасной и душераздирающей, когда перед тобой не простой ученик или прочий подросток, умеющий играть в шахматы, это была сама Рикки, к которой я привык настолько, насколько я был также в глубине недоумении. Зная все ее неумения, ее слова, по правде говоря, все больше и больше казались для меня правдой, только ничего не могло объяснить мне, насколько же именно они были правдивыми.

Наша партия была в большей степени тише, чем прошлый раз: Рикки больше не хотела что-нибудь сказать мне или начать обычный повседневный разговор, чтобы не играть в тишине, или поговорить со мной. Полностью сосредоточившись, она была зафиксирована в одном сознательном мышлении, и я мог ее понять — в этой игре отвлеченность привело бы ее к повторному поражению, что она, с всех частиц вероятности, точно не хотела. Каждый ее ход мог быть удивлением для меня, в какой мере они были правильными, а с другой стороны, она не редко ошибалась, что было отчетливо видно. Поддаваться ей было наравне с тем, что она была слаба, что Рикки смогла бы легко понять это, и также легко обидеться не на то, что я делаю, а на то, насколько она безнадежна, что никак не должно произойти с ней, что бы я не предпринял. Страсть только проявлялась и никуда не уходила.

…

Все дошло до того, что сейчас имеется.

Она съела много моих фигур, как и я, не оставляя себя голодным. В этом моменте у Рикки увеличилась уверенность, получив такое следствие, где было точно ей на руку, и снова поверив в то, что сможет одолеть меня.

— Вот сейчас тебе ничего не поможет, Кайоши! Даже само чудо!

Рикки считалась победительницей, мой ферзь находился в ловушке, что при любых обстоятельствах потеряю его, и теперь мне точно ничего не поможет, как она робко сказала, и сможет показать мне, что первая сыгранная партия являлась стечением глупых условий. Может, она так думала, что смогла переиграть меня, только для нее не было учтено, что у меня все же была возможность выиграть эту партию, снова выиграв ее без особых сложнейших сил. И этот ход был шахом для нее — конь на e2. Не подумав, что мой ход как-то навредит ей, она отошла направо, но неожиданно, к ней пришла нежданность, как удар молнии из безоблачного неба. Ладья бьет h2. Это новая жертва, только не ферзем, а на один шаг слабее его.

Увидев мою беззащитную атаку, она немного растерялась. Как и в прошлой партии, у нее не было другого выхода, как воспользоваться моей жертвой, съев ее, это не дало ей ничего, а привело к повторному проигранному инциденту, ее король закрылся у себя, что в итоге привело к ее поражению. Оставаясь без более значимой фигуры, за мгновение ее мышления был произведен новый крушительный ход. Вторая ладья бьет h8.

— И снова шах.

Рикки некуда деваться, единственный и последний ход для нее остался защищаться либо слоном, либо ферзем, где ее защита не будет иметь особого значения. Она выбрала первое. Она сходила им на h6. И я закончил эту партию с окончательным ходом ферзем на h4. Это снова конец партии.

— И снова мат.

…

Второе поражение сильно повлияло на нее, у Рикки не было уже такой силы показать обратного, второй раз это больше не совпадение, а закономерность, только она не верила в это и продолжала стоять на своем, что сможет одолеть меня, однако не так сильно, как хотелось самой верить.

— Может, на следующей перемене сыграем? — как и в других играх, с которыми мы играли вместе, как и после них, она всегда проигрывала, я хотел остановить партию, дабы Рикки без отчаяния не сказала себе, что она слабая неудачница.

— Н-нет!!! Играем…!

Ее невозможно было остановить. Быстро, как это возможно, слегка моя рассерженная соседка по парте без иных слов снова выбрала белых, где в ее сторону не было сказано и возражения, понимая, в каком состоянии сейчас моя подруга Рикки. Даже сейчас, когда она находится в отчаянной ситуации, я не могу поддаваться ей, но и побеждать мне ее тоже не хотелось, как бы желая сделать все наоборот, дабы она все-таки стала счастливой ученицей.

Ее первым ходом было обычным, но не тем же e4, а d4, где она была намерена играть агрессивно, больше ничего не ожидая от меня и моих планов. Это и есть от нее сам гамбит Энглунда, где я мог отказаться от него, сходив на d5, только я соглашаюсь на ее гамбит, ответив ей пешкой на e5. Ее агрессия в ту же секунду после моего хода без особого замедления проявилась, Рикки без обдуманного решения поедает ее, идя вперед к моим фигурам. Пытаясь остановить ее, я хожу пешкой на f6, но и ее она безжалостно съедает, что я перестал давать ей делать это и остановил ее, съев самую далекую пешку конем. Возможно, ее агрессия прекратилась, когда ее следующий ход был конем на g3, я не долго размышлял о том, как бы ее подловить, и открываю своего свободного слона на c5, где моим планом было захватить прицеленную пешку f2, чтобы в дальнейшем сыграть под нее.

Это повторно случилось. Предвкушая от нее гениальной игры, она продолжала агрессивно играть, напав на моего коня, который закрывал ферзя слоном на g5.

— Что будешь предпринимать против моей агрессии? Теперь я точно не оставлю тебя в покое и точно победю тебя!

— Поб… победю? — я отвлекся, она это заметила и решила, что это ее шанс на выигрыш.

В ее агрессивных ходах имелась маленькая черта событий: как-либо сходив, она не давала мне что-либо также и сделать, каждый раз нападая на меня, не собираясь давать мне любыми идеями дать ей шах. Сама концепция была хорошей, однако в то же мгновение сломалась, сходив так, как она бесспорно не считала.

Это третья партия. Это третья жертва. Это снова жертва ферзя.

Спустя две партии Рикки стала понимать, что эти жертвы были сделаны не просто так, только, к сожалению, ее мозг перестал на всех свои возможности работать, ибо легче сказать, что он сильно перегрелся к тому, с каким упорством она пыталась победить. Она устала, у нее была только одна мысль — агрессия и все, что является ею. Обессиленная Рикки без чувства последствий взяла мою жертву и также без чувств посмотрела на доску, будто увидела там все то, что ее тревожно убило. И нет, не будет уже ходов, определивших судьбу партии, перемена скоро закончится, и долго играть с ней мне уже не хотелось, никак не в обиду ей, тяжело вздохнув, уже представляя, что будет дальше, я просто сделал один ход, я просто сходил тем самым слоном на f2 и просто дал ей самый быстрый и невнимательный для нее мат.

…

Эта партия, безусловно, являлась короче остальных, было произведено несколько ходов, тем самым, возможно, показав ей, как быстро можно потерять контроль над всей ситуацией. Рикки только и делала, что ходила агрессивными ходами и пыталась забрать все мои приближенные фигуры, но не учла уязвимость своего короля и пешек, что и стало причиной легкого поражения. Я, в свою очередь, использовал все свои активные ходы, приведя себя к мату на шестом ходе последней для этой школьной перемены партии.

…

Ее реакция не заставила меня и самой ее долго ждать.

— Да как это вообще возможно?! Ты… ты просто жульничал! Вот сейчас ты безоговорочно использовал какую-то стратегию, и вот так легко одолел меня!

— Не раздувай из мухи слона. Играл так, как должен играть, я же ведь просто люблю поиграть в шахматы.

Последние слова задели ее, вспомнив, кому она проиграла, как острая стрела попала в ее сердце и опрокинула мою подругу далеко в далекие муки.

— Н-не может быть такого…! — она раз за разом снова начала собирать обратно фигуры, чтобы еще раз сыграть со мной. — Просто так я это не оставлю…!

Что ни делай, Рикки не собиралась сдаваться, идя до конца, я был сильно удивлен, как она захотела сыграть еще одну игру, где она явно проиграет. К счастью, не я остановил ее, а тот самый долгожданный звонок на урок, который она без промедления услышала, пришел к нам как и всем ученикам, так и всем ученицам школы.

— Повезло тебе! Если бы не он, тогда ты точно бы проиграл мне!

— Сгораю от нетерпения сыграть еще раз с тобой. — я стал помогать ей собрать все фигуры обратно, а когда мы сделали это, быстро сели обратно на свои места.

Как только пришел учитель, мы начали учиться. Хоть и Рикки слушала учителя, она все время думала, как бы выиграть меня и остановить свои проигрыши. Не смотря на нее, я чувствовал, как, не отводя голову от учителя, она смотрела на меня с надутыми щеками, злясь на меня, что я такой сильный для нее. Легко вздохнув, я сам слегка ждал ее повторного приглашения поиграть, только, что стало не конечным, сможем ли мы сыграть еще раз с ней в шахматы? Лучше курьезно спросить, сможет ли она выиграть меня, и не только удивить меня, но и удивить самого Бога, и сможет ли она, моя истинная любовь, стать самой счастливой девочкой, которую я мог только видеть, получив настоящее ликование собственного прекрасного и очаровательного мира внутреннего и душевного счастья?

…

…

Играть с ней было одно удовольствие, впервые мне нравственно видеть, чтобы Рикки могла убить мое убитое время по-настоящему и быстро, быстрее, чем все, что она могла предпринимать в таких переменах, и, редко бывало, что я ее не оставлял без школьной и переменной скукоты. Ее интерес к моему интересу дал положительный результат, благодаря этому, такое чудо произошло, и произошло, несомненно, с ней. Такая она человек — короткое время заскучает ее при любом положении происходящего, что бы она ни думала, что это всего только пустота, которая все же станет скучнее скукоты.

Сыграть с ней было сыграно, урок, что бы мы ни делали, все-таки подойдет к своему концу, настанет перемена, позже новый урок и так далее, когда такая ротация закончится и начнется бездейственно завтра. Отвлечь меня Рикки смогла, благодарен ли я ей или она мне, хотя почему она должна быть благодарна, когда она проиграла мне все, что было возможно? Я никогда не смогу отказать ей во всем, что она попросит у меня, и что, возможно, можно было отказать. Каким бы я не был, перед ней я совсем другой, что ни я, ни кто другой не мог предотвратить или изменить это.

…

Прошло в достаточной мере время, мы больше занимались дурацкими мелочами, вместо с идеей сыграть в то, что так сильно она хотела, этот день не слишком далек для его завершения, если учитывать именно школьную пору, чтобы успеть сделать все, что сегодня хотели. Игра в шахматы была позитивной, но у Рикки пропало то самое огромное желание поиграть в них, понимая, что нужно отомстить мне за все проигранные проигрыши, только ее больше это не увлекало, по крайней степени, она не хотела так легко проиграть мне. Следующий день, возможно, и последующие следующего будут грандиозными для ее реванша, постаравшись на все свои силы, дабы улучшить свои навыки и показать гроссмейстерский подход к противнику, что это повторно удивит меня, насколько сильно она не хочет принять настоящую силу.

И тем не менее мне было чем заняться, тем не менее мои планы только появлялись, в которых небольшая частица получения удовольствия упало, и за раз увеличилось, а почему так случилось, я никак не могу объяснить и себе, и своему безличию, которая могла бы ответить на эту мысль. Шла перемена, шедшая впереди многих прошедших, которые вот так быстро прошли, как чудный миг, и не было ничего быстрого, как просто сидеть на них, делая вид, будто они, будучи учителя, имеют для меня неравнодушие послушать их и делать то, что они должны давать ученикам и ученицам всех учебных школ.

Рикки не тревожила меня, так как я вышел из класса, заранее предупредив ее, чтобы не начать устраивать запоминающийся на пару минут трагедию ее зрелищных слез, где виноватым буду снова я, что оставил такую принцессу без десятиминутного внимания. Хоть и в школе стало казаться, что стало привычным и спокойным, как недавно говорилось — слухи пропали, сайт больше не работал, и только вся истина была спрятана мной, студсоветом и директором, у которого следственная роль не являлась особого качества, чтобы помогать нам, разве только вмешиваться в нашу деловую форму, помочь ему и школе. Более менее мне самому спокойно, когда я проходил малый коридор за коридором, открытый кабинет за кабинетом, иной ученик за учеником, являясь главным для них членом неизвестного для них членства студсовета, — такое открытие не дало бы мне жить спокойнее, как сейчас, в такой спокойной и обстановочной идиллии.

Выйдя на улицу через специальную дверь, которая была предназначена для этого, ведь так можно было делать каждому ученику, оказавшись за коротким пределом школьного здания, но никак не за школьной территории, эти места были для уединения либо для других влияний учеников, не говоря, что может входить в школьную романтику. Я был один, передо мной находился автомат с газировкой, стоявший ближе к входу и выходу отсюда, отдав ему денежную мелочь в виде нескольких монеток, я получил обычную газировку, облокотившись на школьную стенку, я безмятежно открыл ее и с скромными глотками начал пить. Такая тишина была тише сегодняшнего дня, в этом случае не было слышно ни слова учеников, находясь внутри школы, слыша кратковременный ветерок и видя безлюдное солнце. Прошло немного времени, как после холодного утра, этого холода больше не было, стало намного теплее, и, самое главное, стало естественнее. Лета учла свои ошибки природы и стала напоминать нам, насколько должно быть лето теплым и непосредственно жарким.

…

Я не был один. Я сам ждал такого исхода, когда ко мне присоединиться посторонний, который не может быть им. После моего знающего отказа присоединиться в студсовет некоторое время он не беспокоил меня, не приходил в мой класс, не искал меня, чтобы связаться со мной, для того чтобы сдерживать так же свое обещание, несмотря на конец обещанной помощи, где, однако, позже многие начали замечать его со мной, если говорить про конкретных лиц, как Сэцуко или Кэзухико. Прошлый раз председатель не контактировал со мной, когда они смогли схватить Харуки, если кто еще помнит, кто он такой. Сейчас, когда все изменилось, эта контактность необходима, только так открыто обговаривать при всех стало странным и несущим для меня и моей быстро проявленной новой славы явлением, отчего, оказавшись за пределами их поля зрения и слуха, Кэзухико встретил меня, пьющего газировку, открывший свои успевшие закрыть глаза после его прихода.

— Никогда не думал, что мне придется скрываться от всех, чтобы встретиться с тобой. Тебе надо было это?

— Тут мои личные принципы, я человек знаменитость здесь. Становится еще противнее, когда вспоминается все это.

— Ты сам должен был понимать, что такое должно будет случиться, когда ты отказался идти в класс А.

…

— Погодка знатно потеплела, чем прошлый раз, — я повернул взгляд к нему, не желая ему отвечать. — Хорошее сейчас время подумать, как бы мне с пользой провести летние каникулы.

— До них меньше двух недель, будет тебе время подумать об этом, я тут пришел по делу. — все ближе подходя ко мне, он стал возле самой стенки.

— То же верно.

…

— Ну что там? — Кэзухико не долго ожидал, чтобы поговорить обо всех плюсах того, что сейчас происходит.

— Как обычно. Все тихо.

— Я сам все вижу, что ты еще не приступал к поимке наркодиллеров, будто твой интерес куда-то ушел?

— Не понимаю, о чем ты. Мне не нужно в данный момент что-либо предпринимать. Я просто наблюдаю.

…

— Наблюдаешь?

— Ага. Тебе тоже советую начать наблюдать, твой класс никак уже не может казаться оправданным, потому распределение всех классов по увеличению их знаний и их буквы не имеет никакого больше смысла, чтобы считать их отбросами. Мы все здесь соучастники, а основатель соучастия примерно двое.

— Почему примерно? И почему именно двое?

— Так, в голову прилетела такая цифра. Спросить бы тебя о том же, почему ты продолжаешь ждать от меня результата, когда эта проблема стала для нас всеобщей?

…

— Слухи это одно, чтобы не такая большая помеха могла тронуть меня и студсовет, кто бы мог подумать, что такая смешная колкость окажется не шуткой, что здесь будут торговаться наркотиками. Кто бы мог подумать, что это станет правдой и, в частности, в нашей школе.

Кэзухико не был доволен всеми этими обстоятельствами, вместо повседневностью у него началась неразбериха с понятием, какому человеку захочется торговать запрещенные вещества в учебном и элитном заведении. Такой смелости, чтобы ученик ниже его посмел сделать это, он был недостоверен в силах, что это может воистину случиться.

Председателю не было что-либо еще сказать мне, наркотик все еще оставался в открытом доступе, где сам доступ не только был анонимен, но и неизвестен, как его можно было раздобыть и с легкостью заполучить, что злило его, ведь самой школе и директору такая новость становилась все больнее и больнее, когда каждая секунда может стать для него и для учреждения последней, где каждый сможет узнать всю наркотическую правду, даже сама государственная власть, которая не дала бы ему поблажек. Кэзухико не был бессилен, человек, получив шанс попасть в высшее образование, остался здесь, чтобы помогать Дайсукэ такими исходами непредсказуемости, имел человеческий факт, как и у всех смертных — это умение пребывать в непредсказуемой форме жизни. Только конкретно он к такой внезапной хаотичности не был уверенно готов, чтобы поверить в это и начать также, как я, действовать и что-либо предпринимать.

— Если что-то будет, ты знаешь, где меня найти.

Он не долго смотрел на меня, перестав стоять возле стенки, больше ничего не сказав мне, Кэзухико вернулся обратно в школу, и куда дальше, никому стало волновать, особенно мне. Дверь закрылась, и я снова остался один, когда у меня оставались минуты за минутой, тикающие в моих суждениях.

…

И в правду, я не соврал ему, лучшая победная тактика, которую можно предпринять, — просто наблюдать. Только так можно было разузнать, как устроена человеческая ложь. Он ее принял, когда лучше этого могло быть одно. Лучший ход событий, лучше, чем наблюдение за личностью простых отбросов, — играть с тем, что имеешь. Председатель имеет малую часть известности, как я раздобыл информацию обо всем, что было связано со слухами, такой ход ему не был ни к чему. Тем не менее я его оставил и без ложной надежды, и тем не менее я соврал ему. У меня был отчетливый план того, что мне надо делать. И что я буду сейчас делать, когда осталось точное время, чтобы заняться другим, кроме того, что должно когда-нибудь случиться.

Продолжая держать нетронутую после первого глотка газировку, держа ее левой рукой, свободной, я достал телефон, чтобы включить его, разблокировать и набрать нужный мне в сегодняшнем месте номер. Откуда у меня был номер того, кто являлся уже отчисленным из школы? В этом наслажденном удовольствием предисловии находился ключ к быстрой разгадке, ко всему, чтобы я стал снова одиноким и мало увлеченным. Школа исключила создателя всех слухов, даже про тот слух, который он не был причастен в его написании и смысла, однако сильно пощекотал их нервные нервишки — это не дает мне никакого ограничения набрать его номер и совершить недолгий разговорный звонок, от которого он точно не сможет отказаться и бросить.

…

Создатель сайта Харуки в то время нигде не мог быть, как у себя дома, находясь в одиночном для понятия одиночества и с таким характером положении, весь расстроенный, что неопределенное время он не будет учиться, получать знания и проходить учебное время, которое должен получить каждый ребенок. Ему негде учиться, прежде чем выбрать новую школу, которая не будет той, где он хотел продолжать осуществлять смысл школьного ученика. Тот бывший ученик не знал сущие последствия его мрачных дел, не знал также и вероятность, насколько же тревожно ответит ему само учреждение на его беспредельную выходку, и все слухи, которые были распространены по всей школе, не в хорошем смысле, не понимая, что многое было не слухами, а рассылкой истины и правды.

Убившись об кровать, он с нее не вставал, наверное, он сам не хотел вставать и что-нибудь сделать для себя или для дома, он жил один, его никто не мог отвлечь или побеспокоить. Получая без всяких проблем образование, Харуки должен был показывать себя с хорошей точки для собственных родителей, однако теперь ему нечем похвастаться. Да даже рассказать им, что его без шуточного смысла исключили.

…

Вдруг, не ждав чуда, похожу он ничего не ждал, оставаясь в одиночной комнате, где были открыты окна, где шли короткие лучи солнца по ее кровати, а само окно не было открыто, его телефон не находился в его руках, лежа не двигаясь около небольшой справа от него тумбочки, который внезапно завибрировал. Ему кто-то звонил, никому не было дела до него, чтобы позвонить. Подсчитав, что ему попросту звонят спам звонки, не так охотно и жестко взял свой телефон и посмотрел на экран. Номер был абсолютно нормальным, никаких данных или того или иного ему не было видно, только неизвестный номер, и мало ли, что он еще и сменный — определенный человек, которого он никогда не видел в живую, даже не посмотрев когда-либо на него, позвонил ему. И он спокойно, все же не в настроении из-за депрессивного отчисления, обрубая ему все шансы на великую славу и обреченное будущее, ответил на него, быстрее желая закончить его, не думая, кто там может быть.

— Кто это? — он произнес с отвратительным тоном, ему было не до этого звонка, однако все-таки ответил на него.

…

— Мог бы получше зашифровать свой номер.

Он резко встал из кровати, продолжая сидеть на нем, его ноги касались холодного пола. Харуки обескураженно не понимал мои слова и намеки, «зашифровать свой номер» — что это значило?

— С чего бы вдруг мне надо это делать? И вообще, с кем я говорю, чтобы ты мне начал что-то указывать?

…

— Мне ни к чему такие указания. Про тебя много чего есть, хотелось сначала напрямую спросить тебя, как живется после мысли, что ты больше не являешься учеником элитной школы имени Дайсукэ?

Такая информация о нем дала встать ему в ступор. Он превысил тон.

— Да кто ты, черт возьми?!

…

— Вся эта ситуация, ты же сам понимал, чего хотел добиться? Ты все понимал, в какую ловушку ты попал, чтобы все дошло до того, что тебя начали искать, точнее сказать, студсовет начал искать.

— Эй, сволочь, не тяни быка за рога, я жду от тебя ответа. Кто ты такой.

— Ты его не дождешься. Захотелось просто рассказать тебе правду, как бы ты не злился на своего председателя, он не виноват, как и сам студсовет, они не знали, что именно ты являешься тем самым создателем сайта. Не сам Кэзухико или совет нашел тебя и твой сайт, тебя подставили.

…

— Под… подставили…? — выслушав меня до конца, он подзабыл, чего хотел добиться от меня.

— Ага. Я и есть тот, кто сдал тебя ему. — я сделал быстрый глоток газировки. — Кто бы мог подумать, что я захочу тебе позвонить и что все твои данные еще остались при мне.

Оказавшись в его сайте, найдя его слабое звено, не отдав при этом никаких тяжелой силы, я полностью имел контроль над его творением и, значит, над всем, что там хранилось. Личные персональные данные всех участников, включая его номер и много еще другого, кто имел владения неразрушимого сайта, я смог увидеть и сам иметь доступ. Харуки нелегко поверил мне, он не мог представить такой контекст, что я буду тем, кого исключили из школы, являясь учеником престижного класса, что-то быстро включилось в его голове, чтобы признать, что неизвестный, имеющий данные о нем, тщательно скрывая их от публики, оказался у меня, как и его сайт в целом.

— Позвонил, чтобы сказать, какой я жалкий? Хах, сукин ты сын. — он не был мной доволен, это было объяснимо, точно желая мне плохого и самой смерти, что не переставало мне продолжать слышать такое.

— Не стоит так говорить, я же ведь звоню тебе по делу.

— Какое может быть дело у того, кто нарочно сдал меня?

— Дело не в тебе. Такие появились обстоятельства, и мне пришлось сделать это ради школьного блага.

— И? Получил ли ты свое гребаное благо? Тьфу.

…

— С тобой же связывались тогда насчет слуха о наркотиках? Уверен, ты еще помнишь, из-за чего ты остался ни с чем?

— Не улавливаю твои намерения и не понимаю, о чем ты говоришь. — он специально стал отрицать все, чтобы я ушел без своего совершенного плана узнать подробно некоторые сведения.

— Твоя история говорит об обратном, не зря же ведь тебя исключили из школы?

— И что с того, что связывались? Я никак не замешан, что они просили от меня, да и к тому же ты мне уже ничего не сделаешь, сам же сказал, я остался ни с чем, так что можешь не стараться, ничего я тебе не скажу.

— Знаю. Ты никак не можешь быть замешан в этом, твоей целью было всего лишь публиковать определенные слухи за определенную сумму. Ты сам знаешь, кто именно тебе тогда писал.

— С какого перепуга ты стал любопытствовать насчет слухов о наркотиках? Думаешь, я так легко все скажу тебе? Хах, смешной. Мне нечего уже делать, как видишь, я уже не учусь здесь и не собираюсь что-либо говорить сдавшему меня хрену, кто сделал мою жизнь куском полного мусора. Могу только сказать: «Да пошел ты, кем бы ты не был».

…

— Твой выбор, Хаяси Харуки, я тут ничем не помогу. Только ты никак не сможешь отказаться от моего предложения.

— И какого же, чтобы ты так уверенно говорил, что не смогу отказаться от него?

— Я хочу сыграть с тобой в игру.

…

— Игр… чего?

— Она не будет иметь в себя победителя, только тех, кто мечтает быть в стороне от выигрыша. Ее правила просты, тебе они точно понравятся.

— Ничего себе ты раскатал губу, чтобы я еще слушал тебя? Размечтался, чтобы я играл с тобой в какие-то игрушки. Я же сказал: «Пошел ты».

Харуки еще сильнее злило, когда я так спокойно вел и не велся на его провокация, которые были произведены из телефонного звонка, больше не хотел разговаривать со мной, послав меня и все, что было возможно и что было связано со мной, опустив свой же телефон от уха, он был намерен закончить звонок, не получив из него никакой выгоды, как я сам и как он думал. Он не хотел общаться с тем, кто его подставил, зачем ему это? Он не хотел общаться с тем, кто его сдал и выбросил с числа Земли наружу всего всевозможного праха.

…

— Ты же ведь хочешь вернуться обратно учиться в школу?

…

Готовый нажать на сброс вызова, Харуки, еле-как услышав мои неизменяющимся тоном слова, которые должны были быть последними, что он мог услышать, если бы все-таки нажал на эту кнопку, не мог пошевелить и пальцем, как мгновенно и шокировано замер, положив снова свой телефон обратно к уху, продолжая слушать меня, когда он понимал, о чем я говорю, что конкретно я сейчас говорил и в какую школу он хотел со всем желанием снова оказаться, как и в своем классе.

…

— Ты всегда мечтал, чтобы твои родители гордились тобой. Неприятная ситуация вышла, что такого отброса, как ты, выкинули из учреждения, на то были причины, чтобы ты больше не появлялся и стал никому не нужным человеком. Мне легко самому догадаться, кто стоит за всем этим, это твой шанс вернуться обратно, не так ли? И ты готов так непринужденно потерять его?

— С чего бы…

Харуки на этот раз сперва не поверил мне, он даже не знает, кто ему позвонил, и как он может вернуть его обратно без других вмешательств школьной власти, самого директора и его подручных в виде студсовета, тут же, когда это потом пришло к нему, осознал, про что я ему повествую.

— Стой… Я не расслышал тебя. Ты… ты сейчас сказал, что…

— Ага. Ты сможешь снова начать учиться в нашей школе. Разве не это ты хотел услышать от меня?

…

Вместе с тем, что я так серьезно это сказал, он все-таки посмеялся.

— Хах. Ну ты даешь. И не расскажешь, как ты сможешь вернуть обратно меня туда, откуда исключили? Неужто считаешь, что все так просто?

— Для члена студсовета все не так сложно.

— Брось, Кэзухико не поможет тебе, он ни за что примет обратно в свой класс, как и остальные члены этого поганого совета.

…

— Да я не про них говорю.

…

Харуки удивился. Как бы сказать, что это могло быть удивлением, он не понял мои слова, не понял, про кого я говорю.

— Так случилось, что я стал тем, кому был нужен студсовет, чтобы я смог найти тебя. Я и сейчас остался им нужным, а ты всего лишь первый шаг, чтобы снова им помочь, а для тебя настанет новое утро, когда ты сможешь начать снова здесь учиться, когда начнешь оказывать мне свою помощь. Что бы я не говорил председателю, он сделает то, что я ему скажу, даже то, чтобы он смог обговорить твое возвращение обратно в школу с директором.

— П-погоди, ты… т-ты реально говоришь мне, что можешь вернуть обратно в класс В?! — он начал постепенно верить мне.

— Все зависит от тебя, будешь ли соблюдать правила моей игры или просто откажешься от всего. Ты потерял все, что тебе было важным. Не повод ли тебе задуматься?

…

…

— Х-хорошо… — как странно, он больше не проявлял свою злобу в мою сторону, тихо прислушиваясь к моим словам и действиям. — И… что мне нужно сделать?

— Сказать, кто продает наркотики внутри школы.

…

— П… п-продает… наркотики…?

— Видишь ли, опубликованный слух о наркотических веществах был правдой, из-за этого тебя исключили под предлогом выступления против школьного учреждения, угрожая репутацией самой школы. В нашей школе и в правду есть наркодиллер и не один, который продает сам наркотик.

— Ты думаешь, что я безошибочно знаю, кто именно делает это? Ты серьезно угараешь надо мной?

— Я бы не говорил так открыто о проблеме студсовета. Что ни делай, ты являешься соучастником, хоть ты ничего и не сделал, твоя публикация и есть объяснение, почему ты можешь еще серьезнее получить наказание. Ты бы не был нужен мне, если можешь начать сотрудничать со школой, получить смягчённый приговор и вернуться обратно учиться здесь, считая это как от меня компромисс. Тот слух, ты прекрасно его знаешь, кто разрушил тебе жизнь, только ты имеешь информацию, кто с тобой связывался, кто тебе писал и с какой просьбой.

— И как я смогу сделать это? Сайт, где все хранилось, заблокирован и больше не работает, что я тут еще сделаю? — Харуки приуныл, что не сможет вернуться обратно.

…

— Кто тебе сказал, что он заблокирован?

…

— Ты… сейчас всерьез говоришь это…?

— Твой сайт не был никем тронут, он перестал работать благодаря удалению его обыкновенного кода. Он стал пустышкой, которую ты можешь вернуть, вернув первоначальный код и базу данных. Ты повелся на иллюзию пустоты, нужно было просто показать, что в этой пустоте ничего нет, как тут все поверят в это, не влезая в саму пустоту. Учти, после всей проделанной работы, я сделаю все, чтобы он снова не заработал, уж этот сайт много чего совершил плохого, даже и со мной, и с моими близкими. Такому никогда не сбыться вновь.

…

К сожалению, недавно было сказано, что этот сайт, по которому мы могли полагаться, больше не работал, никто не мог там что-либо оставить или сделать, однако по-прежнему он не был заблокирован, а реституировать его в исходное состояние не займет больших усилий, где Харуки, потерявший все, точно понравились ход моих мыслей и слов.

— В сайте множество запросов на публикацию тех или иных постов со слухами, которые уже не выйдут на свет. Ты хочешь, чтобы из всех я нашел тот, который тебе надо? Хотя, если ты продолжаешь настаивать на своем, предполагаю, ты сам отчетливо знаешь, как работает мой сайт, если ты так легко смог войти в него без моей поставленной блокировки?

— Зачем мне предполагать? Я и так все знаю. Да и взломать его было легким делом, лучше бы вместо того, чтобы ты устранял XSS-уязвимости сайта, чаще бы проверял свой аккаунт на подозрительную активность.

…

Харуки был ошеломлен, хоть стой, хоть падай, я смог взломать его до крайних краев невзламываемый сайт, отдав все свое время ему и к его защите. Он изрядно продолжал этот звонок с шоком.

— От… откуда ты это знаешь…?!

— Скоро перемена закончится, твои ненужные вопросы тратят тебе надежду вернуть все потерянное. Я устал уже молвить.

Он быстро испугался, что может все потерять, пока я слушал его, делая глоток за глотком той самой газировки.

— Х-хорошо-хорошо! Только не сбрасывай трубку. — он судорожно выдохнул и больше не тратил мое время. — Я… я не могу сейчас сказать, кто стоит за всем этим и кто может являться вашим наркодиллером, несколько дней назад, когда я еще являлся учеником и учился в школе, мне написал один человек и предложил опубликовать на моем сайте непонятный слух о наркотиках. Я… я сам ничего не понял, зачем ему было это надо, ты же сам знаешь, что этот сайт был создан для публикаций слухов или новостей.

— И все это стало причиной твоего исключения из школы.

— Я… я хотел отказать ему, мало ли я сам попаду во всю эту хренатень, но он… о-он был готов заплатить мне большие деньги, что я никак не мог отказать ему.

— И о какой сумме может идти речь?

…

— Д… д-двадцать пять тысяч иен…

…

— И как же его звали?

— Мне… мне нужно время, чтобы это узнать. Он хорошо скрыл все следы, базу данных не так легко возвращать в исходный сайт, и после того, как я смогу вернуть его, я могу разузнать все подробности, которые тебе нужны. Я… я-я все сделаю, только, пожалуйста, дай мне время. Прошу.

…

— У тебя есть день.

…

Последние его слова были услышаны, я все-таки сбросил трубку, сделав то, что должен был сделать. Через пару минут начнется новый урок, выкинув в неподалеку расположившуюся мусорку пустую банку из-под газировки, которую успел выпить до конца, имея не особые размеры, что долго ее пить, я спокойно вернулся в школу, войдя через ту самую дверь, а позже и в сам класс, где меня ожидала все это время моя подруга, ждавшая каждой минуты, чтобы начать различный со мной малый диалог до начала урока. Для меня малая разгадка стала находиться в ожидании получения, были и другие суждения, как можно было без напряжения поиграть в новую игру, однако, имея Харуки, он, несомненно, не забудет меня и то, что ему нужно будет сделать.

Держа в своих руках собственный телефон, ему оставалось только раздумывать, какой телефонный звонок только что произошел с ним. Он ученик не из бездарного типа, тот еще отброс, ставший для меня нужным, как пешка для короля, чтобы пожертвовать ее первым же ходом.

— Да… да кто ты вообще такой…?

Возможно, его стало интересоваться понять и самовольно найти мою личную личность, кто дал ему право стать продолжительным учеником продолжительного своего отчисленного класса, хоть и сталкиваться с ним посреди коридора никогда никогда такого не произойдет, чтобы он смог не только посмотреть вновь мне в глаза, не понимая, кто я такой на самом деле, но и посмотреть ему в ответ. Посмотреть в глаза тому, кого отыскал, кого исключил и кого вернул обратно, не имея конкретной цели его окончания, как тут же станет лишним и не нужным и для школы. И для студсовета. И, собственно говоря, для меня, кто и рассказал ему то, что он с радостью поверил, лишь бы иметь шанс, которого, мало вероятно, не будет хватать ему и его жизни.

…

…

Эти деловые интересы замедляли меня, давали медленность, с первых ходов этой игры мне не то что казалось, что эта игра вместе с председателем, вместе с тем же студсоветом и директором, вместе со многими, кто должны дать мне удовольствие, но и смогла показать, когда я начну новый шаг, и когда это случится, тогда я и смогу сказать себе, какой смертный может развеселить меня тем же удовольствием, которое я мечтал получить от них. Оказавшись ближе к классу, звонок, как мне считалось, что должен вот-вот уже прийти, который не приходил, то ли я посмешил со временем, что перестал с точностью определять значимость времени, то ли эти десять минут шли длиннее, чем могли идти обыденно, ничем не занимаясь веселым и позитивным, а самое главное, с тем, кто нашел себе способ развлечь себя без моего присутствия, когда я отошел на всю малую перемену.

Рикки не хотела уже сыграть со мной в новую шахматную партию, принеся их в школу, чтобы сыграть со мной три партии, благополучно проиграть их и также перестать сиять яростью, не пытаясь больше взять у меня какой уже у нее по счету реванш и победить меня, оставшись довольной одной победой. С удивлением, она забыла про них, что-то рисуя у себя на своей парте, так усердно делая это. Подойдя ближе к кабинету, я вошел в него, увидев ее и не поняв, что она там делала.

— Фух! Наконец-то! — приподняв нарисованный листок обеими руками, где неизвестно, что она там могла нарисовать, Рикки посмотрела на него с высока, где позже ее глаза посмотрят на меня, который приближался к ней. — О, Кайоши, как раз ты был нужен мне.

— Нужен? И чем же я тебе успел приглянуться? Лучше еще промолчу, что ты сумела без меня напридумать.

— Да вот… когда тебя не было, я не хотела терять свое время просто так, поэтому захотела порисовать, и ты должен сам взглянуть на мое творение!

Глядя пару секунд сама на ее потраченное время, что она успела нарисовать, Рикки показала мне то, что так упорно делала.

…

— Красивая собачка.

— К… какая собачка…? Я тебя рисовала.

…

— Эт… это я…? — мне стало неловко.

Из всех умений, которые Рикки успела мне показать, это было самым худшим, чтобы попросту пытаться. Она нарисовала не пойми что, где, если не убирать взгляд от рисунка и быть сконцентрированным только на нем, то можно было что-то увидеть в нем, что там был нарисован человек, а не животное, как мне мгновенно привиделось и показалось, где вместе с этим только ненормальный может сказать, что ее каляки-маляки были похожи на меня.

— Себя что ль не видишь? Или ты слишком красив там?) — настолько красив, что сравнил себя с собакой.

Рикки не умела рисовать от слово вообще, уйдя на десятиминутную перемену, ей действительно не было что-либо делать одной: ни с кем не поиграешь в те самые шахматы, ни с кем не пообщаться, а валяться на своей же парте, какой уже раз подряд, ей не то что надоело, но и не стала быстро убивать время, уныло прилипая к своему школьному месту, не получая ни чувства удовольствия, ни других видов, чтобы не умереть от скуки. И она решила начать рисовать, и сам результат такой работы ее, наоборот, порадовал, в отличие от того, кого она там нарисовала.

— Слушай, ты точно различаешь красивое от не менее впечатляющего?

— А что, завидуешь?)

— Ч… чему мне тебе завидовать…? — я каждый день нахожусь перед ней, а такое стало происходить все чаще и чаще.

— Хоть и у меня не такой лучший талант рисовать, главное — не унывать и делать так, как твое сердце подскажет.

— Твое, значит, вообще не билось, когда ты это рисовала.

— Эй! Художника обидеть может каждый. Ты сам попробуй сядь и начать рисовать!

— Делать мне нечего, чтобы каракули тебе рисовать. — я подошел к ней ближе и произвел щелбан.

— Ай… д-дурак, ничего ты не понимаешь!

— Эх, и в моде, и тут тоже… — я преднамеренно показывал ей вид неудачника, который ничего не понимает, а значение моды она мне говорила совсем недавно, сев уже на свое место, ожидая звонка.

Скорее всего, наш разговор не будет закрыт, чувствовалось мне, что Рикки готова была сказать мне любую глупость, чтобы больше удивить меня, насколько ее синдром восьмиклассника сохранился и по сей день остается у нее в разуме. Посмотрев на свою рисунок повторно, она не хотела его выкидывать или делать с ним что-то ужасное, Рикки выбрала оставить ее тому, кому, по ее предположению, будет важнее.

— Зачем труду теряться? Вот, дарю. — протянув в мою сторону руки, они держали тот самый неразборчивый для глаз рисунок.

…

— Возразить не могу, иначе…

— Иначе в следующий раз я нарисую все-таки собаку и скажу, что это на самом деле ты. — улыбчиво, никак не меняя свой взгляд на мои глаза, она смотрела на меня и ни при каких обстоятельствах не могла принять мой отказ.

— Н… ничего себе угроза.

От таких ужасных желаний мне никогда не хотелось встретиться лично. Да и сам не могу отказаться от того, что моя подруга, сама прекрасная Рикки, сделала это ради моей оценки и как я ее оценю.

— Ладно, если мне некуда уже деваться. — я все же взял из ее рук собственно рисунок, как после этого в ее очертание лица была точно видна радость, словно обрадовалась, что ее «шедевр» не останется без внимания еще нескольких дней, если, конечно, я не положу его в далекий ящик и забуду на многие года, когда вновь смогу открыть его, посмотрев на него, и также положить его обратно и закрыть и так до того, как не умру.

Прозвенел все-таки звонок, десять минут отдыха прошли, по правде говоря, очень долго, когда-либо не думая, что такое может быть в моей повседневной жизни. Рикки повернулась к себе, больше не глядя на меня, и на свой отданный мне нарисованный узор, который так легко отдала, точнее сказать, подарила, пока я не мог отвести своего личного взгляда, понимая, хотелось бы понять, что на этой нарисованной белой бумаге был нарисован именно я. Ее труд я всегда буду любить, только из-за того, что она, будучи полной дурочкой, являлась для меня важнее, чем все другие, множество неизвестных лиц, ценнее, чем любая вещь, я все-таки добился того, чтобы увидеть ее краски, усилий, увидеть нарисованный примерный вид моих волос, похожие на меня, увидеть лживую улыбку, более яркую, которую я бы никогда не смог показать, и все остальное, что дало мне добиться, что там был нарисован не простой человечек, а именно я.

— И в правду похож.

— Вот видишь, можешь ты увидеть себя в искусстве! — все это время, ждав от меня различного мнения, она без проблем и долгой надежды услышала его.

Чтобы не дать ей новый повод заняться всякой ерундой, я дал ей щелбан, который я производил миллион раз, а он никак не действовал на нее, будто это делало только хуже, когда он должен был показать ей, какая же она дурочка из всех дурочек, существующие в этом измерении, какой она бы не была для меня. Хоть принцессой. Хоть и прекрасной избранной. Через время пришел учитель, и через короткий промежуток времени начался повседневный для меня урок.

…

Долго это не тянулось, больше не будет перемены, о которой можно было рассказать. Уроки закончились, прозвенел последний звонок, и все поспешно побежали к выходу, кроме нас, кроме меня и моей соседки по парте. Как ни было странно, каждый день, когда появлялся шанс пойти домой, Рикки сидела на своей дальней парте, как и я сам, ожидая, когда все уйдут. Она не любила находиться в больших скоплениях людей, которые пытаются изо всех сил выбраться отсюда, ведя себя как настоящие дикари. Мне было все равно, окажусь ли я первым или последним, однако я быстро присоединился к ее действиям, дабы не оставлять ее одну. Такое началось давно, только сейчас для меня стало повседневным сидеть на своих партах, когда для нас появилась свобода и возможность выйти отсюда, тратя свое время дома.

…

— Слушай, Кайоши, ты еще хочешь поиграть в шахматы? — продолжая сидеть на своем месте, никуда не вставая, спросила она меня.

— Прямо сейчас?

— Не глупи. Я говорю про вообще.

— Неужели из-за меня ты начала сильно увлекаться ими?

— Почему ты так думаешь?

— Не может быть, чтобы это было обычным совпадением.

— Не говори глупостей, я так давно не играла, что захотела снова поиграть. Не забывай, что я обязана, несмотря ни на что, отомстить тебе за все проигрыши, я так легко не сдамся!

— Опять ты за свое.

— Не опять, а снова. И… если тебе не трудно… то… сможешь научить меня более серьезным вещам?

…

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты же считаешь меня любителем? Чему я могу тебя научить?

Хоть и вспомнив, что я являюсь, по ее словам, человек, который любит просто когда-нибудь сыграть в шахматы, Рикки прекрасно видела, что я не был любителем, чтобы я так уверенно играл перед ней, когда ее навыки были лучше, чем иные, умеющие играть в шахматные партии.

— Я давно не играла против таких, твои умения гораздо сильнее, чем любительские, теперь хочу вспомнить все свои знания об шахматах, не зря же я столько раньше играла? Вот поэтому трех игр против гроссмейстера не хватит мне, чтобы снова одолеть тебя.

…

— Гросс… как ты меня назвала?

Рикки поняла, что я не смог понять ее несерьезные слова, и слегка засмущалась.

— Д-дурак. Я же не всерьез говорю. Какой из тебя гроссмейстер?

— Из тебя тоже.

— Про меня это вообще другое! Не нужно меня впихать туда, куда не надо!

Рикки не могла так думать, представляя, что я ей вновь вру, не показывая свои настоящие способности и даже способности играть в шахматы, пытаясь скрыть от нее, чтобы она не смогла прицепиться ко мне, но это не так. И все же я никак не мог отказать ей, если она зовет меня сыграть в мою любимую игру, и особенно она, прекрасная моя подруга Рикки, то как я могу отказаться от этого? И как я могу, по большому счету, сделать это?

— Так уж и быть. — слегка улыбнувшись ей, у меня не было никаких причин отказывать ей. — Поиграем еще.

— Вот и славненько!

Мы не долго разговаривали, в коридоре больше не слышалось той громкой атмосферы, из-за которой Рикки стала ждать ее окончания, чтобы, взяв свой портфель, была готова в тишине и спокойствии пойти со мной домой. Как бы сказать, пойти, оказавшись посреди школьных ворот, была не только большая вероятность, что мы просто попрощаемся возле них, и каждый пойдет по разным дорогам, но и была другая малая вероятность, что я смогу снова пойти провожать ее до самой главной дороги, чтобы также попрощаться, пойти домой и встретиться с ней завтра. Она была готова идти, однако не переставала видеть, что я сидел на своем месте и в целом не собирался идти к выходу.

— Почему ты не встаешь? Все утихло, можно уже идти.

— Мне придется снова задержаться.

…

— Ты не первый раз остаешься после школы. Здесь никого нет, скажи как другу: может, с тобой что-то реально случилось?

— Что ни говори, ты всегда будешь считать, что со мной что-нибудь каждый раз происходит.

— Зная тебя, с тобой и проблемы не останутся позади.

— Правда?

— Ну не в том же смысле! Просто… я хотела сказать, что все может быть. С тобой уже много чего произошло.

— В плане?

— Ты сам понимаешь, о чем я говорю, нечего дурачка передо мной валять!

…

Я легко выдохнул.

— Лучше сказать, что мы с председателем обсуждаем о разных мелочах. Ты была права, я человек проблема, поэтому мы хотим найти общий язык.

— Значит, вы подружились?) — принимая все сказанное мной, она понимала только одним словом — дружба.

— Все возможно. — это была правдоподобная ложь, в которую она легко поверила.

— А почему сейчас не идешь к нему?

— Пускай сам приходит.

Увидев в моих словах шутку, она хихикнула.

— Вот значит как) Ну… тогда… тогда я не буду тебя отвлекать.

Рикки, оставив меня одного, начала идти к выходу кабинета, остановившись посреди класса, чтобы взглянуть на меня последний на сегодня раз.

— До завтра, Кайоши.

— До завтра.

Рикки больше ничего не ждала от меня, как и я от нее, с легкой улыбкой, но все-таки маловерно и уединенно она пошла к основному выходу из школы, а позже, собственно говоря, домой. Я сам слегка улыбнулся ей напоследок, хоть она этого и не заметила.

…

Не считая, как это по счету день, когда унылая Рикки идет обратно в свое жилище, не рассказав снова мне свою глупость, от которой невозможно было отказаться, чтобы также снова увидеть в моем лице смирение, что это все говорит и рассказывает только она. Жалко ее, это все не долго будет продолжаться, по крайнем мере, ради нее это точно. Она ушла, некоторые еще ученики, возможно, еще остались здесь, в школе, только я быстро покинул свой же класс, по пути никого не видев, что было не так удивительно, как необыкновенно вновь и вновь слышать в этом учреждении тишину, я оказался в кабинете студсовета.

Я открыл дверь, из всех тут членов находилась только одна Сэцуко, ничего не делая, словно ожидая нас всех, где казалось, что она ждала конкретного человека, и он не был самим председателем. Она посмотрела на меня своими глазами, я видел, как она дожидалась меня, время было достаточным, однако помимо этого не было видно и других самих членов, молча сидев одна в кабинете, она знала, почему.

— Тихо у тебя тут, однако. — мои слова имели смысл спросить, где же все, когда то самое время пришло, чтобы каждый член студсовета оказался бы в этом кабинете, начав обсуждать не менее печальные для нас новости.

— Можешь их не ждать. Председатель снова пошел по школьным делам с Дайсукэ и Мийей.

— Какие могут быть дела поважнее, что в нашей школе торгуют наркотиками?

— Я и о том же ему говорил. Не понимаю его. Сегодня студсовет может быть свободным, так что ты можешь смело идти домой.

— Могу поинтересоваться, почему ты еще здесь?

— Нужно кому-то присматривать за студсоветом и школой. Никто не отменял время, за которое совет должен сделать все студенческие дела, и тебя это не касается.

…

— Ты никогда не сможешь преодолеть свою высшую уверенность, что ты бы не делала. — не послушав ее, я все же полностью вошел в кабинет студсовета и сел напротив нее. — К тому же я не собираюсь идти домой.

— И что ты предлагаешь делать? Хочешь о чем-нибудь поговорить?

— Мы давно не общались не по делу.

В студсовете были все развлечения на те деньки, если будет скучно: все настольные и не настольные игры, быстрые или долгие и все всевозможное, чтобы оставаться здесь в развлеченном позитиве. Они находились в специальном месте около окна, где сейчас рядом сидела Сэцуко, где из всего выбора различных игр я увидел нечто привлекательное для меня, имевший другой вид доски, где внутри лежали совсем другие фигуры. Хоть и по размерам и по цветам они отличались, что взяла с собой в школу Рикки, это были все те же шахматы, в которые мне понравилось вспомнить о их существовании моей повседневной жизни.

— Не прочь сыграть партию.

…

— В шахматы? — она повернулась, чтобы увидеть, куда же мой взор был направлен. — По твоему характеру и не скажешь, что ты любитель поиграть в них.

— Да так, подруга принесла поиграть, не откажусь снова сыграть, если на то пошло.

— Не обычная ли она пешка для тебя? — Сэцуко говорила про Рикки. — В жизни не поверю, чтобы у тебя смог появиться друг.

— Не представляй мою жизнь шахматной доской.

— Даже так я удивлена, что у тебя есть друзья, когда ты ни с кем не контактируешь.

— Ты мало знаешь меня.

— Кто бы говорил.

…

— Ну так что?

Я не особо торопил ее. Сэцуко не долго думала, чтобы согласиться или возразить мне. Она довольно быстро согласилась на одну партию, которая сыграется так, как не должна была сыграться. И она не заставила себя ждать, когда она начнется.

…

Она все приготовила, подготовленная доска была готова, чтобы начать четвертую для меня партию, а для кого-то первую за такой промежуток времени, как и все фигуры, еще не определившись, кто за кого будет играть.

— Я дам тебе шанс проявить себя. — она перевернула доску, где начала играть за черных, а я за белых. — Не хочется от тебя увидеть, чтобы эта партия завершилась настолько быстро, как ты вдруг проиграешь.

— Думаешь, что я смогу проиграть?

Она была уверена в своих словах, для этой игры, имея ум и определенные навыки игры, ей не будет сложно обыграть меня, как она не перестает думать об этом, не понимая еще, какие мои настоящие способности приходят ко мне, когда я захотел поиграть в свою любимую игру. Ее слова не имели для меня провоцированные мысли безвыходно победить ее не приходили ко мне, никто не мог задеть Бога, если не сказать ему, что его не существует. Сэцуко еще не готовилась к тому, какая партия будет сыграна и насколько она будет увлеченной, только не на моей стороне.

Не прошло и секунды, как я сходил первым и начальным ходом. Превращать из этой партии в обыкновенность никто не хотел, каждый хотел друг друга удивить, но хотел ли я сам этого? Мой первый ход был d4 — он имел другое значение, чтобы начать необычную игру. На этот у Сэцуко была заготовка — конь на c6, это была защита ферзевого коня, защита Лундина. Она сходила им, получив такую возможность, она хотела спровоцировать меня сходить пешкой дальше, где ее конь будет ходить по всей шахматной доске, провоцируя еще дальше меня на необдуманные ходы.

— Знаешь, просто играть не будет иметь толку. Может, расскажешь, что ты смог разузнать по поводу наркотиков?

— Не думаю, что у меня и у кого-либо будет обширная информация об этом. — я не повелся на ее ход, сходив конем на f3, защищая свою нетронутую пока что пешку. — Да и зачем сейчас это обсуждать?

— Хоть и правда, вспоминается, что ты сам справился с проблемой со слухами? — она сходила простой пешкой на d6.

— Кэзухико ждал от меня результата, поэтому он и подсчитал эту проблему отдать вот так мне под мой контроль, будто это для него ничего хорошего, как наблюдение за мной. — укрепляя центр, я хожу другой пешкой на e4.

Сэцуко не мгновенно, слегка обдумав свой правильный ход, ходит открытым слоном на g4, нападая на моего поставленного коня, ибо, сдвинув его, я лишусь своего ферзя, что ей было только на руку, ожидая от меня выбора, что буду дальше делать и как я смогу продолжать доигрывать партию.

— Если ты хочешь поговорить о чем-нибудь еще, кроме планов студсовета, то могу спросить тебя, за что ты любишь эту игру?

— Вопрос с подвохом, не правда ли? — я отвечаю ей нападением пешкой на ее коня d5.

— Для тебя этот вопрос не имеет значения, ты видишь мир по-другому, чем мы, я сама удивлена, что продолжаю находиться перед тобой, когда ты полностью безличен ко мне. — взяв в руку фигуру, она пока что не ходит ею.

— Безличен? Можешь поподробнее сказать насчет этого?

— Что мне тебе говорить? Ты являешься учеником, чей смысл является ничем, как загадка для нас. — она все же ходит той самой фигурой, отступив конем на e5.

В этом моменте ее конь был защищен, тем не менее, нападая также и на моего коня, который защищал ферзя от ее слона, можно было догадаться, что, как бы не сходи, она будет добиваться лишением моего ферзя, ведь это самая главная фигура в шахматах, не включая того, кто им управляет, хоть ее нападения не будут произвольны для своего преимущества.

Она умеет играть в шахматы, и казалось, что ее умение было наравне с теми, кто сыграл сегодня со мной три партии, показав удивительный для меня результат, однако все равно проиграл. Рикки даже казалась слабее, чем она, которая уверенно играла, будто это просто игра, а не соревнование, что было с ней. Не мне это считать, когда мои взгляды на существования смертных и самого себя неизменны, к сожалению, как и для угрызения личной совести.

— Так что же? — Сэцуко ждала от меня обычного ответа на обычный вопрос. — Промолчать ты никак не промолчишь, я же ведь хочу продолжить наш диалог.

…

Все предыдущие игры были выиграны мной не благодаря моим умениям или глупостям Рикки, если хочешь побеждать, имей наслаждение давать противнику вид, что все плохо, настолько плохо, чтобы казалось лишь тебя увеличением к хорошим позициям и пониманию, что нетронутая удочка клюнула.

— Довольно сказать, что это просто игра. В нем должно иметь долю интереса. Так что покажи ее мне, где он находится.

Я не человек, играющий одной тактикой или одним смыслом. Не буду пока что что-нибудь придумывать, мой ход имел повторяющий цикл, который каждый ведется, не подозревая, что обычная игра превратилась в игру, где не хочется проиграть, а проигрыш стоял перед ее выбором. И ее выбор, как бы не проиграть в сухую, пока что не хотел раскрываться. Что поделаешь, мой конь бьет ее коня. Конь бьет e5.

…

— По всей видимости, ты еще не понял, что сейчас сделал. Не хочу, чтобы партия так быстро закончилась, даю шанс исправить свою ошибку.

…

— Да нет. Здесь нет никакой ошибки.

Это не могло быть никакой ошибкой. Сэцуко не поверила, что я так легко отдал ей собственного ферзя, имеющий большой потенциал, чем от некоторых, которые не спасут меня от ее угроз и нападений ни шахом, ни самим матом.

— Не думала, что ты можешь так легко отдать своего ферзя. И что ты собираешься делать без самой главной фигуры? По-видимому, твоей простой игры уже не будет.

Она не могла пощадить меня, съев бы моего коня, ее слон был под вниманием моего ферзя, где она останется в достающем минусе, чем от большого плюса. Сэцуко не долго думала, она приняла мою жертву, огромную и съедобную жертву, слегка расслабилась, не играя на все свои возможности, не напрягаясь, чтобы выиграть меня так быстро, где скоро такое больше не будет в ее голове.

…

— Мне самому хочется услышать от тебя, за что ты любишь шахматы?

Не пытаясь сходить, когда эта игра могла продолжаться вечно, играя с ней, и также играя тогда с Рикки, мы играли не на время, а на здравые ходы, где, можно уже было понять, в здравом моем смысле ничего не было.

— К чему повторять мой вопрос? Мой ответ никак не повлияет на тебя, и ты никак не заинтересован этим, чтобы такое спрашивать. В чем тогда смысл?

— Нет никакого смысла. Шахматы не могут называться обычным, они как моя жизнь, как и твоя тоже.

— О чем ты вообще?

— Ты сама хотела узнать об этом, когда спрашивала меня, но никогда не думала, что эта игра может считаться игрой для обычной жизни, вроде твоей.

— Ты веришь в такое? Разумный человек бы такое не говорил.

— Я не верю в эту философию, я верю в сильные ходы.

— По тебе не скажешь этого. Не нужно направо и налево отдавать мне свои фигуры.

…

— Не понимаю, о чем ты.

Если я люблю рисковать и играть жертвенно, то должна быть причина, почему сейчас я отдал своего ферзя вот так легко и просто. Что ж, я смог произнести перед ней ложь, о которой каждый бы не сразу понял риторическую идею, чтобы понять, что я конкретно имел в виду. Это не просто игра. Не из проста ее называют «игру разумов и философий», шахматы — это небольшой пример из всей истории власти, которая могла быть в реальности, как и здесь, так и в жизни.

Я видел много потрясающих гроссмейстерских игр, от которых зубы дрожат от их удивительности и красоты. Раз необычная ученица, находящиеся передо мной, считая себя выше остальных отбросов, учащихся здесь, захотела узнать, как я играю и как я понимаю не только эту игру, но и мое мировоззрение шахматного заблуждения, я попытаюсь показать ей, что значит отдать всю свою жизнь, чтобы достичь не только своего плана воссоединения, но и отдать всю жизнь, чтобы полностью осознать, что такое настоящие шахматы. И понять, что такое их настоящая философия. Она без лишних слов проста. Она появилась, потому что появились мы. Точнее, они. Обычные смертные.

После такого ожидания я все-таки сделал ход. Слон в белом поле на b5. Стандартный ход, который я имел удобный случай, чтобы сходить, — так она подумала и защитилась пешкой на c6. Как ни странно, этот стандартный ход не стал таким стандартным, ведь я съел ее своей же, пройдя вперед, где все стало глубоко ясно, почему банальное отвлечение привело к тому, что она оказалась в трудном положении. Я угрожал ей быстрым матом: съев ее другую пешку на b7, открылась бы ладья, которая даст шах, а закрываясь своим ферзем, Сэцуко получила бы собственное и быстрое поражение, ничем уже не защищая своего короля. Она начала догадываться, к чему такие жертвы от меня, однако не была напряжена, как Рикки, в ту же минуту потеряв свою уверенность. Сэцуко видела мои намерения и не боялась меня.

— Если ты начал говорить про философию, тогда не расскажешь, кем ты считаешь себя по фигуре? — она без напряжения нашла лучший ход в этой ситуации, сходив ферзем на a5, давая мне шах и пытаясь съесть моего угрожающего слона.

— Какой-то странный у тебя образ мыслей. — я защищаюсь конем на c3

— Ты же сам говорил, что шахматы — это часть нас. Так кто ты из всех, Кайоши?

— Лучше бы сосредоточилась на игре, когда ты сможешь проиграть мне, по твоим мыслям видно, что ты не хочешь этого.

— Это не особо критично. Как ты собираешься победить меня без ферзя и остальных важных фигур? От тихого проигрыша и царство распадется. — чтобы избежать мата, она поедает ту пешку.

— Твое царство и так падает.

Я пытался ей донести, что ее ждет, только она с уверенностью продолжала верить в себя. Сделав ход, я дал ей толчок продвижению своих мыслей — я сказал это беспричинно, она находилась в неловком положении, ведь, съев мою пешку, я съел ее ответ и произвел ей вилку слоном на короля и ладью, ее король вынужден был отступать, однако простой вилки она не дождется от меня. Мой конь бьет f7. Это двойная вилка от двух моих фигур. Теперь ее ладьи не смогут никак спастись. Или все от нее, или уже без принципиально ничего.

…

Сэцуко не легко давались ходы, я могу согласиться где-то с ней, продолжая бы молчать и так играть, не было такой возможной увлекательности, будто ты играешь с чужим в чужих интересах. Как остальной человек, получивший такой вопрос, кем я могу казаться из всех шахматных фигур, назвал бы себя ферзем, ведь она самая сильная фигура, которой у меня безжалостно нет, отдав его как слабое звено партии. Так и есть. Что бы он не делал, ферзь был беспомощнее, чем ум у того, кто сейчас играет против необычной соперницы. Против заместительницы председателя студсовета.

— Я простая беспомощная пешка. Она в скором времени умрет, и все про нее забудут.

Сэцуко пыталась сконцентрироваться на игре и успела сходить пару ходов: после двойной вилки, которая дала ей шах, она приблизилась к слону, чтобы съесть ее, только от ее первой, расположившегося в левом углу ладьи, не осталось ни следа, где, не желая оставлять в живых моего коня, который был нацелен на ее вторую ладью, она сходила вторым слоном на h5. Самое главное, она попыталась, ведь этот конь все же съел ее последнюю ладью, и она осталась без них. Дальше она сходила пешкой на e6, не давая моему слону, который съел ее первую ладью, остаться в живых. Меня это не напугало, и я сделал рокировку, пока Сэцуко начала действовать, сходив ферзем на b6, добираясь на него, чтобы окончательно не оставить моего слона в партии.

Все это произошло так быстро, а так подробно. Она никак не могла промолчать мне, интересуя ее больше мой ответ, чем кончина необъяснимой игры.

— Почему именно пешка? По уровню ты больше, чем она.

— Ты права. Эта пешка не умерла, она осталась в живых и стала сильнее, чем ее смысл. От этой фигуры зависит сам исход битвы, она определяет все дальнейшие ходы. Странно, что она могла стать им.

Она надеялась на это, однако не долго. Все ходы были предугаданы мной, и следующий мой ход спасал того самого одинокого слона — пешка на e5, открывая путь моему слону сбежать.

…

— Значит… ты король? — Сэцуко видит мою затею и закрывает сам путь своей пешкой на d5, она слабо отвлеклась от игры, продолжая достойно защищаться и контратаковать, а насчет ее слов, логически она могла бы выбрать ферзя, только по описанию все шло именно к этой фигуре.

— Это место уже занято. Я тот, кто будет оборонять ее.

Сэцуко все это время видит, как я не даю ей шанса дать ее планы выйти на рассвет. Ее ход был понятен, но стал большим звоночком для нее. Я жертвую своего слона. Дело в том, если брать повторно мою жертву, конь съедает ее, и происходит повторная с ней вилка, только не на ладью, которой нет, а на ферзя и короля. Она видела это, поэтому решилась сначала избавиться от коня, сходив слоном на b4, чтобы позже избавиться от всех моих поставленных угроз в ее сторону шахматной доски.

…

— Ее…? — не понимая, о ком я говорю, она продолжала, даже при таком печальном для нее раскладе, спрашивать меня, где, причем единственного для меня, я легко выигрывал все ее предельные силы, и понять, что я всегда учитываю.

— Что если предположить, что я говорю не про короля, а про королеву?

Она напала на моего коня, а я напал на нее в ответ. Слон на черном поле ходит на e3, и только ей было надо взглянуть на ферзя, Сэцуко решила, что я говорю именно про эту фигуру, которая была у нее в угрозе.

— Ты… ферзь? — она перемещает его на a5, с целью защитить его подольше, целиком и полностью. — Как будто ты специально играешься доской, чтобы о чем-то мне признаться?

— Признаться, мне сложно понять, о чем ты говоришь. Нужно просто отдать преимущество, чтобы победить. Всего лишь жертва ферзя ради мата.

С самого начала эта игра началась не так, как она ожидала, пока я знал все наперед ее. Партия говорила все за меня, не нужно быть гением или тем же самым шахматным гроссмейстером, чтобы показать в играемой доске, что тут победная правда, а что тут пустой проигрыш. И то, и другое не касалось меня, моей правды нет, и никогда не будет. Я съедаю другим слоном пешку на e4, Сэцуко отвечает мне съедением пешки на e5, давая новую угрозу для того же самого слона. В этой партии все уже предопределено мной, я знал, как она продолжится и как закончится, зная, в чью пользу. Я жертвую второго слона. Слон бьет f4.

— Припоминается, что ты хотела что-то еще узнать у меня? Тебя удивили мои слова по поводу королевы.

Она начала волноваться, такое волнение пришло, когда она получила ужасный от меня удар, ее ферзь не мог отступить, ведь король не давал этого сделать, что ей оставалось только съедать ее, не подозревая, что это будет единственный ход в этой партии, когда она сможет все осознать.

— Ты сказал мне это напрямую, я никогда не узнаю твои настоящие намерения, почему ты вступил сюда, твои намеки подсказывают мне, что кто-то управляет тобой.

— И кто же?

— Ты сам должен сказать это мне, если ты любишь смотреть, как другие интересуются тобой. Довольно что-либо рассказывать, пора уже признаться мне... Кто твоя королева?

…

Такой вопрос никак не помог ей осознать, что сейчас произойдет. Да и ничего ей, наверное, уже не поможет.

— Тебе интересно понять это. Понимаю. Однако тебе этого никогда не узнать.

Она ликвидирует моего напавшего слона ферзем. Ей уже некуда деваться. Она получает повторно вилку. Тройную вилку. Вилку на слона. На короля. И на самого жалкого ферзя.

…

Это не мат. Это еще не было концом партии. Так думала и Сэцуко, пытаясь доиграть ее до конца, вопреки ни на какую мою угрозу сражаться до последней фигуры… однако… в ее разум пришел сам шок и его значение шокированного завершения. Куда бы она не сходила, повсюду ее ждет окончание партии, а само окончание было только единственным. И это, собственно, мат. Она сама все увидела, увидела также, что будет дальше, если не остановится и продолжить играть, когда я буду безжалостно поедать ее фигуры за фигурой, когда она останется ни с чем. Сэцуко сама увидела свой последний ход, сходивший до того, как я сделаю последний, и ей ничего не осталось передо мной сделать, как склонить голову вниз, ниже к самой доске, смирительно вздохнуть и принять свое нелегкое поражение.

— Сдаюсь…

…

Обычно, после игры, люди жмут друг другу руки, только после такого грандиозного проигрыша, она приняла его ближе ни к сердцу, ни ко всему, сама того не понимая, хочет ли она сыграть еще одну партию со мной или захочу ли я сам сыграть еще одну партию с ней? Эта игра дала свои плоды развлекательности, хоть я и не получил того, чтобы почувствовать ее, тем самым я сумел насладиться ею, хоть и не так много, как хотелось получить.

Все мои сыгранные партии были только на жертвах, что это может означать? Когда я имею перспективу, я безоговорочно пользуюсь этим. Точнее им. Каждое явление — это жертва, и она находится в каждом месте и в каждом подходящем месте. Сэцуко не смогла понять мою увлекательность к этой партии, ее попросту не было, будто я так всегда играл и не получал нового для особой заметки. Вступая в игру, я хочу ее выиграть, точнее говоря, жду, когда победа сама придет ко мне, ведь все доходит до того, что нужно слегка включиться и сделать то, что должно быть сделано.

— А знаешь, здесь действительно скучно, если никто не собирается приходить, то и мне тут нечего делать. Все же я пойду.

Она не пошевелила головой, посмотрев на меня, который, взяв собственный портфель, положенный неподалеку от меня, направлялся к выходу. Сыграв одну партию, шедшая на минуточку, большое время, каждая партия не могла идти меньше определенного времени, но и не больше неожиданного временного момента, когда мне не было суждено оставаться еще тут и умирать от скуки, где дальнейшие с ней партии не будут интересны как мне, так и ей, которая чаще смотрит на доску с ее поражением, чем на меня, уходящий домой. Сэцуко так и ничего не сказал мне напоследок, продолжая смотреть на оставшиеся фигуры, она анализировала свои шансы на выигрыш и на проигрыш. С первых секунд осознания она предвидела все, и при повторном осмотре она только убедилась насчет этого. У нее не было шансов выиграть. И она осталась в кабинете совсем одной, без других членов, без других учащихся и без других остальных, чтобы кто-то смог убрать пришедшую к ней тишину.

…

Говоря еще что-то про шахматы, они были знакомы мне очень давно, не каждый повседневный может знать эту игру, которая не меняется из поколения в поколение, чтобы все оставалось так, как всегда было. Она понравилась мне тем, что происходит и в нынешнем, и в повседневным сегодня, как я уже говорил, и, наверное, не только я, шахматы — это пример власти. Это не простая игра, где надо ходить и надеяться, что противник совершит молниеносную ошибку, это не игра в веру в себя или в удачу, это есть само мучение, из-за которого становишься уже не тем, кем раньше мог казаться. Игры меняют человека — она также выполняет эту свободную функцию, но сверхъестественным образом, не сказанный мной в минуты очарования.

И если смотреть по тому, что сегодня произошло или как это случилось, чтобы это произошло, то Рикки больше удивила, чем сама Сэцуко. И на то есть причинное противоречие, для одного это всего лишь игра, в которую весело можно поиграть, а другому это невероятный интерес, особенно играть против того, кто также любит играть против нее, где нельзя остановиться, чтобы любоваться не самой игрой, а прекрасной ее красотой. И да, Сэцуко не смогла понять различие между стараниями и понятием чего-либо добиться. Рикки была обычной ученицей класса С, которая ничем не выделяется, однако она и есть той королевой, произносящей именно в моей голове, раз за разом осуществляя этот переворот между мной и не знающей избранной, что она является им. Вся эта трапезная жизнь в этом измерении продолжает происходить только ради небольшой победной помощи от всех страданий и мук, которые могли подействовать на того и не иного человека. Как в шахматах — победа ради спасения короля. Для меня великой и прекрасной королевы.

…

…

Выйдя на улицу, еще оставаясь в школьной территории, вот-вот дойдя до школьных ворот, слыша свой шаг за предыдущим и новым шагом, я остановился посреди всего, когда не почувствовал, как мой телефон начал вибрировать от нового сообщения. Были только двое, кто мог сделать это: Рикки не часто напишет мне по поводу чего-то, пока у второго не было другого выхода, как написать мне о важном. Я достал его, мне не нужно было активировать экран, как тут же на экране я увидел сообщение от знакомого человека с знакомым именем, не последний раз появляясь в моем скоро законченном удовольствии. Харуки сделал все, что я ему велел сделать, чтобы позже он смог получить свое тоже, как вернуться обратно в школу.

«Я узнал все, что ты просил, а также узнал, как его зовут и в каком он классе. Не хочу огорчать, но новости не из приятных для тебя…»

Через пару секунд, как и остальное настоящее время, он не мог решительно написать мне сообщение, позже написав мне то, что имелось на самом деле. Возможно, он боялся, что такая новость может не понравится мне, и когда я сумел прочитать его, моя безличность не миновала мое безличие, посмотрев на свой телефон без глубины надежд или что-либо подобного, без той самой давно не рассказанной улыбки или то похожее, что могло отличаться от моего великого безличия.

«Он твой одноклассник. И ты его прекрасно знаешь…»

Имя было раскрыто, все стало на свои места, когда оно появилось в моей не новой игре. Удивительно, все могло так быть, не вставляя свою мораль в то, как я сегодня провел школьный день, не ожидая, что ответ был так близок передо мной, находясь с ним каждый день в одном и том же месте. Находясь с ним каждый день за одним кабинетом. Находясь с ним каждый день, кто дал мне возможность получить удовольствие. И кто также получит от меня то же самое от необычного повседневного ученика, вроде меня. Это уже не было началом игры. И не шахматной серединой тоже. Я все это говорю, все потому, что настал приблизительный конец игры против зла, вместе с второстепенным и добротным злом.

Глава 26 - Шахматы.