Шур, шур, шур.

В палате, где я лежал, мне велели три дня соблюдать абсолютный покой и тишину.

Я валялся на больничной койке, смотрел на солнечный свет за окном и слушал, как рядом дочиста очищают яблоко.

Защитить любимую девушку, получить ранение, а потом лежать в больнице, пока за тобой ухаживают, — о таком мечтает каждый парень в стране. В благодарность за очищенное яблоко я помог бы тебе раздеться, потом ты бы содрала кожу с меня, потом я расколол бы твой орешек, и так далее. Вот такие ответные любезности — мечта из мечт.

Ха-ха. Обычно непристойные фантазии и так у меня не переводятся, но сейчас их почему-то было даже больше обычного.

Потому что я был так счастлив… так мне казалось.

Ведь яблоко рядом со мной чистил…

—Ну, готово, Окума. Ешь как следует, хахаха!

—Горики-сэмпай.

К моему несчастью, яблочные зайчики у него получились на удивление качественные. Вдобавок этот человек ещё и надел фартук. Хотя бы не голый фартук — и то спасибо.

Что это вообще за реальность? Кстати, отец как-то сказал что-то вроде:

«Вообще-то я из двухмерного мира. Просто уже десятки лет не помню, как туда вернуться».

Наверное, он имел в виду, что однажды решил больше не давать реальности себя сожрать. Кажется, теперь я начинаю понимать, что он чувствовал.

Нет, у меня не было никаких задних мыслей, ясно? Мне и правда было достаточно того, что Анна-сэмпай удалось спасти от сталкерши. Но такая награда… чтобы весь приёмный час рядом с моей койкой крутился этот здоровенный мужик и заботился обо мне… это уже перебор.

Мало того, пока я был без сознания, Горики-сэмпай успел увидеть меня в женском белье, когда с меня снимали маскировку. А поскольку до приезда скорой меня ещё успели переодеть, но бельё при этом не поменяли, медсестра, помогавшая мне сменить одежду, посмотрела на меня с таким неподдельным недоумением, что хотелось провалиться сквозь пол.

И Горики-сэмпай ни разу об этом не заговорил, что почему-то пугало ещё сильнее.

—О, чуть не забыл. Я, как и обещал вчера, принёс тебе книжек, чтобы не скучал.

Сэмпай ловко снял фартук и вытащил из сумки несколько томиков.

Похоже, насобирал их откуда попало. Если узнать Горики-сэмпая получше, он, вообще-то, оказывался вполне неплохим человеком. Не в таком смысле, конечно.

—Хм? А, чёрт! Я забыл последний том этой серии! Как же так? Окума, жди тут. Я сейчас сбегаю и куплю.

—Э? Да не надо, правда, я и так… как всегда, вы меня даже не слушаете.

Не успел я его остановить, как Горики-сэмпай уже вышел из палаты.

Я ненадолго задумался, не погнаться ли за ним, но побыть одному в часы посещения выпадало редко, так что я решил не мешать.

—А, наконец-то ушёл. Хе, йо.

—Ува?!

Стоило мне только расслабиться, как снаружи у окна вырос ком спутанных водорослей и медленно вполз в палату. Поправив белый халат, он выпрямился.

—Фува-сан?! Ты что здесь делаешь?!

—А как будто не ясно. Пришла тебя навестить. Ты что, считаешь меня настолько бессердечной?

—Тогда почему ты не вошла через дверь, как нормальный человек?!

—Не могу.

—Почему это?!

—Я в чёрных списках всех здешних медучреждений. Если меня заметят шляющейся по зданию, сразу вызовут Комитет общественной нравственности.

—Не только у роддома?! Стоп, а сколько ты уже торчала снаружи окна?

—Со вчерашнего дня. В часы посещения я караулю снаружи. Если надеть белый халат, никто не замечает.

Так вот зачем этот тип вообще носит халат — не чтобы косить под учёную, а чтобы изображать врача?

—Кстати, Горики-сэмпай ведь тебя терпеть не может, да? Как вы вдруг так сблизились? Выглядит странно.

Скрип, скрип. Плюхнувшись на табурет, Фува-сан как ни в чём не бывало заговорила дальше.

—Кстати, если в мужское выделительное отверстие вставить «палку», ребёнок ведь не получится, да?

Спокойно. Надо держаться спокойно. Фува-сан не Аямэ. Это не сексуальное домогательство, а обычный научный вопрос.

—И почему ты спрашиваешь об этом именно сейчас?

—Да просто так. Я наблюдала, как резко переменился Горики-сэмпай, и у меня появилось странное беспокойство. Это только ощущение, но тут точно что-то есть.

Уровень её ненормальности, конечно, вне всяких шкал. Практически гений.

—Ладно, забудем. По одному его выражению лица видно, что под поверхностью тут скрывается что-то непристойное. Но мне всё равно интересно, с чего у Горики-сэмпая так резко переменилось отношение.

—А… ну да. Потому что я, рискуя жизнью, защитил президента школьного совета, и он наконец-то меня признал.

—А, значит, это из-за того случая с погромщиками, когда ты получил ранение. Понятно. Значит, мужчины вот так вот сближаются через подобные переживания? Как любопытно.

Похоже, подробности про сталкершу наружу не просочились, но новость о том, что на президента школьного совета напали, среди учеников уже разошлась.

Глаза Фувы-сан, и без того тёмные от недосыпа, теперь ещё и подозрительно блеснули любопытством.

Пока она не начала расспрашивать о случившемся подробнее, я решил раскрыть часть правды сам.

—Не только из-за этого. Аямэ тоже сильно помогла.

Она заявила что-то вроде: «По-моему, то, что Окума-кун и Отомэ, как идиоты, выскочили на наблюдение, не спугнув сталкершу, было как раз необходимо. А Горики-сэмпай, который только всем помешал, может пойти постоять в углу».

И ещё: «В конце концов, именно из-за того, что Горики-сэмпай ушёл, сталкеры и полезли, верно?»

И: «Если не считать того, что он притащил сюда Отомэ, особой пользы от Горики-сэмпай не было».

То есть это была скорее не поддержка, а беспощадный словесный расстрел. После этого Горики-сэмпай наконец отбросил все подозрения на мой счёт и полез меня обнимать. История без слёз и без крови.

Так что теперь оставалось лишь его признание меня как своего — вот до чего всё и дошло.

—Это всё Аямэ, значит. Мерзкая букашка… нет, погодите, это уже оскорбление для насекомых.

Эти двое и правда друг друга терпеть не могут, и дело тут вообще не в непристойностях.

—А Аямэ тебя не навещала? Похоже, даже вчера не приходила.

—А… в первый день госпитализации она один раз заскакивала.

—Какая бессердечная.

—Она занята. Кстати, это ведь ты первой прозвала её Очкастой…?

В самый первый день, когда меня положили сюда, я рассказал ей про творческий ступор Отомэ, а позже в тот же день получил письмо:

«Я раскрыла Отомэ свою личность. Сейчас занимаюсь дрессировкой (-_-)/~~~ Плёточка!»

Отомэ, узнав, что Аямэ и правда хочет защитить Анну-сэмпай, очень быстро к ней прониклась.

Сейчас Аямэ вбивает в неё правильное понимание любви. Если всё получится, Отомэ сумеет отделить свой ступор от чувства восхищения и как художница непристойных иллюстраций наконец пробудится.

Но тут вскрылась другая проблема. Когда я позвонил Аямэ из больничного телефона, чтобы узнать, как дела, оказалось, что «пробуждение» Отомэ идёт с большим скрипом. Её творческий ступор по сути никуда не делся, а ещё хуже было то, что интерес Отомэ к сексуальным вещам рос всё сильнее, пока не дошёл до требования показать ей «настоящее».

«Танукичи, что мне делать? Того порно, что у меня сейчас под рукой, Отомэ уже мало… Она даже сказала, что хочет увидеть настоящее… У меня такое чувство, будто я притащила к себе действительно жуткую извращенку. И она до сих пор не нарисовала ни одной непристойной иллюстрации. Не знаю, успеем ли мы к автограф-сессии».

Когда мы с Аямэ говорили по телефону вчера вечером, казалось, что она вот-вот расплачется.

Будто мне позвонил редактор, который вручил премию неопытной писательнице без особого таланта, а теперь в агонии пытается привести её рукопись в чувство. Для Аямэ это была совсем не шутка.

Как бы там ни было, Отомэ всё ещё оставалась в ступоре. Раз её рисунки держались на воображении, было вполне естественно, что ей вдруг понадобились реальные образцы. В этом полностью виновата сама Аямэ — нечего было так спешить.

Из-за всего этого времени на посещения у неё и не оставалось.

—Хм. Ну тогда можно переходить к плану. Пока мы здесь, можно будет поговорить по душам с председательницей школьного совета без вмешательства Очкастой. …Что такое? Вид у тебя такой, будто тебе только что сказали, что председательница совета ни разу тебя не навестила.

—…Пожалуйста, не сыпь соль на рану.

Да. Самая важная фигура, Анна-сэмпай, так ни разу и не пришла. Более того — не написала и не позвонила.

С Горики-сэмпаем мы, наоборот, стали общаться только чаще, а вот с Анной-сэмпай — реже.

—Стоп, серьёзно? Ни разу? Ты ведь жизнью рисковал, чтобы её защитить, да? …Если рассуждать логически, тогда она тебя ненавидит.

—Прекрати! Не заставляй меня смотреть правде в глаза!

Я не могу это принять. Неужели всё из-за того, что я тогда её повалил? Но даже так, разве это не слишком? Дошло уже до того, что среди ночи мне становится так тоскливо и одиноко, что я отчаянно жму кнопку вызова — а медсестра потом смотрит на меня ледяным взглядом и спрашивает: «С вами всё в порядке? У вас с головой ничего?» Неудивительно, что у меня сердце не выдерживает.

—Стой, а почему Фува-сан вообще разыскивает Анну-сэмпай?

Я изо всех сил попытался сменить тему. Фува-сан ответила: «Вообще-то вот в чём дело», — и подперла подбородок руками.

—Вчера утром по распоряжению председательницы школьного совета химкабинет принудительно продезинфицировали. Моих драгоценных мух всех уничтожили. Жестоко. Не ожидала от неё такого.

—Э…? Это Анна-сэмпай приказала? Она пошла на такие жёсткие меры? Может, тут какая-то ошибка?

—И это ещё не всё. Она ещё и учителей мобилизовала, чтобы усилить борьбу с непристойностью. Она и раньше, конечно, была настроена искоренять её до конца, но настолько грубые методы — для неё впервые. Поэтому я и искала возможность поговорить с ней напрямую… А, ой.

В этот момент из коридора донеслись шаги Горики-сэмпая. Они быстро приближались.

—Пожалуй, мне уже пора. Я всё равно не получила того, за чем пришла.

И точно так же, как влезла, Фува-сан выкарабкалась обратно через окно. Да ты вообще не меня пришла навещать, да? Я уже собирался возмутиться, когда она вдруг снова просунула голову с подоконника.

—Кстати, почему Горики-сэмпай носит женское бельё? Не мог бы ты у него спросить?

Сбросив на меня эту бомбу, она окончательно исчезла.

Чего?.. То есть даже сквозь пальто видно? Да и вообще, под каким углом ни посмотри — слишком страшно. Я такое точно спрашивать не стану.

…Так что завтра меня наконец выпишут.

В тот день приёмные часы закончились так же, как и начались: рядом со мной сидел Горики-сэмпай с лицом, полным сомнений. А Анна-сэмпай за всё время госпитализации так ни разу и не пришла.

На следующий день меня благополучно выписали, но школьные каникулы ещё продолжались, так что увидеть Анну-сэмпай я всё равно не мог. Оставалось лишь вернуться в свою провонявшую квартиру и прибраться.

И тут внезапно завибрировал PM. Неужели Анна-сэмпай?! С такой надеждой я и принял звонок.

—Танукичи, срочные новости!

К сожалению, это оказалась Аямэ.

Если во время прошлого звонка она звучала подавленно, то сейчас, наоборот, аж звенела от возбуждения, будто вот-вот вскочит и начнёт кружиться на месте. Неужели её так вымотала Отомэ, что она уже пить начала? Даже думать об этом было противно.

—Что случилось?

—Расскажу при встрече. Считай это празднованием твоей выписки. Давай в том кафе! Увидимся позже! Член.

—Эй, погоди…

Но она уже отключилась, не дав мне ничего спросить. Кстати, что это было в конце? Новая форма приветствия?

Я только-только оправился от тяжёлой травмы, а сердце у меня всё ещё кровоточило из-за того, что Анна-сэмпай меня избегает…

Волоча ноги, я пошёл к выходу. Даже не заметив, что почтовый ящик забит листовками и рекламой, я открыл дверь и отправился в кафе.

—А, это ты! Давненько не виделись!

Когда я пришёл, в нашем обычном закутке уже сидел один клиент в синей рабочей форме.

Отомэ-сэмпай как раз расправилась с дополнительной порцией гамбург-стейка — кажется, тарелка стала ещё больше, чем в прошлый раз, — и вся её физиономия была перепачкана соусом. Голос у неё звучал неестественно бодро, а под глазами залегли такие тени, что она стала немного похожа на Фуву-сан. Уф, стоит только вспомнить про Фуву-сан — и мне снова делается нехорошо.

—Давненько не виделись… а ведь и правда, уже прилично прошло.

Я чуть не забыл про Отомэ. Все мысли у меня были заняты одной Анной-сэмпай.

—Хотя мне, конечно, не пристало это говорить, раз уж я сама тебя не навещала, но у тебя, однако, очень холодные друзья, да?

—Наверное, у всех были свои дела. Кстати, а ты почему не приходила?

Из-за этого мне пришлось пережить с Горики-сэмпаем несколько уж слишком близких моментов.

На мой вопрос Отомэ ответила самодовольным, мерзко довольным смешком.

—Потому что мой творческий ступор уже почти преодолён, и я бросила все силы туда.

—Э? Уже? Твой ступор проходит?

Из-за того, что она никак не могла ухватить образ Анны-сэмпай, Отомэ страдала до слёз. Но если сейчас она и правда нашла выход, это стоило отпраздновать. К тому же она обещала, что, когда выберется из ступора, подарит мне картину.

—Ага. Анна сказала, что очень хочет меня отблагодарить, и предложила в перерыв попозировать для рисунка в полный рост. Но странно: после того как я её нарисовала, мой ступор только усилился. Поэтому первые два дня я вообще забыла про то, что надо бы тебя навестить. А на третий…

—Ты… нарисовала её… в полный рост…?!

—Нгх?! Эй, перестань! Не тряси меня, меня сейчас вырвет!

Полный рост… нет, не в этом дело. Я медленно убрал руки с плеч Отомэ.

—Подожди. То есть Анна-сэмпай не пришла в больницу, потому что ты её замучила своими приставаниями?.. Эм, Отомэ, а она хоть что-нибудь говорила обо мне? О том, чтобы навестить?

—Нет.

—Гх…

—На третий день я сама спросила её: «А почему ты не сходишь к Окуме?» И тогда Анна посмотрела на меня самым страшным взглядом в моей жизни и твёрдо сказала: «Я не пойду». У меня от этого прямо мороз по коже пошёл.

…Она злится?

Та нежная, добрая Анна-сэмпай… Нет, такое возможно. Если вспомнить, какая чудовищная аура у неё бывает, когда она охотится на террористов непристойных шуток, нетрудно понять: к подобным вещам у неё нулевая терпимость.

А уж к такому бесстыдству, как то, что я её тогда повалил… конечно, она теперь хочет стереть меня с лица земли, как мух Фувы-сан… ха-ха… да нет, не может же…

—Эй, ты что, правда сделал с Анной что-то совсем ужасное? Она заявила, что не хочет к тебе идти, но при этом попросила у меня твой домашний адрес с таким лицом, будто собирается тебя убить.

—…

—Но, странное дело, именно это выражение лица заставило мою руку двигаться ещё быстрее. А когда к этому прибавились знания обо всех этих непристойных вещах, у меня появилось чувство, будто какие-то кусочки внутри наконец начали складываться. Мне не хватает только последней детали. Если я найду её, то, кажется, сумею вырваться из ступора. Поэтому я и хотела попросить у Кадзё Аямэ «настоящее», но эта женщина всё время увиливает. Бесит страшно… Эй, ты вообще слушаешь?

—…

Плохо, плохо, плохо, плохо, плохо, плохо…! Анна-сэмпай не просто злится. Если всё пойдёт не туда, она меня реально убьёт…!

—Эй, ты вообще слушаешь? Эй, эй… получай!

—Я-а-а-а?!

В мой зад врезался какой-то нечеловечески мощный удар, и я подпрыгнул. Я обернулся, решив, что случилось нечто ужасное, и увидел Отомэ с физиономией «сделала дело», невинно улыбающуюся и сложившую пальцы в «тысячу лет боли».

—Наконец-то заметил.

Ах ты мелкая дрянь…

—Я, между прочим, должна тебя поблагодарить. Намеренно или нет, но именно из-за того, что Анна тебя теперь ненавидит, я смогла продвинуться в своём ступоре. Так что и дальше, пожалуйста, продолжай быть жертвой и вызывай у Анны всё больше ненависти, мя-я-я-а-а?!

Одной рукой потирая зад, другой я со всей силы заломил Отомэ мизинец.

—Ты! Как ты можешь нападать на руку художницы?!

—Заткнись, идиотка! Что это за художница, которая лезет рукой человеку в зад?!

Мы уже ругались как два младшеклассника, когда—

—А, вижу, вы тут весело проводите время! Я сегодня тоже в прекрасном настроении! Прямо как налитый кровью член — вся энергия и жизненная сила при мне!

Бах! Дверца кабинки распахнулась, и внутрь, будто не замечая нашей драки, вошла Аямэ.

Заказав у хозяина кофе, она уселась напротив.

Хватит обмениваться любезностями.

—Так что там за твои «срочные новости»?

Пока мы с Отомэ — я с зелёным чаем, она с апельсиновым соком — внешне делали вид, что успокоились, Аямэ, явно не в силах больше терпеть, перешла к делу.

Чего она не знала, так это того, что мы с Отомэ, хоть и притихли с виду, всё ещё вели тайную войну ногами под столом.

Ха-ха, дурочка. Дальность защиты ногами у меня совсем другая. Ещё один ход — и я побеждаю.

—Примерно в двадцати километрах отсюда есть место под названием лес Яцуга. У меня появилась информация, что там закопано большое количество эротических книг с откровенными сексуальными сценами.

—…Аямэ, ты это серьёзно?

Я машинально прекратил атаковать Отомэ.

—Чистая правда. Около двадцати книг. От 2D до 3D, от чистой любви до насилия, от лоли и сёты до дедов и бабок — настоящий клад!

Аямэ, уже без косичек и очков, вся прямо сияла глазами и смеялась от восторга.

Чёрт… я не хочу иметь ничего общего с такой грязью, но любопытно мне, конечно, всё равно страшно.

—Но если даже до тебя дошла такая информация, разве Комитет общественной нравственности уже не должен был всё узнать? Они наверняка давно всё изъяли, нет?

—Обычно так и было бы. Но тут особый случай.

Аямэ с увлечением подалась вперёд и начала объяснять:

—Понимаешь, лес Яцуга — частная территория. А тот, кто спрятал там эротические книги, — это бывший владелец земли, богач по имени Данроку Онигасира. Честно говоря, такое чувство, будто он специально родился с этим именем. Завидую страшно.

—Твоё чувство зависти абсолютно ненормальное!

Никогда нельзя позволять Аямэ придумывать детям имена.

—А чего тут завидовать этому имени?

Эй-эй, Отомэ, ты только не подыгрывай! Но, как всегда, Аямэ уже с радостным блеском в глазах понеслась в свои объяснения…

—А, точно. К сожалению, с самим господином Данроку я уже не встречусь — он умер пятнадцать лет назад. Сейчас лес по завещанию перешёл к его внуку, Кэйсукэ Онигасира. Недавно, когда тот вместе с родственниками разбирал кладовку, всплыло ещё одно завещание. И как раз в нём упоминались эти эротические книги.

—Они только сейчас его нашли? Всё это время оно было спрятано? И зачем так извращаться?..

—То завещание было прилеплено скотчем к нижней стороне лестницы в кладовке.

То есть нашли его, только когда кто-то полез под лестницу подглядывать под юбки? Ясно… Стоп, чёрт! Вот из-за того, что я так быстро понимаю подобные вещи, Анна-сэмпай меня и ненавидит!

—Короче говоря, Кэйсукэ завещание нашёл. Он хочет унаследовать волю Данроку и тайно поддерживать террористические организации непристойных шуток по всей стране. Поистине великий человек. Изначально эти эротические книги должны были разослать разным группам как мощное оружие. Но, похоже, завещание нашёл и один из родственников, помогавших с уборкой. А этот родственник — закостенелый старикан, сторонник Закона о сохранении общественного порядка и нравственности, вот всё и усложнилось.

Этот старик, значит, сам под юбки заглядывал, а другим читать эротику запрещает? Ну, в целом его чувства я понимаю. Когда речь о юбках, взгляд и правда сам к ним тянется, даже если юбку носит пожилая бабуля.

—То есть ты хочешь сказать, что Комитет общественной нравственности, получив эту информацию, уже отправился в лес Яцуга?

Скорее всего, так и есть. Понимая, что разговор на этом не закончится, я перехватил очередную атаку Отомэ рукой, схватил её за ногу и принялся играть с ней как с игрушкой.

—Да. Но Кэйсукэ — человек со статусом. Пусть он и не стал упрямиться, позволив Комитету общественной нравственности провести обыск в лесу Яцуга, сидеть сложа руки он, разумеется, не стал. Он-то как раз и надеется, что кто-нибудь придёт и выкрадет эти эротические книги, поэтому и слил информацию террористическим организациям непристойных шуток по всей стране! Мол, мне неважно, придут ли на помощь, я просто хочу, чтобы признали достижения именно моей группы.

—Э? Но ведь Блю Сноу ведёт свои теракты тайком и только внутри школы, разве нет?

—А, это через моего опекуна. В подпольном мире он довольно известен. Нашу прямую трансляцию про спаривание мух очень высоко оценили — со всех сторон только и слышно: «Надеемся, и к нам сможете приехать и провести такое же!» Даже неловко как-то.

Это уже не лекция!

—Так что в подполье сейчас полно организаций, которые только и мечтают первыми добраться до леса Яцуга. Кэйсукэ же, конечно, не идиот, поэтому заключил с Комитетом общественной нравственности сделку: мол, на три недели вы получаете исключительное право на поиски. За это время никого, кто получил его разрешение, не будут просто так связывать с ним самим.

—Зачем ему вообще договариваться с Комитетом общественной нравственности?

—Семья Онигасира — богатый и влиятельный клан, а Кэйсукэ — нынешний глава. Естественно, у него хватает власти, чтобы вести дела на таком уровне. Конечно, одной договорённостью дело не ограничилось. Если в эти три недели в лес Яцуга проникнет даже человек с разрешением Кэйсукэ, по чрезвычайно жёсткому контракту его всё равно будут считать незаконным нарушителем. Зато в обмен Кэйсукэ пресёк возможность внезапного штурма и выиграл время.

Тут Аямэ, до этого говорившая взахлёб, чуть понизила голос.

—В такой ситуации Кэйсукэ наверняка будет действовать предельно тщательно. Его намерения уже передали куда надо. Я сомневаюсь, что хоть одна опытная террористическая организация туда полезет.

—…Чего?! Отомэ-сэмпай, помоги мне разоблачить эту самозванку!

—Есть!

Женщина напротив меня, которая, похоже, даже не собиралась мчаться за эротическими книгами, просто не могла быть той самой Аямэ, которую я знал.

—Да подождите вы, дайте договорить!

Хотя Аямэ явно опешила, самообладания она не потеряла и даже подыграла нам. Чтобы доказать, что она настоящая, она ещё и шепнула каждому из нас в ухо: «крошечный член». В общем, можно было не сомневаться.

—Лес Яцуга сейчас окружён Комитетом общественной нравственности. Оттуда не ускользнёт даже одинокий сперматозоид. Более того, сведения об эротических книгах получили только такие отчаявшиеся террористические организации непристойных шуток, как мы. Комитет общественной нравственности это тоже понял, и любого, кого схватят в лесу Яцуга, будут шерстить по полной. А потом, конечно, отправят за решётку. Смешно до слёз. Мы получили эту информацию именно потому, что заслужили доверие как террористы непристойных шуток, но воспользоваться ею не можем. Чем жирнее наживка, тем выше шанс попасться. Наша борьба — не про то, чтобы выиграть, а про то, чтобы не проиграть.

И тогда выходит, всё это вообще без толку?

Я уже собирался сказать именно это, как глаза Аямэ вспыхнули ледяной решимостью.

Опять она задумала что-то безумное.

—Но, Танукичи. Скажи-ка, если в лес Яцуга отправится девственный мальчик или девочка, у которых вообще нет никакой истории нарушений, разве это не сработает?

—…Чего?

Эй, эта женщина ведь сейчас не то самое предлагает, правда?

—Распространение сексуальных знаний и их выражение ограничены законом. Если тебя на этом схватят — всё, конец. Однако само обладание подобными знаниями и их получение преступлением не считаются. А когда трёхнедельный срок сделки закончится, лес Яцуга останется просто частной территорией. Если Кэйсукэ не подаст жалобу, вопрос с проникновением на чужую землю отпадает.

И тут Аямэ улыбнулась так холодно, будто ей всё это доставляло неподдельное наслаждение.

—Хе-хе-хе… Ну что, Танукичи? Где, по-твоему, можно найти тех, кто не распознаёт террористов непристойных шуток, даже если те у них под носом, кто при этом мучительно любопытен до сексуальных знаний, хотя сам ничего не знает, и кого настолько много, что они могут превратить жёсткий надзор Комитета общественной нравственности в полный хаос? Если найти таких людей, разве нельзя будет завладеть эротическими книгами и не попасть под обвинение?

—Нет, нет, нет!

Я замотал головой так яростно, что чуть шея не отлетела. Эта сэмпай слишком безрассудна!

—Сэмпай, это точно не годится! Как ни крути, мы не можем подбивать учеников академии Токиока красть у Комитета общественной нравственности эротиче… то есть непристойные журналы! Ни в коем случае!

—Правда, что ли?

Аямэ изящно отпила кофе. Тон у неё был таким уверенным, будто она уже всё решила.

—Ну да, как последний вариант этого пока маловато. Но этот старикан всё ноет и до сих пор не нарисовал ни одной непристойной иллюстрации. Ученики академии Токиока по-прежнему знают только о спаривании мух. Без этих эротических книг мы так и не сможем объяснить им то, чего им не хватает до полноты картины.

Отомэ-сэмпай тут же надула щёки:

—Это ещё что значит?! Я тоже, между прочим, учусь изо всех сил! И вообще, как я, по-твоему, должна рисовать, если руками пользоваться не могу?!

Но никто на неё внимания не обратил.

—Однако в нынешней ситуации и этого уже достаточно. Если их знания ограничиваются одними лишь мухами, это только сильнее разожжёт любопытство, а потом рванёт взрывом. То, что нам нужно, — это распространить по всей школе сведения о лесу Яцуга. Метод тот же, что и с непристойными иллюстрациями. Раз уж иллюстрации у Отомэ пока не готовы, а до кампании по сбору подписей ещё месяц, за это время надо как можно шире распылить сексуальные знания. А через три недели, когда откроется возможность добраться до леса Яцуга, мы захватим эротические книги. Пригласим всех в мир за пределами спаривания мух.

Аямэ рассмеялась — яростно, прекрасно и совершенно ненормально.

—Ай, больно же.

Я застонал, поднимаясь по лестнице к своей квартире. Совсем недавно в кафе Отомэ заявила:

«Вот видишь? А я тебе говорила, что тоже учу непристойные знания. Это ведь у мужчин слабое место, да?»

— и после этого врезала мне прямо по яйцам.

Пока я валялся на полу, Отомэ ещё и добавила:

«Не думала, что это настолько больно… И правда, всё как Аямэ сказала. Не увидишь — не поймёшь. Хотя лично мне знание о том, что мужчину можно вырубить ударом туда, для рисования не очень-то помогает».

В любом случае, если бы Аямэ удалось побыстрее заполучить те продвинутые эротические книги, возможно, Отомэ тоже насытилась бы раньше. Хотя я сильно сомневался, что всё пойдёт так гладко.

Кстати, Отомэ ещё сказала, что пока PM работает, рисовать непристойные иллюстрации всё равно невозможно. Размышляя об этом, я протянул руку к дверной ручке.

—…А?

Вдруг меня кольнуло чувство неправильности.

—Почтовый ящик уже снова забит…

Перед уходом я ведь дочиста вычистил из него всю рекламу.

Я проверил номер квартиры. Да, всё верно, это точно моя.

Снова посмотрел на ящик. Нет, не показалось. Он действительно был набит до отказа.

—Странно… У остальных такого нет.

Озадаченно отперев дверь, я шагнул внутрь.

—…А?

И стоило мне увидеть, что творится в прихожей, как я застыл.

●

А потом прошла неделя, и наступил понедельник.

—Эй, Окума! Окума!

—А? А, что такое?!

Кто-то ткнул меня в спину, и я вздрогнул.

Я сонно поднял голову — оказалось, я снова в комнате школьного совета. Как раз шло совещание по подготовке к завтрашнему выступлению в рамках «кампании по сбору подписей за закон о запрете “X”».

Горики-сэмпай, вернувший меня к реальности, с тревогой посмотрел мне в лицо.

—Ты в порядке?

—А, простите! Я задремал, правда простите…

—Пожалуйста, соберитесь.

—Да… хорошо… извините…

Анна-сэмпай даже не взглянула на меня — до меня долетел лишь её холодный голос. Угх, живот сразу свело.

С тех пор как меня выписали, прошла уже неделя, выходные тоже давно миновали. Я думал, что наконец смогу увидеть Анну-сэмпай в комнате школьного совета, но её отношение нисколько не изменилось.

Во-первых, она ни разу не смотрела мне в глаза. Во-вторых, стоило мне подойти ближе определённой дистанции, как она тут же скрещивала руки и отступала. А если заговорить всё-таки было необходимо, она отвечала вот так, как сейчас: коротко, сухо и без малейших чувств.

А у меня и без того уже неделю был жуткий личный кризис, недосып, стресс и нервы в клочья… Сердце будто вот-вот рассыплется.

—Тогда завтра действуем по плану. Аямэ, на всякий случай ещё раз проговори детали с Окума-куном. На сегодня всё. Всем спасибо за работу.

Анна-сэмпай хлопнула в ладоши. После этого она быстро увела с собой обеспокоенного Горики, который всё ещё твердил:

«Может, ты ещё не до конца восстановился? У черепно-мозговых травм симптомы иногда проявляются спустя время»,

— и они поспешно покинули комнату школьного совета.

Из коридора доносились их голоса: Анна-сэмпай и Горики обсуждали клубные расходы. Голос Анны был всё таким же мягким, добрым и ровным, как всегда.

Но только не со мной.

Это было больно.

Я бессильно рухнул на стол, стараясь хотя бы так убежать от реальности.

Хе-хе-хе. Всё кончено.

—Эй, Окума-кун. В последнее время ты ведёшь себя странно. И отношение Анны к тебе тоже ненормальное. Что происходит?

Аямэ в очках и с косами трясла меня за плечо. Убедившись, что я даже не реагирую, она вздохнула, заперла дверь комнаты школьного совета, сняла очки и распустила косы. Заодно она что-то машинально щёлкнула в кармане, возясь с PM.

—Ты что, сделал что-то ещё, пока валил её на землю? Сжал соски, пару раз лизнул шею, или, пока вокруг стоял хаос, успел быстренько подвигать бёдрами?

—Я ничего не делал!

Я тут же вскочил и заорал. Но вся злость тут же ушла, и я снова обмяк.

—Хм… Я никогда раньше не видела, чтобы Анна так себя вела… Даже не знаю, что тут делать. Я ведь обещала поддержать твою любовь, но, похоже, остаётся только сдаться?

Эй, слишком уж ты жестока. Это уже не соль на рану — это прямо кислотой поливать.

Раз даже Аямэ, которая дружит с ней уже десять лет, развела руками, значит, надежды и правда нет.

—Но, как бы жалко ты сейчас ни выглядел, есть кое-что, о чём мне всё равно нужно спросить.

Аямэ схватила мою сумку и начала в ней рыться. Ничего не найдя, полезла проверять карманы.

—Танукичи, а где записки про лес Яцуга и эротические книги? Я ведь сказала ещё неделю назад принести их в школу и спрятать.

—А… нет, если подумать, сегодня я их в школу не брал.

Мне схватили голову.

—Что происходит? Я ведь сказала это неделю назад, да? Принеси в школу записки с подробностями о лесе Яцуга и спрячь. А всю последнюю неделю ни одного признака, что ты хоть что-то распространял. Если ты как часть SOX даже поручение нормально выполнить не можешь, это уже проблема.

Похоже, во время патрулей Аямэ следила и за тем, как я работаю.

И возразить мне было нечем. Ни одного из поручений за эту неделю я так и не выполнил.

Причина была слишком личной, слишком неприятной. По-хорошему я хотел бы никому о ней не рассказывать, но больше уже не выдерживал. Выжатый морально и придавленный всеми этими проблемами, я наконец открыл правду.

—Ну… дело в том, что я не мог заниматься подпольной деятельностью.

—Что? Если ты опять про Анну, то просто смирись. Даже если всё потом и наладится, за два-три дня такого точно не исправить.

—А… нет, не про неё. На самом деле за мной сейчас… наблюдают. Поэтому я и не могу ничего делать тайком.

—…Чего?

Услышав мои слова, Аямэ застыла. Она прижала палец ко лбу, будто пытаясь осмыслить услышанное, потом несколько секунд что-то бормотала себе под нос, а затем полезла в карман за PM.

—То есть ты хочешь сказать, что тебя преследует сталкерша?

Аямэ, сведя брови домиком, переспросила это особенно чётко. Я тут же ответил:

—Да.

Тогда Аямэ положила ладонь мне на спину и очень нежно, по-детски ласково похлопала.

—Танукичи, тебе надо в больницу. Честно говоря, это моя вина, что я тогда не предусмотрела вариант с несколькими преступниками. Прости, что не смогла помочь тебе с историей вокруг Анны. Но смотри, в последнее время исследования мозга шагнули далеко вперёд, и врачи наконец начали серьёзно заниматься и психическими расстройствами. Сразу не вылечат, но станет легче. За деньги не переживай.

Меня утешали с совершенно запредельной серьёзностью.

—Я не болен! Я факты излагаю!

—Танукичи. Это невозможно. Если это правда, значит, где-то в мире существует женщина, которая испытывает к тебе романтические чувства — причём сексуального характера.

И сказано это было с такой доброй улыбкой, что хотелось умереть.

—Хорошо. Я покажу доказательства.

Раздражённо вытащив из сумки два письма, я швырнул их на стол.

—Сегодня утром, как только пришёл в школу, нашёл их на парте. Всю неделю мне подбрасывают вот такое. И не только в школе… дома тоже.

Началось всё в день моей выписки. Вернувшись тогда из больницы и услышав про лес Яцуга, я вошёл в квартиру и…

—Покажи.

Аямэ с недоверчивым лицом развернула письмо.

—…

Её глаза пробежали по строчкам — и в следующую секунду она так резко отдёрнула руку, будто письмо жглось.

—Таких ещё много?

Спросила она уже заметно побледнев.

—Да. За эту неделю их уже под сотню. Как и вы тогда, я старательно проставлял на каждом время и всё сохранял.

На каждой странице было либо мельчайшими буквами исписано сплошное «люблю, люблю, люблю», либо встречались целые пассажи вроде:

«От одного взгляда на тебя всё моё тело ноет. Это и есть любовь. Давай вместе сотворим любовь».

По сравнению со сталкершей, что донимала Анну, здесь царило уже не просто безумие — какой-то чистый, концентрированный психоз. И всё это продолжалось изо дня в день.

Меня не покидало чувство, будто за мной постоянно кто-то следит. Мне даже начинало казаться, что на балконе кто-то есть, но, отдёрнув шторы, я никого не находил. Я был уже в шаге от нервного срыва.

А сверху ещё и Анна меня ненавидела. Серьёзно, давайте уже просто оставим меня в покое.

—…Прости, Танукичи. Я не думала, что до такого дойдёт.

Аямэ опёрла подбородок на руку и тихо пробормотала:

—Что же теперь делать…

—Ладно, насчёт леса Яцуга я сама всё распространю. Если оставить сталкера без внимания, станет только хуже. Вообще-то это даже не смешно: террорист непристойных шуток, живущий за счёт секретности, сам оказался объектом слежки… Боже, какая морока. Может, просто приклеим на твою дверь бумажку?

С этими словами Аямэ взяла маркер и крупно вывела на листе:

«Я почувствовал твою любовь. Я принимаю её. Дверь не заперта. Заходи, не стесняйся».

—А потом просто подождём, пока она сама влезет в ловушку. Или пока сожрёт тебя. Какой вариант тебе больше нравится?

—Почему с моей историей вы работаете совсем не так, как с Анной?!

—А? Ну так это же очевидно.

Больно.

—Ай, ладно, я шучу. Помогу. Времени мало, а проблему нужно решить быстро и безопасно. Даже если тебя прямо сейчас прижимают, ты всё равно член SOX. Но на сегодня эту тему придётся отложить. Завтра приезжает София Нисикиномия. Держись.

Аямэ улыбнулась так, будто собиралась одним усилием воли сдуть все мои тревоги.

На следующий день, после окончания уроков, состоялось специальное общешкольное собрание.

Академию Токиока окутала тяжёлая нервозность.

С самого утра территорию окружало огромное количество сотрудников Комитета общественной нравственности. Спортзал, где должна была выступать София Нисикиномия, тоже оцепили так плотно, что повсюду стояли офицеры и проверяли всех подозрительных. Как только начнётся речь, двери спортзала будут полностью запечатаны, и вход или выход станет невозможен.

Это выступление вели в прямом эфире для ста лучших по нравственности школ страны, а также для всех остальных школ, пожелавших подключиться. Кроме того, трансляцию должны были показать и по телевизионному каналу PM — словом, меры предосторожности против Блю Сноу были приняты почти военные.

Похоже, Аямэ это поняла, так что никаких попыток атаки сегодня не предпринимала. При такой охране даже самой безумной Блю Сноу ничего не светило.

Внутри спортзала все ученики стояли стройными рядами; исключение составляли лишь члены школьного совета и Анна.

Когда приготовления были наконец завершены, оставалось только ждать появления Анны и её матери, Софии Нисикиномии.

…И да, отношение Анны ко мне сегодня тоже не изменилось. Угх.

—Итак, начнём.

Учитель, отвечавший за мероприятие, включил функцию усиления голоса PM.

Даже голос у него заметно дрожал.

Оглядевшись по сторонам, я увидел, что и остальные учителя выглядели неуверенно и нервно.

Их напряжение, усиленное микрофоном, расползлось по всему залу.

Атмосфера и без того была тяжёлой — а теперь, среди идеально тихо стоящих учеников, стала почти удушающей.

Что вообще происходит? Тут что, сейчас сам владыка тьмы сойдёт с небес?

—Прибыла председатель родительского комитета академии Токиока, София Нисикиномия. Поприветствуем её аплодисментами.

—Скрип.

Двери спортзала медленно распахнулись. Впереди шла Анна, а за ней вошла целая группа людей.

Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп! Зал взорвался аплодисментами.

А потом…

За Анной шли несколько невозмутимых мужчин и женщин средних лет, а следом — два офицера Комитета общественной нравственности в белоснежной форме, сопровождавшие ослепительно красивую женщину.

Её красота превосходила даже Аннину. Серебристо-белые волосы, похожие цветом на волосы дочери, были собраны назад; кожа на шее блестела так, что сама по себе выглядела почти соблазнительно. На шее сияла лента PM со снежинками — такая же, как у Анны. А сквозь строгий брючный костюм отчётливо проступали линии зрелого, пышного тела.

Это напомнило мне то ощущение подавляющего благородства, которое я испытал на церемонии поступления, когда Анна стояла на трибуне. Тогда весь зал тоже замер, пленённый одним её присутствием.

Но здесь было иначе.

Если Анна напоминала прекрасные снежинки, кружащие в воздухе, то эта женщина была метелью, способной всё вокруг обледенить насмерть.

София Нисикиномия поклонилась учителям и ученикам, затем поднялась на сцену. Сопровождавшие её лица заняли места в зоне для почётных гостей.

Анна, выполнившая роль встречающей стороны, вернулась на место рядом с Аямэ и хлопком подала знак, что всё готово.

Воздух в зале мгновенно остыл до температуры, которую будто излучала одна София, и тишина сделалась такой плотной, что казалось, ею можно задохнуться. Словно из пространства вычистили всё лишнее, всё вульгарное, оставив одну лишь ледяную красоту.

—Благодарю всех за тёплый приём. Позвольте представиться. Я — София Нисикиномия, председатель родительского комитета академии Токиока.

Резкий голос, усиленный PM, ударил по ушам. Такая точность в интонации была почти физической — словно он способен дробить слушателя на части.

—София Нисикиномия была главой общенациональной организации родительских комитетов.

В памяти всплыли слова Аямэ, сказанные накануне в комнате школьного совета.

София — жена политика, который в своё время протолкнул принятие Закона о сохранении общественного порядка и нравственности. Пользуясь положением лидера общенационального PTA, она под предлогом защиты нравственности разжигала среди родителей требования ужесточать моральное законодательство.

А теперь, как и шестнадцать лет назад, она снова помогала мужу выстраивать стратегию и через всенациональные кампании пыталась протолкнуть в общество закон о запрете «X». По-настоящему чудовищная женщина.

—Считается, что современная Япония достигла высочайшего в мире уровня нравственной чистоты.

С этих слов она и начала свою речь, безоговорочно восхваляя нынешнее состояние страны. Напрямую о собственных заслугах она не говорила, но в том, как она прославляла японскую нравственность, чувствовалось нечто очень похожее на самовосхваление.

—Однако, с другой стороны, у нас по-прежнему остаются проблемы, которыми нельзя пренебрегать. Особенно в последнее время среди несовершеннолетних резко участились непостижимые и нелепые преступления, что уже превратилось в социальную проблему. Ученики, ещё психически незрелые и неспособные контролировать свои грязные эмоции и дурные мысли, должны направляться взрослыми по правильному пути. Закон о сохранении общественного порядка и нравственности был создан именно на этой основе. Но одних этих мер уже недостаточно. Сегодня я докажу, что этого недостаточно для правильного воспитания.

По спине у меня вдруг пробежала ледяная дрожь.

Я наконец понял, почему с первого же взгляда не смог полюбить эту женщину.

Спорить с кем-то вроде неё было бессмысленно. Мы с ней просто принадлежали к разным мирам, а само понятие «правильности» она заранее подмяла под себя так, чтобы вычеркнуть всех несогласных. Это было чувство столкновения с чем-то вроде «инопланетной сущности, с которой невозможно вести переговоры». И с тех пор как я снова увидел Софию, это ощущение во мне только росло. Хотя ещё два месяца назад я такого не чувствовал.

—Некоторые из вас, возможно, думают, что я говорю пустые слова. Но даже в академии Токиока, третьей в стране по уровню нравственности среди старших школ, недавно пришлось наказать нескольких учениц за ненормальные формы выражения любви.

—!?

Новость, брошенная прямо в зал, вызвала гул — и не только у меня. Особенно явно в замешательстве были сами ученики. И это понятно: история с Блю Сноу внутри школы до сих пор держалась в тайне ради сохранения репутации. А теперь её вот так вытащили наружу на трансляции, которую смотрит вся страна. О чём она вообще думает?

Я покосился на Аямэ. Морщины между бровями у неё залегли глубже обычного. Такими темпами у неё и правда морщины появятся.

—И если даже академия Токиока, одна из лучших школ страны, уже оказалась в таком состоянии, то, стоит взглянуть на всю Японию целиком, число жертв должно быть ужасающим. Вот вам действительность. Вы, несовершеннолетние, ещё находящиеся в процессе формирования, нуждаетесь в образовании под твёрдым руководством взрослых. Чтобы привести вас к более счастливому и нравственно здоровому будущему, нам необходим более строгий закон, который сможет это обеспечить.

Подумать только — она без колебаний обнажила собственную слабость, лишь бы усилить главный тезис. Какая чудовищная смелость.

Но если задуматься, здесь было что-то странное. Объектом этой кампании были ведь мы, ученики? Однако такими речами нас не убедить — и София не могла этого не понимать. Тогда к кому она обращалась на самом деле?

—И потому!

София резко повысила голос.

—Я считаю необходимым принять закон о запрете «X». Чтобы вы не совершали ошибок. И чтобы, если всё же совершите, их можно было немедленно исправить.

Так в речи Софии и возник закон о запрете «X» — в полном соответствии с её характером.

По сути, он предполагал добавить к PM несовершеннолетних специальное устройство, которое будет отслеживать, записывать и контролировать их действия, причём в обязательном порядке. И хотя нынешняя система уже позволяла отслеживать пропавших без вести и выдавать ордера на арест, новый закон делал процесс проще и шире. Например, родители могли бы заранее задавать «запретные зоны» — игровые центры, определённые районы города и прочее, — тем самым буквально ограничивая передвижение ребёнка.

С точки зрения здравого смысла это был совершенно абсурдный закон, который вроде бы не имел ни малейшего шанса пройти. Но я мог со всей уверенностью сказать: дело не только в программной части.

Это устройство должны были бы носить и мальчики, и девочки — закреплённым на паху.

Иными словами, закон делал обязательными пояса верности.

При ограничениях Закона о сохранении общественного порядка и нравственности сексуальные выражения и так были практически выжжены. Пусть это прямо нигде не говорилось, но форма и назначение устройства не оставляли иных толкований.

Услышав всё это из уст Софии, я впервые по-настоящему понял чувства Аямэ.

Скорее всего, София и задумала нынешнюю общенациональную кампанию по сбору подписей в качестве отвлекающего манёвра против террористов непристойных шуток. Если внимание подполья будет сосредоточено на ней, количество тех, кто рискнёт пойти на лес Яцуга, резко сократится. А значит, расправиться с непристойными книгами станет гораздо проще.

Случайно это получилось или по расчёту — не важно. Перенос кампании на более ранний срок больнее всего бил именно по Блю Сноу — человеку, которого София опасалась сильнее всех.

В нынешней ситуации — сразу после той самой живой лекции про спаривание мух — учеников, которые вместо кампании побегут за непристойными книгами, и так было бы немного. А если их мало, всё теряет смысл.

Эта кампания по сбору подписей была ещё и лакмусом на «самостоятельность». Тех, кто откажется поставить подпись, наверняка моментально запишут в «трудных детей» со слабой нравственной устойчивостью. А для такой элитной школы, как академия Токиока, это особенно чувствительно.

Если бы только кампания действительно проходила через три недели, как и планировалось… тогда, возможно, ещё что-то можно было бы придумать. Но теперь надежды не оставалось. План Аямэ подбить учеников Токиоки на рейд в лес Яцуга был обречён.

Пусть Аямэ с самого начала втянула меня в это силой, и пусть я сам всей душой против любых извращенств, но где-то внутри я всё же надеялся, что операция провалится.

И тут Аямэ резко вскинула голову.

—Танукичи, ты…

Она посмотрела на меня решительным взглядом и положила ладони мне на плечи. От выражения её лица у меня внутри что-то неприятно ёкнуло.

—Тогда… чтобы уложить эту старую каргу, мы пойдём ва-банк.

—А?

—Изначально я хотела действовать осторожнее. Но времени больше нет, а ты, похоже, тоже уже созрел. Значит, поставим всё на один рывок. Да, план безумный, но мы продавим творческий ступор Отомэ, разбросаем по школе непристойные иллюстрации и заодно одним махом добьёмся сразу двух целей — распространения сексуальных знаний и захвата непристойных книг. Если эта отчаянная авантюра провалится, на этом всё и кончится. Итак, сначала Отомэ.

—Да?

Поняв, что настроение Аямэ вдруг резко улучшилось, Отомэ наконец вылезла из-под стола.

—Отомэ, начиная с сегодняшнего дня ты будешь жить в шкафу у Танукичи.

—Почему?!

—Разве ты не хочешь увидеть настоящую эротику собственными глазами?

—Ну, если так, тогда я начну готовиться прямо сейчас.

—А моё мнение кто-нибудь спросить не хочет?!

Аямэ, доведённая до предела ходами Софии, и Отомэ, доведённая до предела своим ступором, напрочь игнорировали мои протесты.

По дороге к квартире, освещённой уличными фонарями, из дорожной сумки, в которой пряталась Отомэ, вдруг донёсся её унылый голос.

—Это правда поможет мне преодолеть ступор?

—Ты о чём вообще? Только что ведь говорила, что уже почти выбралась.

—Ну, знания о непристойном, которые я получила от Аямэ, и правда сильно простимулировали моё воображение. Но мне всё равно не хватает самой важной части. Такое чувство, будто я стою совсем рядом, а соединить всё в одно пока не могу. И теперь мне остаётся надеяться только на то, что если я увижу, как ты и та извращенка «сольётесь», то мой ступор исчезнет…

—Кто вообще говорил, что мы будем сливаться?!

Заорав это на всю улицу, я тут же поймал на себе косые взгляды прохожих. А, плохо дело. Сейчас, чтобы не спалиться перед сталкершей, Саотомэ-сэмпай прячется в дорожной сумке, так что со стороны кажется, будто я разговариваю сам с собой. Хе-хе, да какая теперь уже разница.

В итоге было решено, что я повешу на дверь записку: «Я принимаю твою любовь» — и мы будем ждать, пока сталкерша сама не попадётся в ловушку. Главной целью было заставить её отказаться от преследования, а Аямэ-сэмпай, по крайней мере, не говорила, что нам действительно придётся… ну, в самом деле «сливаться».

«Это нужно только для того, чтобы пробудить Саотомэ-сэмпай. Достаточно будет даже чуть-чуть, хотя бы самой верхушкой».

Если после такой аргументации я случайно и правда повалю на пол сэмпая, настойчиво убеждающую меня «слиться», — виноват буду не я.

Ну, это шутка. Наша цель — всего лишь дать Саотомэ-сэмпай возможность понаблюдать за «людьми в течке». Даже если я называю ту женщину сталкершей, всё-таки она женщина — вряд ли станет кусаться. А если и станет, Саотомэ-сэмпай просто выскочит наружу и позовёт на помощь, так что вроде бы бояться нечего. В каком-то смысле план Аямэ-сэмпай даже был не лишён здравого зерна… хотя от того, что он в целом идиотский, это не спасало.

Добравшись наконец до квартиры, я повесил записку для преследовательницы и вошёл внутрь.

—Фу, ну и вонь тут.

—Тише. Если подумать, со стороны это вообще выглядит так, будто я похитил ребёнка.

Не запирая дверь, я вошёл и поставил дорожную сумку на пол.

Отомэ-сэмпай в тёмно-синей рабочей форме выбралась наружу и одну за другой начала доставать свои художественные принадлежности.

—Но она правда послушно войдёт? А, Отомэ-сэмпай, может, чем-нибудь себя занять, пока ждём? Не можем же мы вечно сидеть в шкафу… А?

Я только собрался порыться в коробке в поисках манги или романов, чтобы предложить ей что-нибудь почитать, как Отомэ-сэмпай уже перетаскала всё нужное в шкаф и с ходу принялась обустраивать там себе гнездо.

Вещей у неё было немного, так что она быстро закончила и осталась вполне довольна результатом.

—М-м, сойдёт. Я тут порисую, так что не обращай на меня внимания. А, только позови, когда будет время есть. Хотя даже если не позовёшь, я всё равно почую по запаху.

С карандашом в руке она уже окончательно устроилась в шкафу. Вот уж профессионал. Словно, пока можно рисовать, всё остальное не имеет значения.

Я-то думал, что привести Отомэ-сэмпай к себе домой — значит обречь себя на уйму хлопот, а она вдруг так притихла. Из шкафа доносилось лишь негромкое шуршание карандаша. На закате этот звук почему-то казался особенно жутким.

—М-м… и что теперь делать?..

После того как я повесил записку и оставил дверь незапертой, меня вдруг стало клонить в сон. Наверное, сказалась и наивная мысль, что преследовательница не заявится так быстро, и чувство спокойствия оттого, что в комнате есть кто-то ещё.

Хотя мне и хотелось почитать мангу или книгу, веки сами собой тяжелели, а голова клевала всё ниже.

Я уже несколько дней почти не сплю. Дайте мне сегодня хоть немного…

Шорох—

Щёлк.

Комната внезапно погрузилась в темноту, и поначалу я решил, что уже уснул. Но—

Услышав едва различимый звук медленно открывающейся двери, я мгновенно пришёл в себя.

Единственным источником света оставался тусклый уличный фонарь за окном, и в наступившей темноте я почти ничего не видел. А вот вторая сторона, наоборот, сама погасила свет — значит, явно заранее готовилась двигаться в темноте.

Положение было безнадёжно невыгодным.

—Хаа… хаа… хаа…

Зрение меня подводило, зато слух, наоборот, обострился. До меня доносилось частое, горячее дыхание. Она приближалась.

От этого дыхания, насквозь пропитанного желанием, по спине побежали мурашки. Да что за чёрт, такое чувство, будто меня сейчас и правда сожрут.

—Чёрт!

Я обязательно сохраню свою невинность! Надо ударить первым и схватить её! Но—

—Ува?!

В следующий миг что-то мягкое коснулось щеки, и, прежде чем я успел даже понять, что происходит, меня повалили на кровать. Я попытался вырваться, но благодаря отточенной ловкости нападавшей меня обездвижили буквально в несколько движений.

Эй-эй-эй-эй, что за…?!

—Хаа, хе-хе, хаа, хаа, хе-хе-хе-хе-хе…

Оседлав моё обездвиженное тело, незваная гостья прерывисто и судорожно смеялась, будто возбуждение поднималось в ней из самого нутра.

Смешиваясь с тяжёлым дыханием человека, который из последних сил пытается сдерживать переполняющие его чувства, до меня донёсся и шорох сбрасываемой одежды.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и очертания её тела стали различимы.

Пышная, взрослая фигура. Мягкие линии, подчёркнутая женственность, тепло кожи, запах — всё указывало на одно: это была женщина.

…Нет, дело даже не в этом.

Сквозь одежду я ощущал её жар — почти обжигающий. Ладонь, прижимавшая меня, мягкость тела, запах — всё говорило: передо мной женщина.

—…!? …!? …У… а…

Всё произошло слишком внезапно. Голова опустела, и я не мог выдавить ни звука.

Женщина навалилась на меня всем телом. Тепло и мягкость живой кожи, присущие только человеку, полностью окутали меня. Одновременно воздух вокруг наполнился дурманящим ароматом, словно накрывая разум туманом. Два мягких холма, прижатые ко мне, чуть заметно покачивались в такт биению моего сердца, будто дразня.

Шёлковистые волосы скользнули по щеке, и возле уха раздался чарующий шёпот.

Даже без прямого поцелуя я чувствовал жар её щеки и губ — точно так же, как чувствовал её запах.

—Хе-хе-хе… Я подумала, что ты наконец принял мои чувства. Похоже, Окума-кун, ты, как и я, тоже не можешь противиться этому жару, который поднимается из самой глубины тела?.. Раз уж ты уже всё принял, я воспользовалась случаем и пришла на ночное свидание, хе-хе… Но подожди немного. Я впервые чувствую такое и потому стесняюсь, не знаю, что делать… Так что я решила сначала в одностороннем порядке лишить тебя возможности шевелиться.

Голос и интонация почему-то казались знакомыми… Но память — нет, не память, а сам мозг — был сейчас в таком хаосе, что я не мог ни о чём нормально думать.

—Хаа… ах… хе-хе…! Это пылающее чувство — любовь. Самое правильное чувство в этом мире. Ах, как же мне выразить его?.. Окума-кун, ты ведь тоже его чувствуешь?.. Это чувство… я не знаю, что с ним делать, оно всё поднимается и поднимается изнутри, прожигая меня целиком. Ты знаешь, как его выразить?

—Угх!?

Скользкие пальцы женщины медленно прошлись по моему животу и опасно двинулись ниже.

Одновременно её горячие губы жадно касались моей шеи и щёк. Словно пытаясь передать мне весь свой жар без остатка, её тяжёлое, пышное тело тесно прижималось ко мне, а когда этого оказалось мало — она начала двигаться ещё настойчивее.

Конечно, в детстве я любил прятаться под одеялом и возиться там, изображая всякие «взрослые игры», но с происходящим сейчас это и рядом не стояло. Слишком жарко. И этот удушающий запах…

—Хе-хе-хе… Этой ночью давай потихоньку остудим этот пылающий жар вместе… А?

В какой-то момент её рука наткнулась на неожиданную для неё деталь.

—Что это?.. Что-то мягкое?..

Простите! Простите великодушно, что мой «младший брат» сейчас совершенно бесполезен! Из-за крайнего напряжения и страха он полностью утратил способность хоть как-то реагировать… Именно такая бессмысленная мысль первой вспыхнула у меня в голове.

—У мужчин под животом есть ещё и такое…? Ах, как любопытно.

Женщина чуть отстранилась. Затем откуда-то донёсся влажный, липкий звук.

Сладковатый запах вокруг стал гуще, тяжелее, липче — и окончательно заполнил всё пространство.

—У меня в животе так жарко… ах… хаа… хаа… ах… оно уже не просто растекается — льётся изнутри, всё сильнее…

—Ик—

В одно мгновение с меня стянули всё лишнее. Из горла вырвался только беззвучный крик.

Погодите, погодите! Это же уже правда очень, очень плохо, да?!

Кстати, а что вообще делает Отомэ-сэмпай?! Хоть бы за помощью побежала! Я изо всех сил повернул голову к шкафу.

—…А.

И остолбенел.

Из узкой щели дверцы шкафа на меня в упор смотрели глаза Отомэ-сэмпай.

И всё же даже сейчас её ясный, влажный взгляд был прикован только ко мне. И близко не было видно, чтобы она собиралась выбежать за помощью, а её правая рука дёргалась всё чаще и чаще.

В какой-то момент губы Отомэ-сэмпай зашевелились, будто она пыталась передать мне сообщение по губам.

«Пожалуйста. Продолжайте».

Ах ты ж!.. Я это тебе ещё припомню!

—…!

Вдруг женщина обеими руками схватила меня за щёки, заставляя смотреть прямо на неё.

Её влажный, горячий язык настойчиво вторгся ко мне в рот, а внутри всё наполнил звук смешивающейся слюны.

—Пф… хаа… угх… хаф… глоть… глоть…

Иногда она отрывалась от меня, чтобы перевести дух, но была настолько поглощена происходящим, что даже не пыталась что-либо говорить, лишь снова и снова тянулась ко мне губами. Рот, нос, щёки — всё было липким, мокрым, перепутанным, и мне казалось, что от этого жара моё тело сейчас просто не выдержит.

А потом я ощутил, как на меня капнуло что-то тёплое, вязкое…

—Всё, это конец.

И в тот самый миг, когда всё уже почти закончилось, вдруг—

Грох.

—Танукичи, ну ты и растяпа! Если уж собрался спать, хотя бы сними эту записку, а то ведь опасно!

Щёлк. Включился свет, и от внезапной яркости у меня защипало в глазах.

—Аямэ-сэмпай!

Хоть я и не сразу разглядел лицо вошедшей, этот уверенный, звонкий голос я узнал мгновенно. Это была Аямэ. Не знаю почему, но от облегчения у меня даже глаза защипало, и, зовя её, я сам услышал, как у меня дрожит голос.

—И-и!

Я почувствовал, как женщина слетела с меня и торопливо прикрылась. И какой теперь смысл смущаться, извращенка ты такая?

—Что?! Танукичи, ты в порядке?! Это она, да? Сейчас я с ней разберусь… Фа… нет, не может быть?!

—И-и! А, ва-ва-ва!

Крик Аямэ, который явно не должен был звучать в этом мире, и милый, но совсем не милый визг второй стороны слились в совершенно безумную какофонию.

—Аямэ-сэмпай, что там происходит?!

Аямэ, в своём образе с косами и очками, застыла на месте, тупо уставившись куда-то мне за плечо.

Я тоже повернул голову.

—Что… а…

—Ах, как странно. Очень-очень странно. Я ведь просто растила любовь, а теперь, когда моя хорошая подруга меня увидела, мне так неловко… Хотя я же делала всё правильно, но всё равно странно… Теперь я понимаю, почему отец с матерью так неопределённо объясняли мне, что такое любовь…

И тут, ярко покраснев, с места вскочила не кто иная, как Анна-сэмпай.

Наспех натянув на себя своё чистое, милое белое платье, она закрыла лицо руками и бросилась к выходу.

—Стой, Анна! Что ты вообще здесь делаешь?!

—А, Аямэ, это не то, что ты думаешь. Просто сейчас я одновременно взволнована и смущена, так что не могу никому показаться…

—Я не об этом спрашиваю, стой, а-а-а?!

Аямэ попыталась перехватить Анну-сэмпай на бегу, но та одним движением сбила её с ног, и Аямэ шлёпнулась на пол.

А к тому времени Анна-сэмпай уже скрылась, оставив после себя одну лишь тишину.

…Нет-нет-нет. Что? Как? Быть такого не может, не может, не может. Нет, нет, абсолютно невозможно. Ха-ха.

Извращенка, которая на меня набросилась, — Анна-сэмпай? Та самая Анна-сэмпай, которой я восхищаюсь, такая чистая, правильная, светлая? Да она ни за что не позволила бы собственным желаниям взять над собой верх и кинуться на меня вот так. Значит, это сон. Точно сон. Если мне снится такой развратный кошмар, значит, я всё ещё слишком далёк от образа порядочного, зрелого человека. Ха-ха.

Я уже собирался сигануть в окно, лишь бы поскорее прервать этот сон, как вдруг—

—Вот оно!

Из шкафа с грохотом вылетела Отомэ-сэмпай.

—А-а, я поняла! Вот она — та самая Анна, которую я хотела увидеть!

С сияющими глазами Отомэ-сэмпай драматично схватила карандаш и раскрыла альбом. Но вместо того чтобы сразу рисовать, она только дрожала, не в силах начать.

—Ух… ух… хочу рисовать, хочу рисовать, хочу рисовать! Но… этот PM…

Отомэ-сэмпай с досадой посмотрела на своё запястье. Пробормотав что-то вроде «угх… угх…», она вдруг словно что-то придумала и сунула карандаш в рот.

И сжала зубами.

—Не стоит недооценивать челюсти и зубы, натренированные постоянной едой и выпивкой.

Она что, съесть его собралась? Нет, по атмосфере явно не то.

Откуда в этом маленьком теле вообще взялась такая взрывная энергия? Отомэ-сэмпай словно излучала напор, способный смести прочь всю прежнюю мрачную атмосферу, и начала рисовать, держа карандаш во рту.

Это уже было не рисование, а какая-то лепка. Конечно, непривычная к такому способу, Отомэ-сэмпай продвигалась медленно, но в каждый штрих вкладывала столько сил, будто выливала туда всю себя без остатка.

Вся в поту, она отбросила альбом и повалилась на пол.

—Ку… ку-хе-хе-хе… готово. Вот та Анна, которую я и хотела нарисовать. Через непристойность я наконец увидела человеческую сущность.

Не обращая внимания на Отомэ-сэмпай, которая тут же после этих слов отключилась, я, единственное чем ещё способный шевелить, повернул голову к альбому.

Аямэ, до этого стоявшая в прострации, тоже подошла и заглянула туда.

—Э-это…

По сравнению с этим все грязные книжки Аямэ меркли. На развороте была изображена слишком откровенная сцена полного слияния мужчины и женщины. Восторг на их лицах был передан так живо, что никакими словами это было не описать. Всё, что со мной только что произошло, и всё сексуальное знание, которое я успел подхватить от Аямэ, вступило у меня в голове в какую-то странную химическую реакцию и воплотилось в этой картине. В нормальном состоянии я бы отвёл взгляд от подобного, но сейчас просто не мог оторваться.

—Я сделала это, наконец сделала! Теперь остаётся вырезать из газет текст, наклеить подписи и запустить всё это в тираж! Идеально для распространения сексуальных знаний! У любого, кто это увидит, кровь закипит! А если люди узнают, что в лесу Яцуга есть ещё нечто подобное, они точно не останутся в стороне! Ахахаха!

Аямэ, прижимавшая альбом к себе как величайшее сокровище и хохотавшая в полном безумии, вдруг словно что-то вспомнила и повернулась ко мне.

—А, точно. Совсем про тебя забыла. Танукичи, ты как? Сейчас развяжу. Ну… насчёт Анны, конечно, всё очень печально, но—

—А? О чём ты вообще говоришь, Аямэ~? С чего это ты вдруг заговорила про Анну-сэмпай~?

—Ты что, совсем сбегаешь от реальности?! Приди в себя! Анна уже окончательно провалилась на тёмную сторону Закона о сохранении общественного порядка и нравственности… Э?!

И тут вдруг—

Лицо Аямэ стало ярко-красным, и, не успев ничего подумать, она вскинула ногу в сторону моего неподвижного тела.

—…А.

Её взгляд был прикован к одной вполне однозначной реакции моего тела, возникшей после того, как я увидел эту непристойную картину, нарисованную Отомэ-сэмпай.

—Нееееет!? Фу, как мерзко, как мерзко————!

В полной панике её нога молнией понеслась вниз.

Ну и ладно. Это же всего лишь сон. Во сне ведь не больно…

И на этом моё сознание погасло.

—Эм, Танукичи, насчёт вчерашнего… правда прости. Просто я впервые увидела такое вживую, вот и растерялась…

После уроков. Кадзё Аямэ первой пришла в комнату школьного совета и, едва завидев меня, сразу очень вежливо извинилась.

—А? Вчерашнего вечера? Ты о чём вообще?

—Ты до сих пор отказываешься принимать реальность?!

Голос Аямэ сразу стал резким. Да о чём она вообще? Всё, что было вчера, — просто сон. Хотя почему-то внизу у меня до сих пор неприятно ныло. Странно. Хе-хе.

—Ой, а вы сегодня рано.

—「!」—

С привычной мягкой улыбкой в комнату школьного совета вошла Анна Нисикиномия.

А? Странно… Почему меня мгновенно бросило в пот? Ведь вчера же был просто сон, да?..

Мы с Аямэ сидели как на иголках, не произнося ни слова.

Тем временем Анна чуть склонила голову набок и спросила:

—Что с вами обоими?

А потом, всё с той же светлой улыбкой, добавила:

—А, кстати. Сегодня я испекла всем печенье.

Она достала из сумки три маленьких милых пакетика.

—Это для Аямэ, это для Окумы-куна, а это для Горики-сэмпая.

Глядя на её весёлую улыбку, я прошептал Аямэ:

—Вот видишь? Она ведёт себя совершенно нормально. Ничего странного.

—Не торопись с выводами… Что-то тут не так. Она и раньше с тобой была колючей, но после одной только ночи…

—Что такое? Вам не нравится?..

Услышав в голосе Анны лёгкую обиду, мы с Аямэ поспешно открыли пакетики.

—М-м. Печенье у Анны, как всегда, очень вкусное. Почти как магазинное.

Аямэ мгновенно высказалась, а я в это время уже дожёвывал печенье, которое машинально успел сунуть в рот.

…Как бы сказать. Вкусное, да. Но вместе с тем в нём ощущалось что-то странное. Пока я пытался понять, что именно, Анна украдкой, смущённо взглянула на меня.

—Окума-кун, ну как? Чувствуется вкус любви, с которой я испекла это печенье?

Я чуть не выплюнул всё обратно.

—Анна!? Ты это сейчас о чём вообще?!

Аямэ в своём режиме «косички и очки» в панике повысила голос. Я же, наоборот, застыл как каменный. Анна всё в той же застенчивой позе медленно принялась объяснять, как появились эти печенья.

—В последнее время, стоит мне только подумать об Окуме-куне, как у меня начинает колотиться сердце, а всё тело разгорается. Вчера моя любовь к Окуме-куну наконец достигла предела, и я заметила, что эта любовь превратилась в жидкость, вытекающую из моего тела. Поэтому я назвала её «любовным нектаром». Я захотела, чтобы Окума-кун попробовал мою любовь на вкус, и добавила его в печенье.

—Нееееет!! Аямээээээ————!

Я тут же перестал жевать, подхватил рухнувшую в обморок Аямэ и забился с ней в угол комнаты школьного совета, зажимая уши и вопя во всё горло.

Хватит говорить! Больше не могу! Это уже за пределами возможного! Всему есть предел!

Почему?! Почему всё обернулось именно так?! Это же академия Токиока, одна из лучших и самых дисциплинированных школ страны! А она — самая прекрасная и порядочная девушка здесь, та самая Анна Нисикиномия, которой я всегда восхищался!

Почему такой человек вдруг набрасывается на меня словно зверь и кормит печеньем с этим самым «любовным нектаром»?! Да это безумие!

—П-плохо… Очень плохо… Она не различает романтические чувства и сопровождающее их влечение. Если в подростковом возрасте человек влюбится, вообще ничего не зная о сексе, это может вылиться вот в такое… Честно говоря, даже я такого не ожидала…

Очнувшаяся Аямэ простонала так, будто из неё вырывался предсмертный хрип.

—И что теперь делать?! А, точно! Раз Отомэ-сэмпай уже пробудилась как художница, если так же просветить Анну насчёт секса, то, наверное, можно будет остановить это безумие!

—Ты дура?! А если она спросит, откуда ты вообще всё это знаешь? Нам тогда конец! Даже если я попробую подойти к ней как Блю Сноу, Анна без колебаний меня арестует. Никакого шанса чему-то её научить нет… Иными словами, я бессильна! …Кстати, слушай.

В этот момент Аямэ подозрительно сощурилась. Плохой знак.

—Танукичи, ты ведь любишь Анну? Отличная же выходит пара. Если я уйду и задержу где-нибудь Горики-сэмпая, то дальше можешь делать с ней что хочешь, разве нет?

—…Анна, которой я восхищаюсь, — это чистая и прекрасная Анна-сэмпай! Даже ты понимаешь, что то, что творится сейчас, совсем не похоже на чистоту, так ведь?!

—Хм… Ну, в этом ты, пожалуй, прав. Но тогда разве решение не простое? Просто скажи Анне, что не станешь с ней встречаться, если она и дальше будет вести себя так бесстыдно. Тогда она поймёт, что это «неправильно», верно?

—…

Я молча повернул голову и посмотрел на Анну, которая с недоумением наблюдала за нами. Через несколько секунд она заметила мой взгляд и в ответ смущённо, мягко улыбнулась. Такая милая.

—Я… я не могу… В моём сердце Анна-сэмпай до сих пор остаётся идеалом! И теперь я должен собственными руками вложить в кого-то вроде неё всю ту грязную информацию, что зарыта глубоко во мне…!

—Хватит уже мяться! В женщин по природе вещей вообще постоянно должно что-то входить и выходить, так что не заморачивайся!

—Следи за языком, дура!

—Похоже, вы двое неплохо ладите.

—「А?..」—

Видимо, Анне надоело смотреть, как мы с Аямэ перешёптываемся, и она мягко положила руки нам на плечи.

—Кстати, вчера, когда мы с Окумой-куном создавали любовь—

[Нет, никакую любовь мы не создавали.]

—внезапно пришла Аямэ. Я уже плохо помню, но, кажется, ты тогда назвала его по имени без фамилии.

—Д-да, Анна. Я просто была у Окумы-куна дома по делу. Он переживал, что ты можешь его ненавидеть. И я совершенно точно не называла его по имени. Тебе просто показалось.

Аямэ, прижатая к собственной шее раскрытыми ножницами, сбивчиво оправдывалась, не выходя из образа примерной девочки с косичками и очками. Анна улыбнулась:

—А, вот как.

И убрала ножницы.

—В тот момент, когда я приближалась к Окуме-куну, мне казалось, что всё моё тело вот-вот взорвётся от жара, поэтому я решила сдерживаться до тех пор, пока он не примет мои чувства. Если я тебя тогда поранила — прости. Но теперь мне уже нет нужды сдерживаться, так что больше такого не будет. Хе-хе. Аямэ, раз вопрос решён, ты ведь больше не будешь приходить к Окуме-куну домой, правда?

На лице Анны сияла та же улыбка, что и прошлой ночью. Аямэ тут же закивала:

—Д-да, конечно.

—А, Аямэ. Мне правда очень жаль, что я вдруг приставила к тебе ножницы. Но иначе было нельзя. Руки сами собой зашевелились. Всё потому, что это любовь.

А-а-а-а-а-а-а.

—Кстати, Окума-кун, тебе что, не понравилось печенье, которое я испекла?

И только тут я вспомнил, что застыл с первым печеньем во рту ещё несколько минут назад.

—А-ха-ха, Анна-сэмпай, да ты что, конечно вкусно! Это ведь печенье, которое ты сама для меня приготовила, так что оно просто замечательное! Я… э-э… всё доем, ха-ха…

—Подожди, Тану… Окума, нет!? Это тебе не те блюда из серии «съешь всё, раз ты мужик»! Тут совсем другой уровень!

—Но… это же печенье, которое Анна-сэмпай сделала специально для меня… кхе-кхе…

Я уже почти начал впадать в тупое самоуговаривание, как вдруг—

—Извините, что опоздал.

В комнату вошёл Горики-сэмпай, и опасная атмосфера сразу рассеялась. Слава богу за это его удушающее лицо.

Анна тут же сказала:

—Горики-сэмпай, я испекла печенье, обязательно попробуйте.

—Ну а теперь давайте начинать сегодняшнее собрание.

И как ни в чём не бывало принялась за работу.

Мы с Аямэ тоже сделали вид, будто только что ничего не произошло — вернее, очень хотели так сделать, — уселись по местам и торопливо запихнули печенье в сумки.

И когда Анна проходила у меня за спиной, мне в ухо шепнул её тихий голос, а влажное тёплое дыхание скользнуло по коже.

—Я обязательно найду другую возможность продолжить то, что мы начали вчера.

Если я сейчас признаюсь, что записка была поддельной, меня убьют?

—В общем, Танукичи. Старайся как можно реже оставаться один. И не забывай запирать двери и окна. Пожалуйста, запомни эти две вещи. Хотя Анна и не осознаёт, что уже давно перешла границу нормального, к счастью или несчастью, она всё же понимает, что подобное нельзя делать открыто. Так что шанс того, что она снова внезапно на тебя набросится, должен уменьшиться. А если я замечу, что Анна опять что-то замышляет, сразу подам тебе сигнал бедствия, так что не переживай.

—…Спасибо.

Мы сидели в привычной отдельной кабинке кафе. Пока Отомэ-сэмпай рядом с нами с увлечением что-то вырезала и дорабатывала, мы с Аямэ обсуждали, что делать дальше.

Какое-то время нам придётся быть готовыми в любой момент тиражировать и прятать непристойные иллюстрации, которые Отомэ-сэмпай теперь может выдавать без предупреждения. Тем более что Анна сама встала во главе травли и обысков — а в такой ситуации особо не развернёшься.

Аямэ были нужны силы на подготовку к кампании со сбором подписей, так что обязанность прятать всю свежую «продукцию» фактически ложилась на меня.

—Ну… Танукичи. Не унывай. Идеалы и восхищение противоположным полом рано или поздно всё равно рушатся.

—Не так уж часто они рушатся с такой чудовищной высоты.

—…Прости.

Аямэ, которую тоже здорово выбило из колеи внезапное превращение Анны, неловко замолчала.

—Ну, в любом случае! Не будем на этом зацикливаться!

В какой-то момент она нарочно заговорила громче, будто пытаясь разогнать тягостное настроение. Выпятив грудь, она бодро заявила:

—Пусть мы и потеряли много важного, зато теперь у нас появился способ распространять знания о сексе! До конца отсчёта осталось две недели, так что давайте все выложимся!

—Мм—

Отомэ-сэмпай, до этого грызшая карандаш, вдруг вставила:

—А, точно. Совсем забыла.

Потом выплюнула порядком размокший карандаш, порылась в своих вещах и протянула мне один лист.

—Я же обещала что-нибудь тебе нарисовать, если мы переживём тяжёлые времена. Держи. Это шедевр, в который я вложила душу. Благодари меня.

Ах да. Точно. Я ведь просил у Отомэ-сэмпай красивую и здоровую картину. Теперь, когда мой образ Анны-сэмпай разлетелся вдребезги, эта работа должна была стать единственной опорой для моего сердца—

—Ну как? Шедевр же, правда?

С гордой улыбкой Отомэ-сэмпай протянула мне рисунок, на котором Анна-сэмпай с обольстительной улыбкой набрасывалась на меня.

—А-а-а! Танукичи, держись!

Я слышал, как Аямэ в панике треснула Отомэ-сэмпай по голове.

Хватит. С меня довольно.

Как бы сильно ни изменилась теперь Анна-сэмпай, образ той «идеальной сэмпай» уже слишком глубоко отпечатался у меня в глазах.

●

После уроков, за зданием старшей школы академии Токиока. В тихом месте, куда доносились лишь отдалённые крики с клубных площадок, друг напротив друга стояли две девушки.

—Наконец-то у меня появилась возможность поговорить с тобой как следует.

—О? А ты кто такая…?

Президент школьного совета, только что закончившая конфискацию вещей при осмотре сумок, обернулась. Собранные непристойные иллюстрации она как раз собиралась отправить в мусоросжигатель.

—Мы ещё не знакомы. Я Хёка Фува, председатель химического клуба, чью комнату на днях без предупреждения перевернули вверх дном.

На бесстрастное, но с явной колкостью представление Хёки Анна лишь улыбнулась:

—А, вот как.

—Похоже, ты сейчас занята усиленной зачисткой непристойных материалов, так что спрошу прямо. Почему в последнее время ты вдруг так ужесточила репрессии?

Как ни иронично, даже понимая, что, скорее всего, толку не будет, Хёка всё равно не удержалась и бросила этот прямой вопрос.

Начиная с принудительной дезинфекции химкабинета, школьный совет в последние дни развязал целую серию крайне жёстких рейдов против непристойных материалов. Каждый день после уроков проводились проверки сумок — причём не ограничивались только ими: нескольких учеников вдобавок случайно выбирали и обыскивали ещё тщательнее. Хёка, как один из главных объектов подозрений, почти каждый раз попадала под эти проверки, так что уже около недели не могла уносить домой всё более содержательные непристойные иллюстрации, которые специально делала Блю Сноу.

Хёка уставилась на президента школьного совета своими холодными, безжизненными глазами.

Та почему-то вдруг залилась краской, неловко заёрзала и приглушённо ответила:

—Какой прямой вопрос. Причина того, что я стала действовать строже… на самом деле в том, чтобы обрести более сильную любовь. …Ах, вслух всё ещё неловко это говорить.

—…А? …Любовь?

—А? Ты разве не знаешь? Если неуклонно держаться того, что правильно, можно получить любовь других, ведь так?

В этот момент Хёка поняла, что здесь что-то не так. Между ней и стоящей перед ней девушкой была принципиальная, роковая разница.

—Лучшие оценки. Лучшие спортивные результаты. Награды. Совершенная речь, поведение и нравы. И вдобавок твёрдая, непреклонная позиция против абсолютного зла в виде непристойных материалов.

Накапливая в себе такую «праведность», можно получать любовь окружающих, — объясняла президент школьного совета.

Хёка не понимала этого вообще, но всё же заставила себя проглотить эту изломанную логику и переспросила:

—То есть причина, по которой ты в последнее время усилила свои действия, в том, что ты хочешь завоевать чью-то любовь?

—Да! Именно!

Президент школьного совета внезапно подалась вперёд и схватила Хёку за руки, заставив ту слегка отшатнуться.

—Хотя мы и так уже связаны любовью, мне кажется, что наши сердца понемногу отдаляются. Наверное, моей праведности пока ещё недостаточно, поэтому именно сейчас я должна стараться ещё усерднее.

Это… безумие. Хёка стряхнула её руки.

—Я вообще ничего не понимаю. То есть ради собственного эгоизма ты развязала все эти нелепые репрессии? Самовольно уничтожила мою Мушку, запретила выносить непристойные иллюстрации домой и устроила всё остальное. Как хоть что-то из этого может быть правильным?

Наконец собрав воедино всю картину, Хёка произнесла это в упор, но Анна и глазом не моргнула.

—О чём ты вообще говоришь? Борьба с непристойными материалами — это ведь по самой своей сути праведное дело. И—

Президент школьного совета улыбнулась — чисто, как ангел. Ни малейшего сомнения ни во взгляде, ни в голосе.

—Мир утверждает, что любовь — это справедливость. А значит, всё, что рождается из любви, тоже справедливо. А раз это справедливо, то я непременно смогу получить ещё больше любви от того человека.

—…

Эту девушку уже не спасти. Мы просто говорим на разных языках.

Изначально Хёка планировала хотя бы попробовать договориться напрямую и смягчить репрессии, но невинная улыбка президента школьного совета мгновенно дала понять: никакого пространства для переговоров тут не существует и никогда не существовало.

—Ой, уже так поздно. Мне ещё нужно закончить руководство по проверкам сумок.

Анна забросила непристойные иллюстрации в мусоросжигатель и уже собиралась спешно вернуться в здание школы, когда Хёка задала ей последний вопрос.

—Что ты собираешься сделать, когда в следующий раз встретишься с Блю Сноу?

Президент школьного совета остановилась, обернулась и просияла такой радостной улыбкой, будто её осветило солнце.

—Если мне удастся арестовать этого самого отвратительного человека, то я непременно стану для него самой любимой.

Её выражение лица, полное предвкушения, было таким невинным и милым, будто перед Хёкой стоял ребёнок.

—…Похоже, мне всё-таки придётся участвовать в рейде на лес Яцуга.

Глядя вслед удаляющейся фигуре президента школьного совета, Хёка тихо пробормотала себе под нос.