Третий день отступления тянулся, как один бесконечный, сухой и серый отрезок времени.

Граница между землями Лесного народа и королевством гномов была уже близко — это чувствовалось не по вехам и не по знакам (их давно смяли сапогами и колёсами), а по самому рельефу. Лес редел, уступая место каменным изломам, где корни цеплялись за склоны, как пальцы за край пропасти. Дальше начинались горные подступы, где дорога становилась уже, жёстче, и где даже погоня теряла скорость — но до этой полосы нужно было ещё дожить.

Армия гномов и остатки орденских отрядов Империи шли не стройной колонной, как несколько дней назад, а рваными потоками. Где-то впереди кричали команды, где-то их уже не кричали вовсе. Сзади, вдалеке, ещё поднимались редкие столбы дыма — не от пожаров, а от того, что люди и гномы уничтожали собственные машины и собственную силу.

Магические пушки, которые вчера были гордостью и опорой, сегодня превращали в лом. Их ломали торопливо, с яростью, будто мстили им за то, что они не спасли. Срывали крепления, разбивали стволы, выбивали сердечники, пока рунические линии не гасли. Големов, которых не могли увести, добивали сами: крошили конечности, раскалывали грудные плиты, добирались до ядра — и разрушали его уже без жалости, чтобы никто не смог поднять эту сталь против них.

Даже ядра — самое дорогое, самое “живое” в големе — не пытались прятать. Их уничтожали первыми. Один удар, второй, третий — пока свет внутри не мерк и не превращался в грязный, пустой осколок.

Небесные рыцари исчезли так же внезапно, как появились. Они договорились с теми, кто пришёл на помощь Лесному народу — с монстрами Лунного легиона — и ушли, оставив поле боя и его последствия тем, кто ещё мог идти. И это исчезновение было хуже, чем поражение.

Потому что когда исчезает последняя сила, которая хотя бы сдерживает, мир становится очень простым.

Лесной народ не стал устраивать торжественного преследования всей армией. Их войска действовали иначе — быстро, избирательно, хищно. Они не пытались догнать всех. Они “вырезали” тех, кто отстал.

То там, то здесь из-под деревьев выходили отряды друидов со зверями. Не стаи в привычном смысле — дисциплинированные группы, где каждый зверь понимал свою роль. Волки и лисы с умными, тяжёлыми глазами. Крупные звери, похожие на медведей, только с непривычно длинными лапами и слишком точными, почти человеческими движениями. Они шли рядом с полулюдьми, слушались жестов, не лаяли, не рычали зря — работали.

Иногда из глубины леса поднимались энты. Не те сказочные исполины, которые медленно разговаривают и думают столетиями. Эти были боевыми. Их стволы покрывали шрамы, их ветви были обломаны и заново “заколочены” живой древесиной. Они двигались тяжело, но уверенно, как осадные машины, которым не нужен металл.

И именно они добивали тех, кто пытался “остановиться на час”.

На третий день отступления многие уже не выдерживали. Усталость ломала даже сильных — не в бою, а в дороге. Кто-то садился прямо на камни, уверяя, что “пять минут, и снова встану”. Кто-то опускал оружие и смотрел в одну точку, как будто пытался перестать быть частью происходящего. Кто-то уговаривал других: “Если сейчас не передохнём, упадём все”.

Дейма не спорила — не было смысла. Она просто продолжала идти.

Её отряд с самого начала оказался в более выгодном положении: они были в резерве, когда начался переворот боя, и отступили раньше, чем основной фронт превратился в давку и бегство. Поэтому у них оставались ноги, дыхание, порядок — пусть и на тонкой грани.

Они уходили быстро, почти молча. Разговоры, которые обычно поддерживают шаг, исчезли ещё вчера. Слова стали слишком тяжёлыми. Вместо них — короткие сигналы, жесты, взгляды.

Когда первые стрелы вонзились в землю рядом, никто не закричал. Никто не “удивился”. Все просто сделали то, что делали с самого начала этих трёх суток: остановились, повернулись, подняли оружие.

Из леса вышли друиды.

Их было больше, чем людей вокруг Деймы. Не так, чтобы “море”, но достаточно, чтобы это стало ясно сразу: если начнётся бой — это будет бой на истощение, а истощения у них уже не было. Впереди, чуть сбоку, показались звери. Справа — два энта. Они шагнули из-за деревьев так, будто само пространство уступило им место.

Дейма увидела, как один из её товарищей машинально сглотнул. Другой тихо выругался, но скорее от бессилия, чем от злости.

Они пытались отбиваться.

Рыцари и оруженосцы выстроились плотнее, прикрыли тех, кто слабее. Несколько раз ударили почти синхронно, стараясь проредить зверей и не дать друидам взять дистанцию. Но лесные не бросались в лоб. Они не “ломали” строй — они обтекали его, связывали, отрезали, уводили внимание. Стрелы били не в броню — в суставы, в ремни, в ладони. Звери хватали за руки, за ноги, сбивали на землю и тут же отступали, не рискуя под прямым клинком.

А энты…

Энты делали самое страшное: они не спешили. Они просто подходили ближе.

В один момент Дейма поняла, что их берут не для того, чтобы убить здесь. Их ловят.

Короткая схватка захлебнулась. Кто-то из её отряда хотел рвануть в сторону границы, но там уже стояли двое друидов, спокойные, как стражи. Их взгляды не обещали ни милости, ни ненависти — только уверенность.

И тогда отряд Деймы сделал то, что делают те, кто ещё помнит цену жизни, и кто не хочет умереть впустую.

Они сдались.

Оружие положили на землю медленно, без резких движений. Доспехи звякнули глухо. Руки поднялись.

Лесные подошли ближе. Верёвки легли на запястья туго и умело. Узлы вязали так, как вяжут не разбойники, а те, у кого это — ремесло, отточенное в десятках войн. Некоторых связали парами, чтобы не могли ни бежать, ни драться. Кому-то накинули петлю на локти, чтобы плечи тянуло назад, а боль сама отучала от попыток “поиграть в героя”.

Дейму связали так же, как остальных — без особого внимания и без особого снисхождения. Это было почти унизительно: никакого “узнали”, никакого “особенная”. Просто пленница.

Они двинулись назад — туда, где стоял военный лагерь армии Лесного народа.

Шли молча. Лесные шли рядом, звери — по краям, энты — в стороне, как тени больших деревьев, которые вдруг научились ходить.

И с каждым шагом Дейма всё яснее чувствовала: впереди будет не просто “плен”. Впереди будет разговор. Допрос. Выбор.

И, возможно, что-то куда хуже — потому что в этой войне их не воспринимали как равных противников.

Их воспринимали как нарушителей, которых поймали на своей земле.