1709 год – Поздняя осень.

Лотто Валентино – Перед театром.

— Это невероятно, Жан. Ваша пьеса обрела необычайный успех.

Даже на сильном ветру люди храбро противостояли холоду, выстроившись перед театром.

Лабро взглянул на очередь, делая комплимент своему компаньону.

— Нет… Не то чтобы эта пьеса была лишь моим творением.

— Дело не в этом. Ваша страсть подарила правде жизнь и всколыхнула людские сердца.

Жан скромничал, но Лабро поднял взгляд к небесам, словно он был искренне тронут.

— Я не верю, что этого достаточно, чтобы искупить то, что я сделал, но… Я лишь могу надеяться, что я в некотором роде смогу облегчить прошлое этого бедного мальчика и успокоить сердца всех, кто страдал из-за охоты на ведьм.

— Хотя я бы сказал, что мы обязательно привлечём внимание церкви.

— Да, и вы подарили эту пьесу миру даже несмотря на то, что были осведомлены о рисках. Вы должны гордиться этим. Я говорю это совершенно искренне… Эти слова не могут выразить мою признательность.

— Ох, прекратите. В этом нет ничего такого. Дело в деньгах… Я написал её только ради денег.

Но несмотря на свои протесты, в тайне Жан почувствовал удовлетворение, исполнив свою миссию.

Пьеса была невероятно популярна, и было решено, что первое выступление его следующей пьесы пройдёт прямо здесь, в театре Лотто Валентино. Он уже практически закончил сценарий: сейчас ему нужно было придумать лишь самую последнюю часть.

Одна только концовка… лишь она осталась его воображению.

Жан-Пьер Аккардо.

Его текущая пьеса была основана на фактах, равно как и та, что он писал в настоящий момент.

Однако он колебался, дописывая финальную часть, и связано это было не с недостатком идей.

Он не мог закончить пьесы из-за неуверенности, охватившей его сердце.

— Послушай, Лабро.

— Что такое?

— По поводу нового произведения, которое я пишу… Ты уверен, что нормально будет показывать её в этом городе?

— …

Лабро ничего не ответил, и Жан запнулся.

— Я, эм, я имею в виду… Возможно, я не должен говорить… Ух, ну… Я не против того, чтобы позлить этого лорда-бабника, и я сомневаюсь, что он достаточно беспечен, чтобы попробовать предпринять что-то, но… Если я поведаю об этих событиях, разве это не поставит под угрозу твою позицию?

— Всё хорошо. Я не рассказал никому, кроме вас, что я знаю о том… что произошло. Я не говорил даже покровителям нашей мастерской. Одно время я верил, что я должен забрать эти знания с собой в могилу, но… Я не могу позволить этому продолжать отбрасывать тень на этот город.

Вновь Лабро поведал ему настоящую историю, на которой была основана новая пьеса, но выражение лица Лабро было мрачным, словно данный инцидент заставил и его сделать сложной выбор.

— Кроме того, если кто-то вовлечённый… Если сам преступник всё ещё здесь, в городе… Я буду надеяться, что это приведёт к признанию. И отпущению грехов.

— Но… Ну, на самом деле, я думал, что хотел бы, чтобы преступник в конце вышел сухим из воды.

— Если это то, чего вы желаете, я не буду винить вас. Если слухи о вашей новой работе распространятся, и виновная сторона всё равно откажется столкнуться с правосудием… Возможность сбежать всё ещё может быть предоставлена.

— Вот как? – всё ещё казалось, что Жан не был склонен к этому, и Лабро кивнул ему, мягко улыбаясь.

— Да. Ваш талант заключается в том, чтобы доставлять слова, что могут помочь. Изречения поэта могут служить и как оружие, и как лекарство. Ваши работы содержат силу, что может изменить мир, я уверен в этом. Я убедился в этом, когда увидел надежду в глазах людей, выстроившихся перед театром.

Слушая Лабро, Жан снова перевёл свой взгляд на очередь.

«Помощь», хм-м…

Я пишу только лишь ради собственного блага.

Я ужасный лицемер, не так ли?

Даже пока он тихо высмеивал себя… на его лице виднелась улыбка.

Казалось, словно он верил, что ему достаточно назвать себя лицемером, чтобы удовлетворить свои муки совести.

⇔

Конец 1709 года.

Холмы возле Лотто Валентино.

С моря дул холодный ветер, и шёпот мёртвой травы на холме звучал несколько одиноко.

Стоя на вершине холма, Эльмер уловил чьё-то присутствие позади себя и обернулся. Юноша улыбнулся.

— Привет. Ты опоздала, Ники.

— Ты просто пришёл слишком рано, и ты знаешь это, – пробормотала девушка, вздохнув.

Эльмер слегка смущённо улыбнулся.

— Может и так.

Эти двое были молоды, в том самом романтическом возрасте, но они вовсе не казались парой возлюбленных, задумчиво смотрящих на открывающийся вид. Выражение лица Ники оставалось холодным, когда она заговорила с Эльмером.

— Так ни Моника, ни Хьюи ещё не вернулись в библиотеку?

— Не-а.

— …Но прошло уже несколько месяцев.

— Ага, – лениво отозвался Эльмер, но в его улыбке виднелась капля одиночества.

Эльмер и Ники встретились во время определённого инцидента несколькими годами ранее.

Ники временно покидала город, но затем вернулась по воле судьбы, или так она говорила. В настоящее время она работала в одной библиотеке, использующейся алхимиками, как служанка. Девушка сказала, что они переехали в этот район примерно полгода назад из другого города.

И затем… через неделю после того, как она воссоединилась с Эльмером, словно взамен, парень и девушка исчезли из поля зрения жителей города.

Хьюи и Моника.

Прежде, чем они вдвоём пошли в театр, Эльмер и обитатели библиотеки безжалостно дразнили их.

Однако пара не пришла в библиотеку на следующий день, как и в какой бы то ни было день после этого.

Что вообще могло случиться?

Последовал широкий спектр разных реакций: от людей, которые беспокоились, что могло случиться нечто ужасное, до других, кто шептался, что они, должно быть, тайком сбежали. Тем не менее после того, как прошло больше месяца без каких-либо новостей, пара начала потихоньку исчезать из их воспоминаний… И теперь, когда прошло уже несколько месяцев, больше никто не упоминал их.

— Беспокоишься? – спросил Эльмер. – Я думал, что дело может быть в этом.

Ники слегка кивнула.

— Мне не удалось особо много поговорить с этими двумя, но… Однажды они спасли меня, в конце концов. И кроме того…

— Кроме того?

— Я тоже часть Изготовителей Масок.

Однажды Ники было уготовано умереть в этом городе.

Её жизнь предоставила ей лишь два варианта: позволить кому-то другому оборвать её жизнь или же оборвать её самой.

Однако в ходе двух столкновений с Изготовителем Масок её судьба переплелась с судьбами других, даровав новый выбор.

После она на некоторое время покинула этот город, говоря, что ей нужно найти своё собственное место, где можно было бы умереть.

— Также прошёл уже месяц с нашей последней встречи. Как продвигаются поиски? Ты нашла место, где бы ты могла умереть с улыбкой?

— Я не знаю.

Слова Эльмера заставили Ники вспомнить своё прошлое.

После того, как она села на повозку, направляющуюся в соседний город, она рассматривала вариант просто идти так далеко, как ноги унесут её, а затем умереть в грязи и агонии.

Однако она уснула на этой повозке, и когда она открыла свои глаза… повозка подъехала к мастерской группы алхимиков.

У неё не ушло много времени на то, чтобы узнать, что эта самая мастерская создала изначальную версию «наркотика», который изменил город Лотто Валентино и её собственную жизнь. По её мнению, сделанного не воротишь, и они не совершили никаких преступлений напрямую. Её сердце только было спасено встречей с Эльмером и остальными, и она не желала нести какие-то обиды. Она лишь придержала свой язык и стала покидать мастерскую.

Но кто-то удержал её…

Ученик алхимика, живущий там – человек по имени Фермет.

«Ты ищешь место, где могла бы умереть? Это не то, чего стоит искать. Ты прибудешь туда сама по себе, после того как проживёшь свою жизнь. Я думаю, что сможешь ли ты улыбнуться тогда или нет, зависит от природы твоей жизни».

Он был странным человеком.

Она не намеревалась рассказывать ему о себе: слова просто начали литься из неё. Ники ощущала странного рода утешение от этого человека, и девушка открылась ему практически вопреки себе.

Фермет нежно улыбнулся ей.

«Некоторое время назад мой учитель погиб в несчастном случае, оставив Чеса. Мне правда жаль его. Мне кажется, мы можем оплатить тебе достойную зарплату из резервов мастерской. Заменишь ли ты старшую сестру для него? Конечно, я знаю, что это не та вещь, которую можно купить за деньги. Но… у тебя глаза той, кто принял смерть, и я бы хотел, чтобы ты послужила проводницей маленькому Чесу».

— И Фермет, и Бегг очень хорошие люди. По крайней мере, достаточно хорошие, чтобы я хотела работать на них по собственной воле.

— Ясно. И ты также служишь как шпионка.

— Если честно, меня не особо волнует эта работа, но… У меня нет выбора.

В настоящий момент, пока она помогала в мастерской, девушка также действовала как посыльная между ней и людьми дома Дорментайре.

По-видимому, мастерскую, управляемую коллегами Фермета, финансировали многие дворяне. И, в то время как их главной поддержкой в этом городе была семья Аваро, их величайшим покровителем в целом был дом Дорментайре.

— Похоже, синьор Фермет проверяет всё необычное, что случается в Лотто Валентино, и докладывает об этом. Иногда они также поручают мне доставлять письма. Я не особо умею читать, так что я не знаю, что в них написано.

В детстве ей этого не позволялось. Девушка слегка сощурила свои глаза, прежде чем продолжить.

— Ну, я более чем счастлива помогать другим узнавать больше обо всём, что не так с этим местом, но… Я не хочу, чтобы меня в самом деле вовлекали в происходящее здесь. Вот почему меня не волнует эта работа.

— Ох…

— Ох, не пойми меня неправильно. С тобой весело болтать, Эльмер, и я знаю, что тут также живут и хорошие люди, вроде графа Эсперансы.

Эльмер опустил глаза, извиняясь, а девушка обнадёживающе улыбнулась… Но капля одиночества вскоре проникла в эту улыбку, и она пробормотала практически себе под нос.

— Правда… мне интересно, куда ушли эти двое. Моника и Хьюи.

Затем она снова развернулась, чтобы посмотреть на Эльмера.

— Я могу ошибаться, но… Эльмер, ты знаешь, где эти двое, не так ли?

Это был весьма откровенный вопрос.

И ответ Эльмера был таким же.

— Да, конечно, я знаю.

Ники раздражённо вздохнула и потрясла головой.

— Но ты не можешь никому рассказать, где они. Так?

— Угу, я обещал.

— И всё же я правда считаю, что они оставались в одном месте слишком уж долго. И физически, и эмоционально. Они не должны скрываться вечно.

⇔

Этой ночью – Где-то в городе.

— И затем я сказал Ники: «Ну же, улыбайся больше», но она ни разу не улыбнулась мне. Думаю, мне нужно больше практиковаться.

— Ты считаешь, что практика повысит твои шансы?

В комнате два молодых человека беседовали при свечах.

У одного из них, – Эльмера, – на лице виднелась его обычная улыбка, в то время как другой, – Хьюи, – оставался совершенно безэмоционален.

Ранее он бы, скорее всего, высказал свой подкол с кривой усмешкой. Но в этот момент на его лице не было даже проблеска эмоций. Это не особо отличалось от маски, с которой он возился в своих руках.

Эльмер заговорил с ним так же, как и всегда, словно он вёл светскую беседу.

— Так что насчёт этого? Ты всё ещё не хочешь видеть Мони-мони?

— …Нет.

— Ну, ты всё ещё играешь теневого кукловода с горожанами как Изготовитель Масок, так что твоё сердце ещё не полностью сломлено. Это хорошо, – заметил Эльмер, но ответ Хьюи был практически скорее для него же самого, чем для его друга.

— …Я практически жалею, что так оно и есть.

⇔

Несколько месяцев назад он пошёл посмотреть пьесу.

Моника пригласила его на выступление, которое было поставлено определённой труппой.

Драматургом был Жан-Пьер Аккардо – городской поэт… И Хьюи, и Моника знали эту историю.

Однако они поняли, что знали её только после того, как занавес поднялся.

Для Хьюи это были личные воспоминания прошлого.

Для Моники это был секрет, которым Хьюи однажды поделился с ней.

Не прошло и двадцати минут с начала пьесы, как Хьюи осознал, что она была основана на его собственной жизни… в то время как Моника, по-видимому, пришла к такому же заключению примерно в то же время. На полпути она начала дрожать и время от времени поглядывать на Хьюи.

В свою очередь, он совершенно никак не реагировал.

Его лицо не выразило ни капли эмоций, и он ни разу не взглянул на Монику.

Он не делал ничего, кроме того, что внимательно наблюдал за тем, как его собственное прошлое воспроизводили на сцене.

Даже после того, как пьеса закончилась, Хьюи не произнёс ни слова.

Он даже не попытался взглянуть на Монику.

Позади себя он слышал голос, близкий к слезам.

— Нет… Это не то, чем кажется. Это не так, Хьюи… Хьюи…

Может, она уже плакала, а может и нет. Юноша не обернулся, чтобы проверить.

Хьюи ушёл, не дав ни единого ответа…

…И на следующий же день он прекратил приходить в библиотеку.

Таким же образом…из города исчезла и Моника.

⇔

— Если ты говоришь, что, сломавшись, ты сможешь улыбнуться от всего сердца, я могу помочь тебе с этим. Так или иначе… Если бы Мони-мони хотела увидеться с тобой, она бы, наверное, уже пришла сюда. Значит ли это, что ни у кого из вас не хватает смелости столкнуться друг с другом?

— …

— Не то чтобы ты больше никогда не хочешь видеться с ней, верно? – весело пробормотал Эльмер, но Хьюи держал свой рот на замке.

Он скрылся в одной из мастерских Изготовителей Масок, но мастерская не была лишь его секретом. Эльмер и Моника разделяли его тайну, и они знали об этом месте.

На самом деле, Эльмер показался вскоре после того, как Хьюи пришёл в укрытие, но…

— Ты хочешь, чтобы она пришла, не так ли, Хьюи? – Эльмер поднял одну из золотых монет со стола и подкинул её в воздух. – Послушай, я тоже сходил посмотреть эту пьесу. Финальное выступление было три дня назад, но я попросил Сперана и смог заполучить билеты в последнюю минуту. Вчера они начали новую.

— …Ясно.

— Профессор Далтон не рассказал мне всего, но я уже знал. Эта история была основана на твоём прошлом, не так ли?

— …Верно. Я никогда не рассказывал тебе об этом. Они отыгрывали детали, которых не знал даже Далтон… Детали, которые знала только Моника. Всё до мельчайших подробностей, – Хьюи говорил спокойно, словно какая-то марионетка.

Эльмер наконец прекратил подкидывать и ловить монетку и хлопнул ей по столу.

— Так ты подозреваешь Монику? – спросил он. – Ты задаёшься вопросом, взяла ли она секрет, который разделяли лишь вы двое, и разболтала его драматургу. Затем она позвала тебя посмотреть пьесу и ткнула тебе этим в лицо.

— …

Выражение лица парня слегка скривилось.

Казалось, словно он отчаянно подавлял некую эмоцию, бурлящую глубоко внутри него.

Улыбнувшись Хьюи, Эльмер продолжил.

— Ты уже знаешь, что подобный ход мыслей не имеет смысла, верно? Если Моника заранее знала о чём эта пьеса, она бы никогда не позвала тебя смотреть её… Ну, есть вероятность того, что она хотела помочь тебе вырваться из твоего прошлого и решила вмешаться по-крупному, но я действительно не думаю, что Мони-мони такой человек. Я имею в виду, это то, чего ты будешь ожидать от меня.

Пока Эльмер выкладывал факты, Хьюи продолжал молчать.

Не казалось, что Эльмер возражал: его улыбка не колебалась.

— Кроме того, могу поставить, что она любит даже ту твою часть, что ненавидит весь мир. Но все эти аргументы неважны. Что важно, так это доверяешь ли ты Монике Кампанелле или нет.

— …Доверяю?

— Ты веришь в то, что она предала тебя? Это то, о чём я спрашиваю тебя.

Хьюи не кивнул в ответ, но он также и не покачал головой.

Он просто молча посмотрел на Эльмера и начал говорить.

— Меня достаточно предавали в моей жизни. Если ты видел пьесу, то ты знаешь. Деревенские, которые были добры ко мне, и та молодая девушка. Они все обвинили мою мать в колдовстве. Пьеса могла не показать всего, что я чувствовал, но до того дня я знал, как доверять. Та девушка… возможно, я даже был влюблён в неё или что-то подобное.

— Так ты говоришь, не хочешь, чтобы нечто подобное случилось когда-либо вновь? Чтобы ты полюбил кого-то и получил удар в спину?

— …Ну, это не слишком приятно, знаешь ли. Если люди правда собираются обернуться против тебя, ты можешь также вовсе никогда не верить в них и мирно прожить свою жизнь.

— Теперь ты противоречишь сам себе. Человек, который желает уничтожить мир, не должен говорить о мире. Что, мне ты тоже не доверяешь?

Вопрос звучал как вызов, и Хьюи легко кивнул.

— Я никогда не доверял тебе. Я доверяю тебе меньше, чем кому-либо ещё в этом мире.

— Стоп, что?!

— Неважно, какие обещания мы давали, или какие секреты мы разделяем, или какого рода взаимовыгодные отношения мы сформировали… Если бы тебе выпал шанс заставить кого-то улыбнуться, ты бы пырнул меня в спину наиболее подлым образом даже глазом не моргнув, не так ли?

Хьюи ответил на вызов своей собственной проверкой.

Глубоко задумавшись всего на пару секунд, Эльмер искренне кивнул, прямо как Хьюи и предсказывал.

— Верно ведь! Я определённо поступил бы именно так! Ты прав, так не пойдёт! Ты действительно не должен доверять кому-то вроде меня, Хьюи! Тебе лучше быть осторожнее! – с искренним беспокойством воскликнул Эльмер.

Хьюи испустил очень глубокий вдох.

— Может, вот почему я могу открыться тебе. Я с самого начала никогда не доверял тебе.

— Разве ты не можешь также открыться Монике?

— Ты исключение. Она далеко не такая странная, как ты.

Когда Эльмер попытался вернуть беседу обратно к Монике, Хьюи быстро подавил эмоции, которые практически выплеснулись из него.

— Тогда позволь мне изменить вопрос. Всего слегка.

— …

— Верно. Далее я собирался спросить тебя: «Хочешь ли ты доверять Монике?» – но это всё ещё не доберётся до сути всего этого.

Эльмер ненадолго затих. Хьюи попытался закрыть своё сердце, но Эльмер продолжил говорить с ним так же, как и всегда.

— Неважно, веришь ли ты Монике или нет, или хочешь ли ты верить ей или нет…

Эльмер одарил его улыбкой, которая была лишь слегка подлой, как у ребёнка, который задумал розыгрыш.

Он слегка кивнул, а затем задал своему другу вопрос, который не мог ещё больше попасть в цель…

И не мог быть ещё более бестактным.

— Ты любишь её?

⇔

Несколько часов спустя – В кабинете поместья Борониалов.

— Приветик, Сперан. Я пришёл скоротать время.

— Иди домой. Я слишком занят для таких, как ты.

Нахмурившись, Эсперанса взглянул на Эльмера, пока распрямлял документы на своём столе.

— Или так я бы сказал, если бы я был тем, кого ты пришёл проведать… Но, думаю, дело тут не в этом.

— Отлично, Сперан! То, что ты такой быстрый, очень помогает!

Эльмер напрямую сказал аристократу, своему старому знакомому, зачем он пришёл.

— Я хочу увидеть Монику. Сейчас подходящее время?

— …Да. Теперь она успокоилась, – ответил граф, глазами подавая сигнал своему дворецкому, стоящему рядом.

Мужчина уважительно поклонился Эльмеру, затем шагнул в коридор, готовясь отвести его в определённую комнату.

Когда Эльмер последовал за ним, Эсперанса окликнул его.

— Я ненавижу просить мужчин об одолжении, но я не могу ссылаться на свой дворянский авторитет в этом вопросе. Хоть это и раздражает меня, я попрошу.

— Прошу, позаботься о моей младшей сестре… О Монике.

Его голос содержал эмоцию, которую он бы обычно никогда не раскрыл.

Эльмеру было любопытно выражение лица, которое было у Эсперансы, когда он произнёс эти слова, но он не обернулся. Юноша просто кинул через плечо:

— Ты просишь не того человека, Сперан.

— Если ты хочешь, чтобы кто-то позаботился о ней, ты должен попросить того, кто покраснел, сказав мне, что он «хотел бы хотеть любить Монику». Что за клише.

⇔

Несколько минут спустя – Где-то в поместье Борониалов.

Складская зона поместья находилась ровно в противоположном направлении от кабинета.

В изолированной спальне, расположенной в её глубинах за скрытой дверью, было тихо.

Помещение было простым, но всё же опрятным.

— Ох… Эльмер… Ты пришёл… – сказал женский голос из угла комнаты.

Моника высунула своё слегка изнеможённое лицо из кокона одеял.

Пока она руками возилась со своей маской Изготовителя Масок, девушка одарила Эльмера тенью улыбки.

Улыбка была жалкой, и, кажется, девушка была эмоционально нестабильна или же на грани этого. Её выражение лица было столь хрупким и болезненным, что даже дилетант мог заметить, что что-то не так.

Однако Эльмер не колебался.

Одарив её настолько яркой улыбкой, насколько вообще возможно, он небрежно помахал ей.

— Привет. Я пришёл, чтобы провести какое-то время с тобой, Мони-мони.

Моника Кампанелла была младшей сестрой Эсперансы Борониала.

Однако лишь несколько человек в городе – такие как высшие чины городской полиции и дворяне – были осведомлены об этом факте. Официально она была просто алхимиком-ученицей.

Говорилось, что она была его сводной сестрой, ребёнком обычной любовницы, и сам Эсперанса не хотел, чтобы публика знала о её существовании. Дворяне понимали и воздерживались от её упоминания при других.

Не то чтобы они сочувствовали её положению или достаточно беспокоились об Эсперансе, чтобы быть тактичными. Просто для большинства людей Моника вовсе практически ничего не значила.

Эльмер был одним из немногих, кто знал о её обстоятельствах, но фамильное древо Моники ничуть не волновало его по иным причинам. Он восхищался ей и как членом Изготовителей Масок, и как обычной подругой из школы.

И поскольку дело было в этом, Эльмер был вполне уверен, что, когда Моника просто испарилась, не вернувшись к себе домой, она спряталась в этом поместье.

Моника часто находилась на грани нервного срыва, и между днём, когда она прекратила посещать библиотеку, и нынешним моментом ему позволили увидеться с ней всего пять раз.

— Я виделся с Хьюи как раз перед тем, как пришёл.

Эльмер никогда не был особо хорош в том, чтобы прочувствовать атмосферу, и он небрежно произнёс имя, которое встревожило бы сердце Моники.

— …!

Лицо Моники побледнело, и она закрыла его маской в своих руках. Полностью скрыв своё собственное выражение лица и несколько стерев другие следы своих эмоций, она ответила Эльмеру.

— …И что насчёт него?

Её голос сместился на тот, который она использовала как Изготовитель Масок. Эльмер решительно кивнул.

— Ты хочешь увидеться с ним прямо сейчас?

— ……? …?!

— Я имею в виду, ты тоже имеешь весьма неплохое представление о том, где он сейчас, не так ли?

— О ч-чём ты говоришь?! Ты с ума сошёл?! – злобно огрызнулась она, всё ещё говоря как Изготовитель Масок. – Слишком поздно! Как я должна столкнуться с моим дорогим… Хьюи…?!

— У-у-упс, думаю, твои личности смешались.

— Заткнись! Ты пришёл сюда, чтобы поиздеваться надо мной?!

Моника взглянула на болтающего молодого человека из-под своей маски, но Эльмер легко покачал своей головой.

— Нет. Я не пришёл смеяться над тобой, я пришёл заставить тебя смеяться.

— …Ты всё продолжаешь болтать об этом? – её слегка приглушённый голос не был злобным или насмешливым… просто немного печальным. – Эльмер К. Альбатрос. Ты серьёзно пытаешься выдавить улыбку из кого-то, закрывающего своё лицо маской? Ты влюблён в неё? Ты хочешь смутить её? Я знаю, ты в курсе, что сердце Моники Кампанеллы принадлежит лишь только одному единственному! Тому, кто отверг её. Больше у неё нет мечт, она может только дышать, вот и всё… Чего вообще может стоить её улыбка?!

Слова должны были ранить её.

Она ругала себя сквозь маску.

Для Моники Изготовитель Масок не был другой личностью. Он был не более чем одной из множества её истинных натур.

Эти слова были собственными словами Моники, и это был акт причинения вреда самой себе.

Даже перед лицом этого яростного крика улыбочный наркоман игнорировал общее настроение и остался верен собственным амбициям.

— Одной только улыбки достаточно для меня.

— …

— Честно говоря, все улыбки равны, по моему мнению. Они могут принадлежать беспрецедентному серийному убийце, или правителю империи, или рабу, или кому-то, кто собирается умереть через три секунды, или святому, или дьяволу – до тех пор, пока они не фальшивы.

— …Ты действительно эгоистичный человек, – фантом в маске покачал головой в усталом изумлении.

Если представить, что одеяло было плащом, это почти выглядело так, будто печально известный Изготовитель Масок вернулся за очередной смертью. Однако у загадочной фигуры не было никакой убийственной жути, и голос за маской звучал одиноко.

— Тем не менее… Ты можешь быть не в курсе, что у Моники Кампанеллы… нет права быть счастливой. У неё не было права улыбаться с самого начала.

— Я не уверен в этом, – Эльмер подошёл к Монике и стянул с неё маску.

— Хах? А-а, а-а-ах… П-прекрати это, от… дай её… – запинаясь промямлила Моника, расплакавшись.

Эльмер надел маску и пробормотал:

— Молодой или старый, мужчина или женщина, злой или святой – у всех есть равное право улыбаться. Даже у осуждённого преступника, которого сейчас казнят. Если он думает, что он счастлив, и улыбнётся, ни у кого нет права остановить его.

— …Ты просто придираешься к мелочам. Если кто-то украдёт того, кого я люблю, я никогда не прощу её за то, что она улыбается, пока умирает.

— Верно, но тебе не нужно прощать её. Ты не можешь заставить её прекратить улыбаться, простила ли ты её или нет. Только если ты используешь свои руки, чтобы удерживать её лицо на месте силой. Думаю, ты просто должна стереть эту улыбку с её лица отчаянием… Не то, что я бы сам сделал.

— Я знала это… Ты действительно забавный, Эльмер. Ты ненормальный, – Моника говорила осуждающе, но у неё на лице виднелась кривая, слабая улыбка.

— Если я забавный, тогда посмейся. Ну же, улыбнись, улыбнись.

Эльмер подцепил своими указательными пальцами уголки своих губ и растянул их, преувеличивая свою собственную улыбку. Но след одиночества в выражении лица Моники не исчез.

Несколько секунд прошедшие так пробудили напряжение в воздухе. Затем Эльмер вздохнул, словно сдаваясь.

— …Ну, если ты не хочешь видеть Хьюи, я не буду заставлять тебя. Хотя разве ты не хочешь знать правду?

— …Хах?

— Парень по имени Жан-Пьер Аккардо написал этот сценарий, помнишь?

— Я слегка разыграл его. Что скажешь на то, что я смог выманить его наружу сегодня ночью?

⇔

Час спустя – Заброшенный дом, где-то возле города.

Эльмер сказал, что приведёт его, но…

Этот поэт действительно придёт сюда?

Старый заброшенный дом на окраине города был окружён лесом, и там не было никаких признаков человеческой активности.

Изначально это была городская резиденция аристократа, но аристократ разорился несколько десятилетий назад. Больше никто не заботился о нём: это было место такого рода, которое время от времени приходили исследовать дети, когда их брали на слабо.

Идея использовать его в качестве базы деятельности Изготовителей Масок поднималась пару раз, но предложение всегда откладывали в связи с разными причинами – такими как тот факт, что это место не было особым секретом.

В настоящий момент Моника была одета в свой костюм Изготовителя Масок, и в её руке виднелся знакомый стилет.

Она не знала, какими были намерения поэта, когда он писал эту пьесу, но прежде всего она должна была выяснить, был ли он враждебно настроен по отношению к Хьюи.

И если он враг Хьюи, тогда…

Моника укрепила свою хватку на рукояти стилета, собираясь с духом под маской.

Через прорези для глаз она уловила движение.

Фигура, закутавшаяся в плащ с капюшоном, вошла в дом.

Лунный свет, просачивающийся сквозь окно, предоставлял лишь смутное освещение, но девушка могла чётко разглядеть её движения.

Новоприбывший, кажется, также опасался чего-то, поскольку он аккуратно оглядывался по сторонам.

Моника наблюдала за ним сверху.

Она тихо скрывалась на вершине люстры со ржавой цепью. Колоссальная масса металла даже не скрипела.

Если она хотя бы дёрнется, медь начнёт тереться друг о друга и предупредит фигуру о её присутствии.

Но несмотря на невероятное напряжение, разум Моники был спокоен.

Где Эльмер?

Он сказал, что он собирается привести его сюда…

Не говорите мне, что с ним что-то случилось?..

Опасаясь худшего, Моника решила атаковать.

Оттолкнувшись от люстры, она приземлилась на перила лестницы при входе.

Естественно, скрип цепей и украшений наполнил прихожую, и посетитель в плаще, чувствительный к шуму из-за темноты, рефлекторно поднял взгляд.

Воспользовавшись преимуществом этой секундной уязвимости, девушка отпрыгнула от лестницы, скользнула своей цели за спину и поднесла кончик своего стилета к её горлу.

— Не двигайся.

Её голос был низким и приглушённым, когда она придвинула лезвие ближе, однако…

С лёгким стуком его кончик ударился обо что-то.

?

Маска?..

Когда этот вопрос проскользнул в её разуме, фигура заговорила.

— Моника?.. Это ты?

В тот момент, когда она услышала этот голос… её разум поглотила ещё большая растерянность.

…?!

В конце концов, он принадлежал человеку, которого она знала лучше всего.

Девушка отскочила назад и затем вновь взглянула на него.

Лунный свет просачивался через окно в прихожую, мягко освещая этого человека.

Моника хорошо знала эту фигуру и его деревянную маску: он был Изготовителем Масок, который не был ей.

— Х-хью… Хьюи?!..

— …Что ты здесь делаешь, Моника?

Они говорили сквозь свои маски, но их личности, обычно скрывающиеся под ними, отсутствовали.

Моника упала на колени, в то время как Хьюи задал ей вопрос.

— …Этот идиот Эльмер сказал тебе, что он приведёт сюда драматурга?

— А?.. – Моника кивнула: она понятия не имела, что происходит.

Если бы она была обычным, уравновешенным Изготовителем Масок, она бы, наверное, тут же поняла ситуацию… Но прямо сейчас она видела лицо Хьюи впервые за несколько месяцев, и две стороны её маски окончательно смешались.

Тем временем Хьюи вздохнул, а затем с некоторыми смирением пробормотал.

— Он провёл нас… Нет, думаю, я практически ожидал этого.

— Что ты… имеешь в виду? – спросила Моника: её голос был настолько зажат, словно она находилась на грани того, чтобы разбиться на куски.

— Я имею в виду, что Эльмер подставил нас. Нас обоих, – спокойно ответил Хьюи.

— В конце концов, его не будет волновать, если мы назовём его лжецом.

⇔

В то же время – В Лотто Валентино.

— Я и подумать не мог, что они в самом деле поведутся на это. Они действительно наивны.

Во тьме свет фонаря небрежно скакал по дороге.

Пока Эльмер проворно шагал по переулкам, юноша радостно улыбался небу.

— Надеюсь, никто никогда не станет злобно подшучивать над ними.

Он в одиночку направлялся к одному конкретному пункту назначения.

Словно он планировал взять ответственность за свою собственную ложь, Эльмер направлялся прямиком к…

…Единственному и неповторимому городскому поэту, Жан-Пьеру Аккардо.

⇔

Заброшенный дом.

— …

— …

Казалось, словно тишина между Хьюи и Моникой может длиться вечно.

Ритмичный скрип люстры, всё ещё время от времени раздающийся в помещении, служил для них единственным доказательством того, что время не остановилось.

Моника затихла не по собственной воле.

Там было множество вещей, которые она хотела сказать.

Бесконечные объяснения, которые она хотела предоставить.

Это была не я. Я никому не раскрывала твой секрет, Хьюи!

Прошу… поверь мне! Поверь мне! Поверь мне!

Но она не могла заговорить.

Она даже не знала, есть ли у неё право на это.

За прошедшие пару месяцев она говорила лишь с Эльмером, своим братом и служанками, которые приносили ей еду, проводя только краткие, редкие беседы, но не то чтобы она забыла, как говорить. Просто давление, набухающее в её груди, удерживало её сердце и язык скованными, заставляя её затихнуть.

Нет, всё нормально, если ты не веришь мне. Всё в порядке, если ты ненавидишь меня!

Я просто… Я просто…

Даже в своих собственных мыслях она лишилась дара речи.

На что она надеялась от него? Она хотела любить его? Она хотела, чтобы он любил её? Она хотела, чтобы он просто остался на её стороне? Или она хотела, чтобы он простил её за то, что она жила несмотря на свои преступления?

Когда она увидела Хьюи, она больше не понимала, чего она хочет.

Она даже забыла, что ещё пару минут назад единственное, чего она желала, и на что надеялась, и чего жаждала, было увидеть его.

Что это… чего я хочу от него?

В отличие от Моники тишина Хьюи была совершенно спокойной.

Примерно так я и думал.

У него были подозрения по поводу того, что Эльмер затевает что-то.

Он также думал, что Эльмер сунул свой нос во что-то, к чему не имел отношения, и что это было как-то связано с Моникой.

Однако, несмотря на свои сомнения, он пошёл в заброшенный дом, как ему и сказали.

Я… отчасти надеялся на это?

Надеялся увидеть Монику здесь?

Сердце Хьюи колебалось, и это заставило его стиснуть зубы под маской. В этот момент у него возникла мысль.

Он избегал её эти последние пару месяцев, но теперь, когда он находился в подобной ситуации, она достигла его разума.

Что насчёт меня?

Я… хотел увидеть Монику?

Что было схоже в них двоих, так это то, что за прошедшие пару месяцев каждый из них практически полностью отталкивал мысли о другом.

Во время своих периодических визитов Эльмер бы вновь уведомлял их друг о друге.

В то время как Моника просто вновь проживала те моменты, что были связаны с Хьюи, Хьюи изо всех сил пытался не думать о Монике. Они позволили своим чувствам утратить силу.

Но в этот момент цепи слетели.

Всё, что зародилось в глубинах их сердец без их ведома, вырвалось наружу.

Они ничего не сказали.

Они даже едва ли сдвинулись с места.

Однако их глаза были зафиксированы друг на друге сквозь их маски… И в их сердцах буря эмоций хлестала и пенилась.

Словно они пытались наверстать все эти потерянные месяцы в течение пары секунд.

⇔

Где-то в Лотто Валентино.

— Посмотрим. Судя по тому, что сказал Майза, это, должно быть… дом поэта.

Бормоча себе под нос, Эльмер встал перед зданием, глядя вверх.

С виду построенное место было весьма прочным, но оно не особо отличалось от домов вокруг него. На самом деле, оно не выглядело как резиденция творца.

Час был столь поздним, что он уже практически был ранним вновь – нелепое время для внезапного визита. Даже Эльмер не мог просто вломиться туда: парень мог в самом деле позвать городскую полицию.

«Должен ли я представить тебя? – предложил Майза. – Не знаю уж, почему ты заинтересовался Жаном, но, думаю, он был занят в последнее время, так что тебе может быть непросто встретиться с ним». К сожалению, Эльмеру пришлось бы рассказать Майзе о прошлом Хьюи, чтобы принять его предложение.

Эльмер смог отвлечь Майзу и прийти к дому поэта в одиночку, но он не подумал, что будет делать, когда доберётся туда.

Хм-м. Что мне делать? Должен ли я пробраться внутрь?

Хотя я не уверен, что я смогу сделать это так же ловко, как Моника.

Может, я должен сходить захватить костюм Изготовителя Масок.

В некотором смысле этот метод был ещё проблематичнее, чем просто зайти через парадную дверь.

Эльмер колебался, стоя перед домом, и в этот самый момент его ушей достиг отдалённый звук шагов.

— ? Кто-то вышел на прогулку в это время ночи?

Игнорируя свои собственные цели, Эльмер заинтересовался в ночных шагах.

Он не предпринял попыток спрятаться, когда они приблизились. Для обычного наблюдателя он бы выглядел просто как молодой человек, который остановился на улице, чтобы подумать, и даже если кто-то решит, что он подозрительный, на него вряд ли доложат или внезапно утащат.

Это было заключение, к которому пришёл юноша, но колесо судьбы не всегда поворачивалось так, как ты можешь ожидать.

Владелец шагов оказался кем-то, кого он знал.

— Ты…

— Ох, синьорина Карла! Здрасьте-здрасьте!

Перед ним появилась посланница дома Дорментайре, одетая в свою форму, держащая фонарь, и Эльмер поприветствовал её так, будто она была подругой, которую он знал многие годы.

Даже несмотря на то, что прошло несколько месяцев, её группа всё ещё находилась в городе.

Их корабль время от времени покидал порт, но большинство членов группы послов, включая Карлу, оставались в городе. По факту каждый раз, когда корабль возвращался, число людей, носящих герб песочных часов, увеличивалось.

Однако за эти пару месяцев горожане постепенно стали меньше беспокоиться об этом. Похоже, они привыкли к ним и решили, что это не проблема. В настоящий момент в городе с лёгкостью можно было насчитать более сотни членов группы послов, но не было бы преувеличением сказать, что она и другие уже были приняты жителями города. Возможно, это было из-за надёжности Карлы как их лидера.

Тем временем не казалось, что так называемые групповые «поиски» приносят какие-то результаты.

Их лидер вздохнула, заговорив.

— …Сейчас глубокая ночь. Я бы оценила, если бы ты был потише.

Она держала фонарь в своей левой руке, но её правая рука была свободна, чтобы она могла в любой момент обнажить своё оружие.

Как кто-то может ожидать, её очевидно мужественная манера одеваться породила множество слухов о ней, и люди говорили, что её часто атаковали во время ночного патрулирования.

Конечно, всё это случилось в первый месяц.

Все мужчины потерпели неудачу, и некоторые из них лишились руки по запястье или особенно важных мужских придатков.

После нескольких инцидентов мужчины в городе начали коллективно содрогаться при её упоминании. В этот момент времени единственными, кто пытался провернуть с ней что-то, были моряки, которые были новенькими в городе и ничего не знали.

Даже сейчас Карла оставалась начеку, пока гуляла по городу, готовая приняться за этих дерзких новичков.

— Вау, я рад видеть кого-то, кого я знаю! Одиночные ночные прогулки действительно заставляют тебя понервничать, не так ли? Хотя теперь всё будет хорошо! Я паршивый боец, но я, по крайней мере, могу составить тебе компанию. Так что расслабься и улыбнись, пожалуйста.

— Что ты несёшь? Ты пьян?

По какой-то необъяснимой причине Эльмер гордо выпятил грудь, и Карла была озадачена.

Они пару раз пересекались в городе, и девушка несколько раз прогоняла его, когда юноша пытался пробраться на корабль, но, кажется, она не могла разобраться в личности молодого человека. Поскольку у него были связи и с Аваро, и с Третьей Библиотекой, девушка следила за ним, но она не знала, был ли он безобиден или же опасен. У неё сложилось впечатление, что он был несколько бесхарактерным человеком.

— Что ты здесь делаешь? У тебя дела к кому-то в этом доме?

— Ну да, так и есть… Но уже поздно, так что я пытался решить между тем, чтобы вернуться в другой раз или же пробраться внутрь.

— …Пробраться?

Он сказал это столь решительно, что Карла подумала, что, должно быть, ослышалась.

Она как раз собиралась вновь спросить юношу о его целях, но…

…За секунду до того, как она сделала это, дверь дома поэта открылась.

— Вам что-то нужно?

Человеком, который высунул свою голову наружу, привлечённый голосами, разговаривающими перед его домом…

Был молодой поэт, Жан-Пьер Аккардо собственной персоной.

⇔

Записи Жан-Пьера Аккардо.

Это была моя первая встреча с Эльмером К. Альбатросом.

Мы, конечно, пересекались пару раз и ранее, но это первый мой разговор с ним лицом к лицу, который я помню. В тот момент я ещё не ведал, что он был знакомым Майзы или близким другом Моники Кампанеллы.

Я предполагал, какие причины могут стоять за визитом члена дома Дорментайре, так что я не был особо удивлён, когда увидел её.

Как я и предполагал, девушка, – Карла, – заметила, что часть моей новой пьесы, кажется, была основана на доме Дорментайре, и она пришла подать жалобу.

Однако я уже учёл это.

Это правда, что аристократы, созданные по прообразу дома Дорментайре, появлялись в моей новой пьесе, да, но они служили лишь вдохновением.

Там не было никаких строк, которые бы напрямую связывали их с домом Дорментайре, и, что наиболее важно, история была полностью выдумана.

Девушка была убеждена, если не полностью удовлетворена, и ушла.

Всё шло согласно плану.

Я планировал это с целью выиграть немного времени.

Хотя, если точнее, Лабро посоветовал мне сделать это.

В любом случае пьеса, которую показывали в тот момент, была не более чем первоначальным вариантом.

С этим в качестве основы я по чуть-чуть, неприметно, изменял сценарий.

Поскольку название было таким же, Карла и члены дома Дорментайре вряд ли будут подозревать его вновь. В этом смысле кто-то мог бы сказать, что это удача, что лидер группы послов была первой, кто увидел первоначальный сценарий, и пришла ко мне. Даже если другие члены группы позже заподозрят пьесу, вряд ли они углубятся в проблему, если их лидер не сказала ничего по этому поводу.

Постепенно, постепенно, как распускающийся бутон, я переписывал пьесу, капля за каплей…

До тех пор, пока она наконец не расцветёт цветком правды.

…Я должен позднее раскрыть содержание этой пьесы.

В любом случае молодой человек по имени Эльмер пришёл, чтобы обсудить мою прошлую работу.

Он напрямую спросил меня, была ли эта история основана на реальных событиях.

Конечно, моей целью относительно этого произведения было распространить правду по миру… Но я подумал, что церковь создаст помех сама по себе, если я признаю это в подобных выражениях, так что я ответил блефом. Я сказал, что вдохновился несколькими историями и затем доработал пьесу, основываясь на них.

По правде говоря, возможно, я отказывался признавать, что моё хвалёное творение было одолжено у кого-то ещё, и вот почему я увиливал.

Я дал свой ответ с улыбкой… и я всё ещё помню, что Эльмер сказал.

«Твоя улыбка только что стала фальшивой».

Я подумал, что из-за этого небольшого замечания моё сердце сейчас остановится.

Он был прав. Я улыбался с целью сбить его со следа: мои собственные эмоции делали невозможным улыбаться искренне.

Однако тот факт, что он разглядел это, заставил меня задаться вопросом, видел ли он сквозь меня до самых моих скрытых глубин.

Если честно, интересно, смог бы я заставить молодого человека замолкнуть на месте. Ладно, я не обладал подобным мужеством, но…

Он не стал углубляться в этот вопрос. Когда он уходил, он сделал ещё одно замечание:

«Не надо так расстраиваться, хорошо? Улыбнись, улыбнись», – пробормотал он, словно успокаивая собственного ребёнка.

И с этими словами он ушёл.

Я не мог улыбнуться.

По непонятной причине я снова начал задаваться вопросом, поступаю ли я правильно, изменяя сценарий, как я и упомянул ранее. Я начал подозревать, что любые улыбки, которые я смогу вызвать, делая это, могут оказаться фальшивыми.

В итоге я выбрал придумывать дальше.

День за днём и спустя десятки выступлений, медленно, чтобы не обременять актёров… Капля за каплей я изменял строки шоу, саму историю.

Я сместил их ближе к правде.

Теперь, когда я вспоминаю это, скорее всего, я должен был остановиться.

Позволил бы я разубедить меня, когда Эльмер указал на фальшь в моей улыбке… Возможно, я смог бы улыбаться с моей семьёй без нужды оставлять эти мемуары для потомков. Я смог бы улыбнуться искренне, от самых глубин своей души, от всего сердца.

Но сейчас уже слишком поздно.

Последствия моих действий на время украли не только мою собственную улыбку, но и улыбки многих других.

⇔

Заброшенный дом.

Сколько времени прошло?

Это могли быть всего пара минут или даже несколько секунд.

Но для двух Изготовителей Масок это ощущалось как вечность.

Первым, кто нарушил тишину, был Хьюи.

Он тихо снял свою деревянную маску, и лунный свет, падающий сквозь окно, осветил его практически безэмоциональное выражение лица.

— …

От этого вида Моника окаменела.

Человеком, стоящим перед ней, был Хьюи Лафорет. Столкнувшись с этим неизменным фактом, она начала дрожать с головы до пят. Это было всё, что она могла сделать, просто чтобы удержаться на ногах.

Когда Хьюи приблизился к ней, девушка была так напряжена, что её кожа была готова вывернуться наизнанку.

Она должна была сказать что-то.

Чем больше эта мысль возрастала в ней, тем больше её тело отказывалось слушать её, пока наконец даже дыхание не стало затруднительным.

От безысходности Моника секунду размышляла над самоубийством, но даже этот путь был закрыт для неё. Стилет уже давным-давно выскользнул из её руки, и даже если бы она попыталась откусить свой язык, её челюсть дрожала и не подчинялась.

У неё не было пути для отступления. Хьюи потянулся к её лицу, и…

Маску, которую она носила, медленно подняли.

— Ох…

Оба их лица были обнажены при слабом свете.

Я должна…

Я должна сказать что-то…

Призывая свои силы, Моника попыталась хотя бы произнести его имя. Её губы двинулись.

— Хью…

Но она была прервана, когда Хьюи медленно втянул её в свои объятия.

— …!

Точно так же, как и когда он обнимал её на холме за неделю до того, как они пошли посмотреть пьесу.

Но в этот раз более решительно.

Хьюи сжимал Монику всё крепче и крепче.

— Я думал… всё это время, – пробормотал Хьюи Монике на ухо.

Он мог говорить сам с собой, но эти слова были предназначены для них обоих.

В его руках Моника стала частью него.

— Я не доверяю тебе.

— …!

— Я подозревал, что ты могла рассказать кому-то о моём прошлом, и я не могу сказать, что не подозреваю тебя до сих пор.

Дрожь Моники утихла в тот момент, когда руки Хьюи обернулись вокруг неё. Его признание опечалило её… но она без проблем нашла, что ответить.

— …Я знаю. Всё в порядке.

— Я буду использовать тебя. Это не изменится.

— Я знаю.

Я не возражаю.

Она смогла кивнуть.

И всё же… Нет, вот почему…

Она не могла заставить себя сказать остальное.

Прошу, не покидай меня вновь.

Это были такие короткие, такие простые слова, но это было слишком для неё.

Слёзы Моники полились, пока печаль угрожала сокрушить её сердце.

У неё не было маски, чтобы скрыть это от него.

Она не хотела, чтобы Хьюи видел её такой, но она не могла остановить это. Отчаяние, накрывшее её, было столь пронзительным, что она могла откусить свой язык.

Но Хьюи не закончил.

— Но… всё в порядке, если я влюблюсь в тебя?

— …Что?

Сначала Моника не поняла, что он сказал.

Объятия Хьюи укрепились, и он пробормотал, словно ища подтверждения.

— Я не доверяю тебе. Но даже если ты и правда предашь меня, даже если ты мой враг… всё нормально, если я всё ещё люблю тебя?

— Хьюи…

— Может ли моя любовь быть достаточно хороша, Моника?

Поток слёз лился из глаз Моники, но они не имели такого же значения, как раньше.

— Это нечестно… Ты нечестный, Хьюи…

Слёзы бежали по её щекам, и её голос снова дрожал.

Но слова, которые она произнесла, были наполнены невероятной силой.

— Я уже давным-давно говорила тебе, не так ли? Ты знаешь, что я никак не могу отказать, когда ты просишь меня…

— …Прости.

— Ты действительно, действительно нечестный… Хьюи. Ох, Хьюи-и-и!

Когда она выкрикнула его имя, она вспомнила, что случилось на том холме.

«Даже если твоя истинная личность будет повреждена и весь мир обернётся против тебя…»

«Я сделаю для тебя новую маску.»

Однако пока Моника рыдала, она почувствовала уверенность.

Ей больше не нужна будет маска.

Не перед Хьюи… Она могла показать ему своё настоящее лицо.

Когда эти мысли пришли к ней, она просто продолжила плакать Хьюи в грудь…

И молодой человек, Изготовитель Масок, держал её так крепко, как только мог.

Он уловил, что в её сердце хранилось то же самое, что и в его собственном.

Лунный свет угас, и внутри чернильно-тёмного заброшенного дома…

Пара наконец приняла сердца друг друга.