1709 год, зима – Лотто Валентино.

Это было тревожное время.

Война за испанское наследство распространилась по всей Европе, безжалостно разоряя земли, и также охватила полуостров Италия. Прошло почти два года с тех пор, как Королевство Неаполя было оккупировано Австрией.

Были ли какие-то шансы у города Лотто Валентино? Кто угодно был бы вынужден признать, что нет.

Наместник, – Эсперанса Борониал, – был жив и здоров, и горожане всё ещё проводили свои дни так, будто они были территорией Испании: их жизни не изменились, оставаясь такими же, как и пару лет назад.

На верхушке происходило какое-то движение, но эти тучи не распространялись на улицы.

Даже так этот город, который был не так уж отдалён от Неаполя, всё ещё был далёк от войны, которая угрожала достичь каждого уголка Европы. Это было неестественно, как ни посмотри.

В будущем исторические книги, в деталях рассматривающие вопрос, назовут это загадочной нейтральной зоной. Однако даже несмотря на то, что горожане осознавали зловещесть ситуации, они продолжали жить, ничего не меняя.

В конце концов, годом ранее они заметили определённый факт. Город Лотто Валентино был бережно изолирован от окружающих городов.

Они также знали и кое-что ещё.

Они сами создали «наркотик», который вызвал эту изоляцию.

Прошло почти четыре года с тех пор, как Изготовитель Масок убил несколько человек здесь, однако воздух оставался столь же застойным, как и всегда.

И всё же было множество людей, которых было не обмануть этой атмосферой.

Такие люди как лидер Тухлых яиц, которые пытались в одиночку развеять его.

Те, кто ничего не знал об инциденте четырёхлетней давности, такие как очень маленькие дети и торговцы, которые прибывали из других городов.

И…

— Ох, Хьюи! Ты слышал?! В следующем месяце они начнут показывать новую пьесу Жан-Пьера Аккардо в городском театре!

Торговая улица Лотто Валентино находилась возле порта. Как кто-то и ожидает от торгового города, посещаемого кораблями из всех регионов, его рынок предлагал товары отовсюду. Это было самое оживлённое место в городе.

Всевозможные люди посещали рынок: римляне, кельты, греки, арабы, немцы, финикийцы и многие другие народы. Это относилось к большинству регионов Италии, не только к этому конкретному городу, но тот факт, что это был портовый город, означал, что он особенно кишел разнообразием.

Конечно, несмотря на то, что по какой-то причине город оставался мирным, война за испанское наследство бушевала повсюду, и корабли, и пассажиры, посещающие порт, приносили с собой странное напряжение.

Но энергия, с которой люди работали, покупая и продавая, как правило, успокаивала всех.

Пока юная девушка говорила, на её бледных щеках возник румянец, словно она была настроена сделать так, чтобы энергия рынка не переборола её.

— Т-так что, Хьюи, ты слушаешь? Я знаю кое-кого, кто сможет провести нас в театр за очень-очень дёшево… Ты сходишь посмотреть её со мной?

Светлые волосы девушки покачивались на ветру, и несмотря на то, что у неё была фигура женщины, в её лице всё ещё виднелась некая юность.

Она выглядела примерно на восемнадцать, но её жесты и манера речи заставляли её казаться чуть младше.

Её компаньон, с которым она столь ласково разговаривала, был довольно мрачным молодым человеком с чёрными волосами и золотыми глазами.

— …Не заинтересован.

Молодой человек, – Хьюи Лафорет, – дал ответ, который был столь же угрюмым, как и его выражение лица, но девушка оставалась непоколебима.

— Просто то, что ты не заинтересован, не означает, что ты не можешь посмотреть её, ты ведь знаешь?

— Это также не означает, что я должен. Я не заинтересован в театре, точка. Если тебе любопытно, ты можешь сходить сама, Моника, – холодно ответил Хьюи.

Моника печально опустила взгляд.

— В этом нет никакого смысла, если ты не со мной, Хьюи, – надулась она.

— Если смысл в том, чтобы быть со мной, тогда нет нужды смотреть пьесу. Мы можем просто сходить куда-то, не так ли?

Стоило Монике услышать этот ответ, как её лицо засияло.

— В т-таком случае я буду рада и этому!

— Нет, сегодня я направляюсь домой.

— А? Чт-..? А?.. Что?

— Ладно. Увидимся завтра, – безучастно пробормотал Хьюи, наблюдая за её вопросительным выражением лица, а затем быстро направился прочь с рынка.

Если бы кто-то, не знающий их, увидел эту маленькую сцену, он бы объективно предположил, что у неё нет с ним никаких шансов.

Однако, испустив разочарованный вздох, Моника слегка покраснела.

Ох, отлично.

Сегодня он опять сделал это. Он посмотрел мне в глаза и сказал: «Увидимся завтра».

Это была мелочь, но для неё этого было достаточно.

В конце концов, она знала, что Хьюи Лафорет ненавидел практически всё в мире.

Из того, что она знала, было всего два человека во всём мире, кому бы он посмотрел в глаза и поприветствовал, выражая свои настоящие эмоции вместо своей обычной фальшивой улыбки.

Моника была счастлива быть одной из этих двух людей, и она наслаждалась этим чувством практически каждый день. Даже спустя годы этого наслаждения она не устала от него. Если бы кто-то знал, какой она была внутри, он бы практически точно подумал, что она странная.

Хотя Моника знала об этом.

Она была странной.

Её просто это не волновало.

Выскользнув с торговой улицы в переулок, где никто не смог бы побеспокоить её, она прижала руки к груди.

Вспомнив холодное выражение лица Хьюи пару мгновений назад, Моника опустила взгляд, и на её губах вновь готова была отразиться тень улыбки.

Однако… её момент высочайшего блаженства был разрушен глубоким голосом позади.

— Эй, дорогуша. Похоже, тебя бросили совсем одну.

Стирая румянец и эмоции со своего лица, Моника медленно подняла взгляд.

Несколько мужчин, которых она не узнавала, стояли там, блокируя вход в переулок.

У них были грубые, жёсткие черты лица, и, судя по их одежде, они были моряками с торгового судна. Поскольку они говорили по-итальянски, скорее всего, этот торговый корабль прибыл из ближайших земель. Но, взглянув на них, не создавалось впечатление, что эти моряки вмешались, чтобы утешить бедную брошенную девочку.

— Не волнуйся ты об этом слабом мелком.

— На самом деле, мы бы хотели, чтобы ты сходила показала нам город.

Вероятнее всего, они были с корабля, который покидал город сегодня или же завтра. Даже если в итоге они по пути создадут себе проблемы, они смогут тут же сбежать. Наверное, они небрежно решили воспользоваться преимуществом ситуации и подцепить девочку с разбитым сердцем.

Но неважно, планировали ли они соблазнить её сладкими речами или же забрать силой, моряки выбрали не ту девочку.

Во-первых, Моника не чувствовала себя хоть каплю отвергнутой, и слова мужчины были скорее оскорблением.

Во-вторых…

— …

Детская невинность исчезла с её опущенного лица и сменилась чем-то острым и холодным.

Она не выражала никаких эмоций, практически будто она носила маску.

И всё же за этой маской в её глазах виднелась чистая враждебность или даже нечто смертоносное.

…Не то чтобы беспечные моряки заметили это.

— Не нужно волноваться. В отличие от него мы хорошенько позаботимся о тебе. Днём и ночью.

Пробормотав это вульгарное предложение, один из мужчин без колебаний потянулся к груди Моники…

И сильная боль пробежала от его локтя.

— Гах! Ар-р-ргх?! Какого хрена?!

Отпрыгнув от девушки, моряк взглянул на свой локоть.

С него капала кровь.

— Чт-… ч-ч… что?!

Мужчина в панике схватился за свой локоть, неуверенный, что произошло.

Пока он растерянно стоял там, Моника заговорила с ним до того, как он успел даже подумать.

— О нет!.. Вы ранены!

— Чёрт возьми! Какого чёрта происходит?! Что пырнуло меня?!

Когда мужчина повернул свою руку, он увидел тёмно-красную жидкость, растекающуюся по его загорелой коже. Это была не царапина: рана была глубокой, возникшей от чего-то острого.

— Вы, должно быть, зацепились за что-то и рассекли его!.. Доктор должен сейчас же осмотреть это!

— А? Ах, да.

Лицо мужчины исказилось от боли и страха. Моника с серьёзным выражением лица взглянула на выход из переулка.

— Если вы свернёте направо и пройдёте немного прямо, то увидите вывеску доктора! В этих краях свирепствует столбняк, так что вам лучше обработать рану так скоро, как только возможно, а иначе…

— С-столбняк?!

— Эй. Забудь об этом, сейчас же пошли к доктору.

— Чёрт возьми! Как эта рана вообще возникла?..

Мужчины были совершенно сбиты с толку кровью и столь внезапным поворотом событий. Они должны были привыкнуть к виду ран в океане или в драках, но они вовсе не ожидали этой, и страх кровопролития без какой-либо видимой причины, кажется, заставил их запаниковать.

Не тратя времени на Монику, мужчины бегом отправились к доктору, забирая с собой раненого.

Моника холодными глазами наблюдала за тем, как они уходят. Затем, словно ничего не произошло, она развернулась на каблуках и направилась к другому выходу из переулка.

Вот когда перед ней возник молодой человек.

Он сидел на верхушке сложенных бочек у стены, а позади него виднелось голубое небо. Неизвестно, как долго он находился там.

— Привет, твоя овечья шкура никак не перестанет поражать меня, Мони-мони.

— …Эльмер. Ты наблюдал?

В то мгновение, как Моника немного по-детски надулась, её пустое выражение тут же растворилось.

— Ну, не хмурься ты так. Ты напугаешь остальное стадо.

В его словах была ирония, но в его голосе не было заметно злобы. Он ухмылялся, и его окружала уникальная аура легкомыслия.

Молодой человек хлопнул в ладоши.

— Ну, ты сбежала в целости и сохранности, они не поняли, что ты была той, кто ранил его, и о ране этого парня позаботится доктор, так что всё хорошо, что хорошо кончается! Теперь улыбнись, ну же, улыбнись!

— Всё нормально, Эльмер.

Моника глубоко вздохнула, выслушав его странный взгляд на ситуацию, а затем позволила своей жизнерадостности соскользнуть. Девушка иронично улыбнулась.

Из её рукава слегка показался кончик стилета, влажного от крови.

— Ты ведь не думаешь, что я настолько глупая, что парни вроде них раскроют меня?

Невинность, которую она показывала Хьюи.

Беспристрастная маска, которую она носила, пока разбиралась с мужчинами.

Слегка более взрослая улыбка, которой она сейчас одарила Эльмера.

Все эти выражения лица могли бы принадлежать совершенно разным людям.

Но каждое из них было истинной натурой Моники Кампанеллы.

Она была одной из учениц, обучавшихся алхимии в Третьей Библиотеке.

Она была обычной девочкой, влюблённой в Хьюи Лафорета – мальчика, который выделялся среди остальных.

По крайней мере, это то, во что верили люди вокруг неё.

Однако даже после «определённого инцидента» четыре года назад лишь горстка людей узнала о её многоликой натуре.

Не то чтобы у неё было множество личностей. У неё просто было несколько различных лиц, которые она намеренно использовала в различных ситуациях.

Эльмер был одним из немногих людей, кто знал, но, кажется, её характер ничуть не беспокоил его.

— Ну, я слышал, что в порт прибыл странный корабль, так что я пришёл посмотреть на тот случай, если там будет что-то интересное, и затем я увидел, как какие-то парни пристали к тебе, Мони-мони. Я был шокирован.

— Это не слишком убедительно, если ты улыбаешься, пока говоришь это, – Моника снова вздохнула, и Эльмер усмехнулся ей, используя обе свои руки, чтобы растянуть своё лицо.

— Ну, не надо выглядеть столь раздражённой. Улыбнись, больше улыбайся.

— Я могу подделать улыбку для тебя.

— Ну-у. Фальшивые улыбки никуда не годятся.

Эльмер смеясь спрыгнул с горы бочек и слегка хлопнул Монику по плечу.

— Где Хьюи? Он уже пошёл домой?

— Ух, угу. Я спросила, хочет ли он в театр, но он сказал мне, что не заинтересован.

— Ничуть не изменился, а? Должен ли я проверить, идут ли там какие-то комедии, которые выдавят из него улыбку?

— Не утруждай себя. Тебе не нужно заставлять его, – Моника слегка покачала головой, а затем прислонилась к стене переулка и посмотрела вверх на голубое небо. – Я люблю Хьюи таким, какой он есть. Я люблю всё в нём, абсолютно всё. Всё вплоть до его угрюмого характера.

Если бы она сказала эти слова перед объектом своего воздыхания, её голос начала бы дрожать от смущения и нервозности.

Однако молодой человек, – Эльмер К. Альбатрос, – был общим другом Моники и Хьюи, и с ним она могла говорить подобные вещи с поразительной искренностью.

Любой обычный человек смутился бы, услышав это, но Эльмер просто кивнул.

— Ага, думаю, это правда, – заметил он, а затем продолжил слушать, даже не покраснев.

— …Ты везунчик, Эльмер. Ты можешь просто подойти к Хьюи и заговорить с ним когда пожелаешь.

— Хах? Ты ревнуешь ко мне? Знаешь, я говорил это раньше, но я не из таких парней.

— Я также могу ревновать к вашей дружбе, знаешь ли… – Моника отошла от стены, стряхнула пыль со своей одежды и сменила тему. – С тех пор прошло уже четыре года…

— С чего ты вдруг вспомнила об этом?

— Когда эти парни приставали ко мне, это навеяло некоторые воспоминания.

Она вспомнила время, когда впервые встретила Эльмера и стала ближе к Хьюи.

В то время, когда те Тухлые яйца приставали ко мне, Хьюи подверг себя опасности, чтобы спасти меня.

На самом деле, они преследовали Хьюи, и он лишь обошёл стороной проблемы, идущие в его сторону. Однако Моника интерпретировала это более благоприятным образом и всё равно лелеяла эти воспоминания.

— Множество разных вещей случилось меньше, чем за десять дней после того, как я впервые сказала Хьюи, что он мне нравится. Твоё прибытие было одним из них, Эльмер, – сказала девушка, опустив глаза, и улыбнулась, вспоминая всё это. – Ты раскрыл мой секрет, Эльмер. Ты сломал некоторые стены вокруг сердца Хьюи и попытался спасти городских детей… Сколько всего случилось тогда, не так ли? И также столько всего случилось с тех пор.

— Ага. Мне интересно, сколько там воспоминаний, стоящих улыбки.

— Но… даже после четырёх лет вместе мы едва ли знаем что-то друг о друге.

— Ты так думаешь? – Эльмер озадаченно склонил голову набок, и Моника продолжила более отдалённым тоном.

— Есть ещё множество вещей, которых я не знаю о Хьюи, и я не знаю о твоём прошлом. Как и вы ничего не знаете о моём. Ну, наверное, за исключением пары вещей, – глядя на людей, которые проходили через переулок, Моника позволила своим воспоминаниям пересечься с толпой. – Я не могу даже примерно представить твоё прошлое, Эльмер.

— Я расскажу тебе о нём, если ты спросишь.

— Нет, ты не должен. Это несколько нечестно. Когда мы решим поделиться своими секретами, давайте сделаем это все вместе, хорошо?

— Ясно. Это захватывающая перспектива. Это может заставить нас улыбнуться.

Затем Моника вышла из переулка, и Эльмер последовал за ней.

Она шла куда более естественно, чем когда она была с Хьюи, но в глазах Моники не было никаких схожих эмоций в отношении Эльмера.

— Ты мне нравишься как друг, Эльмер, – заметила она, словно чтобы подтвердить это для них обоих. – Я конечно же влюблена в Хьюи.

— Рад это слышать. Надеюсь, Хьюи ещё счастливее из-за этого.

Глядя на неменяющееся лицо своего друга, Моника хихикнула. Улыбка на её лице не была циничной или мрачной, а скорее искренней и радостной.

Повернув лицо в сторону порта, пока её блестящие волосы развевались на морском ветру, Моника начала развивать мысль.

— Иногда я думаю… Ну, правда, я вовсе не должна желать этого, но…

— М-м-м?

— Я желаю, чтобы мы оставались такими веч-…

Однако…

Она внезапно оборвала себя.

— ?

Когда Эльмер посмотрел в её сторону, Моника полностью застыла.

Всё, за исключением её волос, сильно хлещущих на ветру. Достаточно странно, но это казалось точным отображением того, что творилось у неё в душе.

— Мони-мони?

Озадаченный Эльмер встал перед Моникой, чтобы получше разглядеть её лицо.

Она оцепенела, её глаза были огромными от шока, и её взгляд был прикован к одной точке в порту.

— ?

Эльмер проследил за её взглядом и увидел корабль, стоящий на якоре.

В гавани было множество кораблей, но Эльмер сразу понял, на какой смотрит Моника.

В конце концов, он сильно выделялся среди остальных судов.

Весь его корпус был чёрным, и на нём виднелся странный герб, изображающий песочные часы.

Множество кругов расположились вокруг золотых песочных часов в манере, напоминающей герб Медичи, который представлял из себя золотой щит, усыпанный красными шарами.

— Этот… корабль…

— Ох, да, вот оно. Большой корабль, о прибытии в порт которого говорили люди. Неплохое судно, а? Интересно, откуда оно.

— …

— Из-за этого герба в виде песочных часов он несколько напоминает пиратский корабль.

В эту эру повсеместный флаг в виде черепа, пересечённого костями, ещё не стал общей тенденцией среди пиратов. Каждый корабль задавал стандарты своего дизайна, и одним из частых мотивов были песочные часы: угроза, означающая «твоё время вышло».

Немногим позже пират, известный как Чёрная борода, как утверждают, запустит тенденцию песочных часов, что стремительно повысит их видимость.

Поскольку во флаге Чёрной бороды также фигурировал череп, песочные часы и череп станут повсеместно узнаваемы как символ пиратов. Однако в эту эру, когда пиратская деятельность Чёрной бороды ещё не началась, это была не более чем мелочь, о которой знали лишь любопытные люди вроде Эльмера.

— П… почему?

Неясно слышала ли она вообще хорошо проинформированное замечание Эльмера. Видя то, как Моника бормотала, уставившись на герб песочных часов, кто-то мог бы подумать, что она сама сейчас станет жертвой пиратов, веря, что символ был предупреждением для неё самой.

Её лицо было бледным.

Её губы слегка дрожали, а её глаза были широко распахнуты, не мигая.

Эльмер знал о разных «истинных природах» Моники, но это было выражение, которое даже он никогда ранее не видел.

— В чём дело, Мони-мони?

Улыбка Эльмера испарилась. Он обеспокоенно потряс Монику за плечо, но она всё ещё не отвечала ему.

Ослабев, она упала на колени и пробормотала:

— Почему… здесь?..

…И это всё.

Эльмер знал слово, описывающее эмоцию на её лице.

Это было отчаяние.

⇔

В то же время – Порт.

— Как бы описать это? Просто глядя на это чудовище, ты ощущаешь, как теряешь всякую надежду, не так ли?

— Определённо. Хотя для тех, кто находится на борту, полагаю, нет крепости безопаснее.

Глядя на огромный корабль, который очень напоминал боевой, горожане в ужасе перешёптывались друг с другом. Разрушения войны наконец достигли их города?

Слушая суматоху позади себя, Жан-Пьер заговорил с Лабро, который стоял рядом с ним.

— Я пришёл, потому что вы сказали, что есть нечто, что вы хотели бы показать мне. В чём смысл того, чтобы приводить меня сюда, дабы напугать? Вы говорите мне следует написать пьесу о нашем времени? Или я должен создать поэму, протестующую против войны и превозносящую мир?

— Я бы никогда не попытался повлиять на направление ваших работ, маэстро. Кроме того, это не боевой корабль.

— Хах? Вот как?

Жан на мгновение подумал, что он ошибочно предположил, что пугающий, огромный, окрашенный в чёрное корпус принадлежит военному кораблю, но…

На борту корабля виднелось несколько десятков бойниц. Парень свёл брови, нахмурившись.

— Вполне очевидно, что это военный корабль.

— Фактически да, но на самом деле его не используют в сражениях. Этот корабль служит определённому испанскому аристократическому дому. Эти бойницы используются лишь на миссиях по эскорту.

— И, если бы этот корабль передвигался на вёслах, вы бы назвали его каноэ?

— Мне ужасно жаль.

Лабро смущённо рассмеялся, и Жан задал ещё один вопрос, который был у него на уме.

— Что подобный корабль делает здесь? Мы посреди войны. Разве государство не захватило бы его у владельца и заставило работать во флоте?

— Я слышал, что дом Дорментайре уже «пожертвовал» несколько боевых кораблей. Хотя их имя и не слишком известно, они одни из мощных и богатейших семей в Европе наравне с английским кланом Марс. Говорят, что их сила соперничает с семьей Медичи в прошлом.

— И всё сводится к деньгам. У меня такой выбор слов, я едва ли знаю с чего начать.

— Если это вдохновляет ваши творческие порывы, маэстро, ничто не может быть лучше.

Смесь из уважения и дружелюбия Лабро привела Жана в хорошее расположение духа.

Прошло больше двух лет с того момента, как они впервые встретились, и с тех пор их дружба лишь крепла. Жан всё ещё не знал многого об алхимии, и у него не было желания учиться. Они встречались лишь где-то раз в месяц, и у Майзы, который обучался под началом Далтона, было куда больше возможностей выходить на контакт с Лабро.

Однако Лабро умудрялся зажигать в нём огонь при каждой из встреч, и его влияние определённо расширило фокус работ Жана.

— Если так подумать, я слышал, что ваша группа собирается перебраться в этот город.

— Эти слухи правдивы. Война постепенно начала влиять на наш город, видите ли… Кроме того, теперь, когда наш господин мёртв, библиотеки здесь куда удобнее для исследований, во многих смыслах.

— Тогда все переедут сюда? Даже слуги?

— Да. В конце концов, некоторые из младших изначально отсюда. Тем не менее часть из них не обладают особо приятными воспоминаниями об этом… – его тон предполагал, что за этим стояла куда более глубокая история, но Жан решил не давить на парня.

В настоящий момент для Жана Лабро был фанатом, уважающим его, другом и партнёром, подающим ему идеи.

Сначала у парня было чувство, что он передавал большую часть ответственности за свои работы кому-то другому, но одобрение от людей вокруг него унесло эти опасения из его разума.

Теперь Лабро Фермет Виралеск был большой частью ежедневной жизни поэта Жан-Пьера Аккардо.

— Но скажите мне, Лабро. Что корабль именитых дворян делает в городе, полном библиотек? Не похоже, что они остановились пополнить свои запасы воды и еды.

В ответ на этот совершенно естественный вопрос Лабро слегка кивнул.

— Я правда считаю, что их выбор судна вызвал настоящую шумиху, но…

— Я слышал, что они ищут кого-то.

⇔

В то же время – Северо-восточная часть города.

При приближении к Лотто Валентино со стороны города заметно, что высота над уровнем моря резко возрастает.

Район, в котором жили аристократы, находился куда выше остального города, так что их прекрасные места проживания могли игнорировать дома простолюдинов.

И среди них в высочайшей точке расположился огромный особняк.

Кто-то, кто не видел величайших аристократов, проживающих в других городах, мог бы по ошибке принять это здание за королевский дворец.

Находясь под управлением Испании, этот регион определённо не был богат, но величественного фасада здания было вполне достаточно, чтобы заставить кого-то временно забыть об экономической ситуации.

Белый особняк был окружён ландшафтным садом, который гармонировал с видом города, создавая картину, поражающую посетителей.

Крепость цвета слоновой кости, выросшая из сада, представляющего собой беспорядок из цветов и величия.

Внутри этой резиденции усердно трудились множество слуг, и даже их искусно отточенный этикет стал частью декора, добавляя особняку великолепия.

Если там и была одна вещь, достойная упоминания…

Так это множество слуг особняка.

Девяносто процентов которых были девушками.

— Ваше сиятельство, ваши гости прибыли, – объявил дворецкий – один из немногих слуг-мужчин.

В ответ парень, который откинулся назад на стуле в своём кабинете, лениво произнёс:

— Гончие дома Дорментайре, полагаю. Я бы действительно предпочёл прогнать их… Могли бы мы придумать подходящую уловку, как считаешь?

Тем, кто пробормотал это, был странно выглядящий парень.

Одежда, которую он носил, казалась достаточно «аристократичной» для господина этого особняка.

Однако лишь в том плане, что она была сшита на заказ из соответствующих роскошных тканей.

С точки зрения возраста ему, наверное, ещё не было тридцати. Он носил рясу а-ля франсе – официальный наряд, выполненный во французском стиле – сшитую из тонкой ткани. Камзол был дополнен стильным орнаментом из драгоценных камней, в то время как его спина была украшена вышивкой из одного огромного символа иностранного алфавита, словно герб.

Если бы знающий человек увидел это, он бы узнал в нём китайский знак, обозначающий «огонь», но несведущий наблюдатель предположил бы, что это, наверное, просто декор, и на этом остановился.

Необычно для аристократа, но парень не носил перук, – дворянский парик, – как и не прикреплял матерчатые родинки, известные как «мушки», которые были модны среди европейской знати. Вместо этого он носил практически драматическую треуголку, низко опущенную на его голову, и под каждым из своих широких, совинообразных глаз он нарисовал косметическими чернилами по маленькой звезде взамен родинок.

Под его огромными глазами виднелись тёмные круги, но не было ясно, он просто не получал достаточно сна или же намеренно рисовал их.

На сцене театра его бы приняли за авангардного шута, но он был аристократом, проживающим в высочайшей точке города, и одновременно с этим носил самый высокий ранг.

Эсперанса Борониал.

Он был дворянином, титулованным графом в испанской династии, контролирующей Неаполь.

Он управлял этим маленьким городком на его территории, и его уникальный внешний вид сделал его посмешищем в родной стране, где его прозвали «Граф-шут». По правилам, город Лотто Валентино должен был пасть под юрисдикцию наместника Неаполя, но в связи с особыми обстоятельствами было сделано исключение, и этот город принадлежал графу.

Даже после того, как Австрия оккупировала Неаполь, этот факт остался неизменен. Контролирующий это отдел лишь сместился из Неаполя в другой испанский город, и этот человек управлял своим доменом как особой самоуправляющейся территорией.

Ходили слухи, что дом Борониалов считался помехой в Испании, и графа отослали сюда, чтобы избавиться от него. Учитывая его эксцентричность, этого объяснения вполне хватало для горожан.

— Скажи им, что я страдаю от неизлечимой болезни, которая поражает лишь мужчин, и что если я встречу мужчину, то взорвусь и умру. А затем, кого бы ни облило моей кровью и плотью, тот подхватит чуму и тоже умрёт.

Предложение графа-шута было безумным, но дворецкий не выглядел хоть чуточку возмущённым.

— Нет, ваше сиятельство. Подобное оправдание ничего не изменит.

— Ты не можешь говорить так, пока мы не попробуем. Нет, погоди секунду… Да, мы должны попытаться, прежде чем узнаем наверняка. Как ты можешь бездумно заявлять это с такой уверенностью? Что есть жизнь? Серия вызовов, не более. Без вызовов жизнь застойна и ничем не лучше смерти. Ты должен верить! Поверь, что другие достаточно глупы, чтобы принять нашу благородную ложь всерьёз и сбежать обратно домой!

Второй ответ графа был ещё хуже, но дворецкий не отчитал его за это. Вместо этого он предоставил более рациональную причину.

— Во-первых, если бы вы действительно страдали от подобного недуга, кто-то мог бы задаться вопросом, почему это не повлияло на меня, когда я доставлял послание. Но куда важнее…

— Посланник дома Дорментайре – женщина.

В следующее мгновение Эсперанса подскочил со своего стула, подпрыгнув на ноги, как какая-то игрушка на пружине.

— Почему ты сразу не сказал?! Бог ты мой, я уже заставил её ждать практически две минуты!

Даже пока он говорил, парень использовал ближайшее зеркало, чтобы быстро поправить свою одежду и волосы, прежде чем он лично встретит гостью.

Эсперанса был несравненным любителем женщин, что стало причиной, по которой Майза и некоторые другие аристократы звали его распутником или развратником. Конечно, город кишел аристократами-бабниками, но Эсперанса находился на другом уровне.

Дело было не только в том, что большая часть слуг в особняке были женщинами, но справедливо будет сказать, что всех этих женщин он любил в равной степени. Тем не менее он не проводил каждую ночь в распутстве. У него была склонность, которую людям, окружающим его, было очень сложно понять. Обычное наблюдение за девушками делало его счастливым.

Когда другие аристократы приходили в особняк, он заходил настолько далеко, что говорил им: «Я хочу, чтобы вы думали о словах каждой женщины в этом особняке как о моих собственных». Это сделало его предметом насмешек не только в родной стране, но также среди городской знати.

Однако также ходили слухи, что в своей родной стране он вызывал на дуэль нескольких других аристократов из-за вопросов, в которые были вовлечены девушки, и никто не желал унижать девушек перед ним.

— Я искренне рада видеть вас, почётный лорд Борониал. Меня зовут Карла Альварес Сантонья, и меня прислал дом Дорментайре.

Девушке, которая представилась в вестибюле, кажется, было двадцать с небольшим.

У неё были обычные черты, но её пронзительные глаза и достойное поведение заставляли её казаться на два-три года старше её настоящего возраста.

Её излишне уважительный тон не был единственной необычной вещью для девушки этих времён.

Её загорелая кожа была покрыта тем, что, по-видимому, было мужской военной формой. Благодаря этому и её довольно коротким волосам, глядя на неё с расстояния, – особенно со спины, – невероятно легко было перепутать её с мужчиной. Однако это не касалось индивидов вроде Эсперансы, который немедленно распознал в ней девушку по бёдрам.

Тем не менее это правда, что, одеваясь подобным образом она, кажется, отчасти надеялась, что её примут за мужчину. Меч на её бедре создавал импозантную ауру, и, если бы она перевязывала свою слегка округлую грудь, чтобы сгладить её, ей бы, скорее всего, дали титул «красавицы в мужском наряде».

Для этого времени она была довольно редким типом девушек, той, которую ты не увидишь вне театра. Но даже так шутовской Эсперанса вовсе не казался застигнутым врасплох. Он заговорил с ней так же, как заговорил бы с любой другой гостьей.

— Это честь, Карла. Я Эсперанса Борониал. Я молюсь, что вы были счастливы к окончанию данного визита.

— …

Всего на секунду неуверенность промелькнула в пронзительных глазах Карлы, и Эсперанса спросил её:

— Что-то не так?

— Нет, ничего, – ёмко ответила девушка.

Нервничая, Эсперанса настойчиво продолжил.

— Если я сказал нечто неучтивое, прошу прощения.

Отношение Эсперансы было не как у городского лорда, и, скорее всего, вот почему Карла честно высказала ему то, что было у неё на уме.

— Нет, я была груба к вам. Когда люди впервые видят меня, я ожидаю заметить странные или любопытные взгляды. Вы не сделали ничего такого, лорд Борониал, и поэтому я была удивлена. Вот и всё.

— Вы слишком льстите мне. Я часто направляю странные взгляды на женщин этого мира… вместе с невероятным изумлением относительно того, как столь прекрасное создание могло родиться.

— Прекратите, прошу. Ваши слова слишком добры для кого-то столь низкого происхождения, как я.

— Нет нужды унижать себя. В любом случае какая ещё причина может быть у кого-то, чтобы странно смотреть на вас?

Услышав слова Эсперансы, Карла сощурила свои проницательные глаза, изучая его лицо. Но она не могла найти ни следа предполагаемого сарказма.

Она слегка вздохнула.

Я удивлена.

Он действительно столь эксцентричный, как и говорят слухи.

Карла принадлежала к семье, которая служила дому Дорментайре многие годы.

В особенности её семья подготавливала множество гвардейцев для Дорментайре. Хоть она и была девушкой, её характер – который с детства был мужественнее, чем у многих других мужчин – и множество других обстоятельств привели её к позиции гвардейца. Конечно, в то время очень немногие мужчины с удовольствием бы повиновались девушке-командиру. Как результат у неё не было собственной команды гвардейцев, и её работа в основном заключалась в том, чтобы защищать дам семьи в местах, куда допускались лишь девушки.

Во время этой миссии она была выбрана посланником именно потому, что люди дома Дорментайре были знакомы с характером Эсперансы.

Неважно, как много историй она слышала, она списывала их все на то, что он не более чем развратный дворянин-бабник.

Но лично встретив его она осознала, что относилась к шуту Эсперансе с неуважением. Когда девушка поняла, что он общается с ней без какого-либо осуждения, она почувствовала себя пристыжённый.

— Всё же я одета как мужчина, и обычно это притягивает внимание.

У неё были свои причины представляться подобным образом, но она и подумать не могла, что в итоге сама скажет нечто подобное. Она не была уверена, как чувствовать себя по этому поводу.

Так что, пытаясь сконцентрировать себя на преданности работе, она вернулась к фактам, говоря ровно и спокойно.

— Я буду честна с вами. Если я преуспею в миссии, которую назначил мне дом Дорментайре, результат может не понравиться вам, лорд Борониал.

— Что вы имеете в виду?

Эсперанса выглядел озадаченным, и Карла заговорила с полным спокойствием.

— Мне поручили поиски определённого преступника. Это будет означать открытие ваших старых ран, дабы подтвердить, что злодей спокойно скрывается здесь, в вашем городе.

На эти слова Эсперанса тихо вздохнул и пробормотал частично себе под нос.

— Ясно. Я думал, что дело может быть в этом…

Слышала она или же нет, но Карла говорила с достоинством и чётко назвала цель своих поисков.

— Убийца, который убил ваших родителей, а также старшего сына лорда Дорментайре… А также вашу младшую сестру Марибель Борониал. Тот, кто должен понести ответственность за непростительное преступление против обоих наших домов.

⇔

Записи Жан-Пьера Аккардо.

В то время дом Дорментайре был лишь аномалией в городе.

Многие жители Лотто Валентино уже расценивали даже экипажи постоянных торговых кораблей как чужаков, и великий дворянский дом из Испании был не более чем раздражающим нарушителем течения наших жизней.

Поэтому я считал также.

Однако, пока я писал сие письмо, я пришёл к иному заключению.

Аномалией был сам город Лотто Валентино.

На итальянском полуострове, на этом мировом континенте…

…Лотто Валентино был не более чем странностью, которая была аккуратно изолирована.

Таким образом, пока я идеализировал внешний мир, я мог ненавидеть собственные земли.

Тогда я даже не подозревал о ненависти в своём сердце, но, когда я оглядываюсь на поэмы, что я написал, моё презрение к миру сочится со страниц.

Но я отвлёкся.

«Реальность» неожиданного прибытия дома Дорментайре смазали иллюзиями и ложью.

Люди Лотто Валентино были напуганы.

В связи с инцидентом 1705 года многие люди оказались за решёткой, и горожане только недавно пробудили огромный страх перед аристократами и армией. Этот страх может показаться невероятно слабым в сравнении с ужасом, испытываемым в охваченных войной регионах… Но, как я и сказал ранее, этот город был скорее исключением, и его люди однажды обладали силой.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как эта сама собой разумеющаяся мысль – или, скорее, безумная мысль – перестала быть правдой. Когда этот огромный корабль прибыл в порт, насколько же, должно быть, содрогнулись их и без того неустойчивые сердца…

Однако…

В тот момент, когда Лабро показал мне этот корабль… Я мог почувствовать дуновение ветра надежды.

Когда я взглянул на его восемьдесят оружейных бойниц, ожидание всколыхнулось в глубине моей души.

Прямо как Майза стремился к достаточной силе, чтобы изменить мир, в бессмертном теле…

Прямо как молодой алхимик накопил состояние с целью уничтожить мир…

Прямо как юная девушка пыталась снять тонкую плёнку, удерживающую её от возлюбленного…

Прямо как инакомыслящий, добивающийся улыбок ото всех, пытался достичь счастья для себя, создавая его в других…

Прямо как сторожевая собака, которая поклялась в верности своей госпоже, держала невероятную гордость в своих клыках и цепи…

Прямо как аристократ, обзываемый шутом, искренне желал счастья противоположному полу…

…Я искал определённую надежду на «изменения», которые принёс боевой корабль. Я видел плацдарм, который помог бы мне начать путь в сторону этих желаний и надежд.

Люди живут с некоего рода надеждой в голове, и пока они живут, они цепляются зубами за верёвку, ведущую к их желаниям.

Многие паникуют, кусая её, и они сами разрывают её, несмотря на то что они и есть изначальная сила, стоящая за её созданием.

Даже те, кто осознал, что надежды нет, ожидают, что их безнадёжные дни продолжатся, не приводя к ещё большей неудаче. Или если не так, они ждут, что их существо высвободится из череды этих унылых дней по средствам смерти.

В чём бы ни было дело, то, что я почувствовал тогда, было надеждой.

Я надеялся, что корабль всколыхнёт новый ветер в город, породив удивление и радость такого рода, кое я испытал впервые узрев бессмертие в 1707 году, и может это вдохнёт новую жизнь в наше общество.

Естественно, я не планировал возлагать все свои надежды на других.

Я хотел, чтобы сей энтузиазм распространился по всему миру, но ветер может раздуть пламя только если огонь уже горит.

Создать эту первую искру было миссией, данной мне.

Я был столь тщеславен.

Я думал, что у меня есть сила, которая может изменить мир, просто потому что мне воздали немного похвалы.

Хотя… Думаю, сценарий, кой я написал, в некотором роде изменил мир.

Он разрушил жизни горстки людей.

Результат был совершенно не тем, чего я желал.

Это то, почему я решил оставить сии мемуары.

Да, как ты уже мог догадаться, это не коллекция странных историй о бессмертных и другой мистике, кою я узрел.

Если бы они были таковыми, я бы едва ли подумал спрятать их после того, как закончу их написание. Сейчас, пока я пишу их, я не изменил своё мнение, и после того, как я завершу выкладывать всё это на бумагу, сомневаюсь, что моё решение изменится.

Это признание грешника и преступника.

Существует древний миф о брадобрее, который кричал секрет об ослиных ушах царя в старый колодец. Я и брадобрей, и царь.

Если об этом секрете прознают, я без сомнений казню себя.

Ты в роли старого колодца. Ты здесь, чтобы слушать мой секрет.

Меня не волнует, что ты сделаешь с этими воспоминаниями. Ты можешь рассказать о них всему миру или сохранить взаперти в своём сердце.

Тем не менее я не верю, что моя душа столь же великодушна, как у царя с ослиными ушами, или что я способен простить себя.

Вот почему я спрячу сие писание.

Я не знаю, всё ли ещё существует басня о царе с ослиными ушами в эру, в кою ты нашёл это. Я не могу гарантировать, что метафора будет иметь смысл для тебя. Однако…

…Я без сомнений совершил преступление.

Серьёзное преступление, кое я никогда не смогу полностью искупить, разоблачив скрытую правду миру.