1707 год – Резиденция Аваро, Лотто Валентино.

Полуостров Италия, северо-западная зона региона, которая попадает под юрисдикцию наместника Неаполя.

Побережье близь Неаполя.

Там находился определённый городок под названием Лотто Валентино с населением в пятьдесят тысяч человек.

Его земли были очень холмистыми, и ряды каменных зданий смотрели в сторону моря, но его виды не были столь впечатляющими, как в других городах. Город вёл своё тихое, скромное существование.

Этот маленький город лежал вдоль одного из торговых путей, ведущих в Неаполь. Влияние Средиземного моря создавало относительно мягкий климат, и на окраине города росли фрукты.

Тирренское море, часть Средиземного, в тот день было столь же ярко-голубым, как и всегда, придавая абсолютно каждому пейзажу ощущение картины.

Улицы выглядели как уменьшенные версии неапольских, за исключением того, что там отсутствовали известные достопримечательности. Почти никто, кроме торговцев, не входил и не покидал город.

В будущем множества библиотек и каменных зданий будет вполне достаточно, чтобы заманить сюда свою долю туристов, но в этот момент времени это был обыкновенный провинциальный городок.

Но даже в этом маленьком городе ночная жизнь аристократов была полна величия и блеска.

⇔

Это был чудесный вечер.

Витиеватая люстра смотрелась бы к месту в королевском дворце.

Она освещала просторную комнату тёплым светом практически сотни свеч, установленных в узорчатые медные подставки.

Под её сиянием несколько десятков мужчин и женщин участвовали в приятных беседах, и грандиозно украшенный зал стал местом для собраний высших слоёв общества.

Великолепие цветов, что наполняли зал, демонстрировало статус собравшихся гостей.

Дюжины, сотни слов летали взад и вперёд, и все они соответствовали атмосфере мероприятия. Все присутствующие, – мужчины и женщины, молодые и старые, – будто были вылеплены по шаблону настоящих аристократов.

Однако в зале был одинокий вздыхающий человек, который явно не вписывался.

— Я правда не должен был приходить сюда… – проворчал он.

Он даже не пытался скрыть свой дискомфорт, но никто из окружающих людей не слышал, что он сказал.

Качество его одежды очевидно было на ранг ниже, чем у окружающей толпы. Время от времени дворяне с подозрением поглядывали на молодого человека, а затем двигались дальше.

Полностью осведомлённый о том, что это не место для него, молодой человек сделал глубокий вдох, готовясь к очередному вздоху, но в этот момент…

— Ну и ну, Жан, так ты пришёл.

…Кто-то заговорил с ним без утончённости остальных дворян, и парень развернулся, всё ещё задержав дыхание.

Там стоял высокий парень с пронзительными глазами.

Он был одет так же, как и другие аристократы в зале, но атмосфера вокруг него как-то отличалась. Он источал пугающую ауру, которая не соответствовала его годам.

От этого он выглядел как главарь банды, но молодой человек, которого он назвал Жан, – Жан-Пьер Аккардо, – с облегчением выдохнул, выпустив задержанное дыхание.

— Ох, замечательно. Рад видеть тебя здесь, Айле.

— Ну, мой отец тот, кто проводит этот приём… И здесь ты должен звать меня Майза. Люди будут думать, что это странно, что ты зовёшь меня по кличке среди моей семьи.

— Ясно. Так ты тоже заботишься о репутации, хах? Несколько лет назад ты бы попросил меня об обратном просто, чтобы позлить твою семью.

Дискомфорт, который он испытывал всего пару мгновений назад, испарился. Жан-Пьер игриво улыбнулся, похлопав по плечу парня, который был на голову его выше. Майза вздохнул, а в его пронзительных глазах отразилось недовольство.

— Разве это важно? Это правда, что я терпеть не могу своё имя, которое звучит как английское слово «скупец», но если я начну отыгрываться на своих родителях, то это всё равно ничего не изменит.

— Почему бы тебе не заставить их отречься от тебя? Отказаться от имени твоей семьи и всей скупости, которую она означает.

— …Были времена, когда я серьёзно задумывался над этой идеей, – Майза слышимо хрустнул шеей, а затем посмотрел вниз на своего друга. – И что насчёт тебя? Ты впервые на подобных общественных вечерах, и кто угодно может сказать это. Ты выглядишь жалко, будто тебя сейчас съедят крысы.

— …Ну, по правде говоря, мне не особо комфортно. Если бы я не увидел тебя, Майза, сейчас я бы уже шёл домой, – Жан прислонился к стене, глядя на сцену, которая раскинулась перед ним. – Люди, люди, люди, – пробормотал он. – Я не вижу ничего, кроме них. Но они не похожи на уличные массы, полные энергии, как и не похожи на похоронные процессии, прямо показывающие свою печаль. Кажется, будто здесь каждый скрывает что-то, проверяет, подозревает и выставляет ловушки для других… Как-то так. Ты ожидал, что я расскажу поэму, как какой-то шарлатан, просто потому что я известен тем, что пишу в стихах?

Жан внезапно соскользнул со своего витиеватого замечания к разговорной речи, и Майза покачал головой.

— Никто не ожидает многого от твоих поэм. Ты в любом случае лучше говоришь, чем сочиняешь… Хотя скорость твоего чтения и записывания воистину впечатляет.

— Я был рождён в городе библиотек, в конце концов. Что это была бы за трата, если бы я не использовал то, что было мне даровано, наиболее эффективным образом.

Жан пожал плечами, и Майза опять вздохнул.

— Однако по какой-то непонятной причине твои ужасающие поэмы и пьесы заполучили свою публику, и таким образом тебя пригласили на этот вечер, к которому ты не имеешь никакого отношения… Как-то так?

— Хватит завидовать. У тебя самого достаточно талантов. Ты можешь предложить этому миру куда больше, чем управление бандой молодых хулиганов, – подразнил его Жан-Пьер надменно театральным тоном.

Отведя взгляд от него в пустое пространство, Майза на некоторое время замолчал.

Майза Аваро был молодым человеком лет двадцати, который жил в Лотто Валентино.

Несмотря на то, что он руководил группой молодых непутёвых аристократов, известных как Тухлые яйца, он был настоящим аристократом и старшим сыном Аваро – дворянской семьи, влиятельной в этом городе. Однако он создал банду в мятежном порыве против статуса своей семьи и самого города, и таким образом он стал весьма печально известен среди местных.

Тем не менее большая часть этой известности шла от плохого поведения других челнов – не то чтобы он активно призывал их к совершению преступлений. Одной из главных причин, почему он в итоге стал их лидером, была его мощь – в особенности его силы как бойца, и стоит сказать, что он был лучшим в городе и мог продемонстрировать свою технику во владении кинжалом.

Жан-Пьер, – его друг из плохой компании, – был сыном купца, который сделал этот порт базой для своей деятельности много лет назад. Технически у Жана не было какого-то социального статуса, который позволял бы ему претендовать на посещение собрания аристократов вроде этого.

Однако он был единственным городским «поэтом». Несмотря на то, что он всё ещё был молод, его работы заработали некоторое признание среди окружающих, и его имя было несколько известно не только в Лотто Валентино, но также и в близлежащих городах.

Тем не менее сценарии пьес, которые он писал на стороне, стали популярнее, чем поэзия, в которой он видел своё главное призвание, и это было фактом, который делал его несколько несчастным, однако, – не принимая во внимание его собственные чувства, – именно это в результате привело к тому, что его пригласили на этот вечер в качестве драматурга.

— Я благодарен за то, что твой отец пригласил меня, но, честное слово, я бы хотел пойти домой, – в открытую пожаловался Жан-Пьер, и Майза улыбнулся.

— Не будь таким. Разве некоторый опыт в подобном месте не будет полезен, когда ты пишешь свои пьесы?

— Иногда неосведомлённость о реальности делает твои описания богаче. Учитывая столь удушающий воздух, неудивительно, что вы – молодые дворянские «яйца», – сгнили, – саркастично возразил Жан-Пьер.

Он подумал, что действительно должен пойти домой, когда…

— Ум… Можете ли вы быть синьором Жан-Пьером Аккардо?

Дрожащий голос достиг ушей Жана.

Когда он и Майза развернулись… там стоял молодой человек.

Скорее всего, он был примерно их возраста. Длинная чёлка прикрывала его глаза, скрывая детали его выражения лица, но его улыбка казалась несколько взволнованной.

Одежда, которую он носил, отделяла его и от аристократов, и от горожан: он напоминал учёного.

— Да, это я… Кто вы? – с сомнением спросил Жан.

В ответ на это молодой человек тут же смущённо ответил:

— Ох, прошу прощения. Я на секунду забылся, увидев одного из своих идолов во плоти. Я был подмастерьем алхимика, с которым семья Аваро великодушно сохранила тёплые отношения…

Со спокойной улыбкой на устах парень почтительно поклонился Жану и Майзе.

— Я Лабро… Лабро Фермет Виралеск.

⇔

Записи Жан-Пьера Аккардо.

Это была моя первая встреча с этим алхимиком… Или, если точнее, с этим учеником алхимика.

Он был очень представительным человеком.

То, как его волосы скрывали глаза, казалось несколько зловещим, и всё же ты вскоре прекращал замечать это, стоило ему завязать беседу. Это может прозвучать странно, но при разговоре с ним складывалось впечатление, что ты разговариваешь с другом, коего знал всю свою жизнь. Говоря по-простому, с ним было легко общаться.

В любом случае он был «первым».

Несмотря на то, что это неловко признавать, до этого момента я никогда не сталкивался с алхимиками.

И не то чтобы я особо желал этого.

Я не говорю, что полагал, будто алхимия была обманом.

Причины для моего отвращения были иными.

Несмотря на то, что это было позором Лотто Валентино, я должен признаться в одном. Это одна из причин, почему я должен скрыть сие письмо, дабы оно оставалось необнаруженным настолько долго, насколько это возможно.

До 1705 года ситуация в Лотто Валентино была несколько странной.

Алхимики представили новый наркотик и некое фальшивое золото, и горожане взяли полный контроль над доработкой процесса. С полученной прибылью они пытались купить сам город у аристократов.

Именно в это время серийный убийца, известный как Изготовитель Масок, появился и погрузил город в хаос. Поскольку это не главная тема, я воздержусь от детального обсуждения инцидента. Важная часть – это…

Грех.

Да, грех.

В то время абсолютно каждый человек в городе был виновен.

Несмотря на то, что я не был напрямую вовлечён в создание наркотиков или фальшивого золота, я был осведомлён, что подобное случается. Я также знал, что при их создании детей держали в ужасных условиях и жестоко обращались с ними.

Но даже несмотря на это я ничего не сделал.

Некоторые думали, что это было естественным ходом вещей, другие верили, что это неправильно. Какой бы вихрь из разных мнений ни формировался, ничто из этого ничего не значило. Мы ничего не делали, и, учитывая результат, каждый из нас был настолько же виновен, как и другие. Этот инцидент привёл к тому, что целый город Лотто Валентино стал виновным.

В 1705 году убийца, известный как Изготовитель Масок, раскрыл данный инцидент… но я не должен говорить об этом в сих записях. В конце концов, я сам не знаю всего об этом инциденте.

Несмотря на то, что я представляю, что затрону Изготовителя Масок позже, до этого всё ещё предстоит длинный путь.

Некоторое время мы пытались возложить вину за этот грех на алхимиков. Несмотря на то, что я знал, что зреют ложные обвинения, я вновь ничего не сделал.

Но, как и Изготовителя Масок, я на время отложу этот вопрос в сторону.

Ты можешь знать детали того инцидента в 1705 году, если судьба сочла это нужным. Мои записи не предназначены, чтобы служить с сей целью. Вот и всё.

Вернёмся к текущему вопросу.

В связи с моим чувством вины я не предпринимал каких-то усилий, чтобы активно связывать себя с алхимиками.

Я был осведомлён, что семья Майзы состояла в хороших отношениях с группой алхимиков из соседнего города. Среди них человек по имени Бегг Гаротт, по-видимому, был экспертом в создании лекарственных препаратов, и это он был тем, кто снабдил город изначальной формой наркотика, кой я упомянул ранее.

Но в то время я не мог знать всего, что происходило в тенях.

⇔

— …Ох, вы компаньон Бегга? – спросил Майза.

Лабро вновь склонил голову.

— Ох, боже, мой коллега вечно говорит о вас, синьор.

— Где он?

— На встрече с вашим отцом, синьор Майза. До его возвращения я по его просьбе присматриваю за этим ребёнком.

— Присматриваете?..

Жан и Майза выглядели озадаченными, и в этот момент…

Маленький мальчик медленно высунулся из-за Лабро.

— Ну же, Чес. Ты должен поздороваться с ними.

По просьбе молодого алхимика мальчик кивнул, затем робко высунул свою голову и пробормотал:

— У-ум… Я Чеслав Мэйер. Приятно познакомиться.

Он выглядел примерно лет шести и пялился вверх на Майзу огромными от страха глазами.

Жан тут же разразился смехом.

— Ты пугаешь его, Майза.

Игнорируя поддразнивания, Майза наклонился и мягко положил руку мальчику на голову.

— Я Майза. Мне тоже приятно познакомиться. Все зовут меня Айле.

— А если они не делают этого, то он злится.

— Вот этот дурак – Жан-Пьер. Простого «Жан» достаточно.

Несмотря на улыбку, у Майзы всё ещё было пугающее лицо, и Чеслав выглядел смущённым: мальчик неуверенно осмотрелся вокруг.

Успокаивая мальчика, Лабро мягко извинился: «Мне жаль, он ужасно робок. Он единственный сын нашего господина…»

— Да, я слышал его имя от Бегга.

Когда Майза взглянул на Чеслава, в нём уже начали зарождаться запутанные эмоции, но парень подавил их и с горькой улыбкой продолжил.

— Ну, раз вы алхимик, то у вас, должно быть, предостаточно вещей, о которых вы могли бы поговорить. Расслабьтесь и получайте удовольствие.

Затем, взглянув на Жана…

— Кроме того, кажется, будто вы также любитель пьес.

— А?

Жан был ошеломлён. Затем он вспомнил, что Лабро сначала поприветствовал его, а не Майзу. Лабро, в свою очередь, улыбнулся, после чего взял Жана за руку и заговорил с волнением ребёнка.

— Да-да! Это действительно честь встретить вас, синьор Жан-Пьер. Я насладился вашей последней пьесой «Каменные столпы Дома Дюрго».

— Прошу, достаточно. Это смущает, – от столь откровенной похвалы щёки Жана покраснели.

Он мечтал достичь успеха как поэт, но его пьесы были написаны, чтобы прокормить его. Его чувства по отношению к их сравнительной популярности были несколько смешанными. Он не злился: в его сердце не возникало ничего, кроме подлинного смущения.

Однако Лабро погладил Чеса по голове и вновь подал голос, словно читая мысли Жана.

— Мне также выпала честь прочесть коллекцию поэм, которые были вашими первыми работами. Они были воистину гениальны, и я надеюсь, что вы извините меня, но я действительно не могу поверить, что это была ваша первая проба пера.

— Чт-..?

— Мне кажется, самобытность, лежащая в основе ваших работ, – это то, что позволило вам захватить сердца в вашем новом начинании в качестве драматурга. Я пришёл сюда из визита вежливости, но мне правда выпала честь встретить вас.

— Ха-ха. Вы красноречивый приятель, не так ли? Лесть ни к чему вас не приведёт, знаете ли.

Но даже пока он бормотал эти слова, губы Жана дрожали, словно его лицо было готово вот-вот озариться ухмылкой. После одного взгляда на его выражение лица Майза убедился.

А, этот Жан. Он искренне счастлив.

Лабро продолжал осыпать его комплиментами ещё некоторое время. Жан неловко слушал, но он также не предпринимал серьёзных попыток остановить его.

Майза был ошеломлён, но не вмешивался. Вместо этого он посмотрел на ребёнка, прячущегося за Лабро.

Так это Чес, хм?

Бегг Гаротт, его знакомый алхимик, рассказал ему об этом мальчике.

Если я всё правильно помню, то родители этого ребёнка погибли во время несчастного случая.

Так этот парень Лабро Фермет и Бегг выступают в качестве его семьи?

Он всё ещё так юн. Бедняжка.

…Нет, у него, по крайней мере, всё ещё есть семья. Могло быть и хуже.

Майза вспомнил некоторых других местных детей и их конкретные ситуации.

В конце концов, если бы для него всё сложилось плохо, он мог бы быть продан, привезён в этот город, и его заставили бы работать там… Сейчас всё разрешилось, но тем не менее.

Вспомнив инцидент, случившийся пару лет назад, Майза вновь взглянул мальчику в лицо.

Чеслав действительно казался очень стеснительным: он хватался за фалды Лабро, и не казалось, что в ближайшее время отпустит их. Майза, который начинал чувствовать себя потерянным, решил завязать с ним беседу.

— Чеслав… или, думаю, «Чес» для краткости. Ты голоден, Чес? Я могу принести тебе что-то.

Чеслав вздрогнул, а затем посмотрел на него с выражением лица, напоминающим котёнка. После этого он робко ответил:

— …Сорбет.

Услышав это, Лабро прервал своё восхваление Жана, чтобы со слабой улыбкой отругать Чеса.

— Ну-ну, Чес, прекрати. Ты не должен быть таким капризным.

— …Но это то, чего я хочу, Фермет.

Чес взглянул вверх на своего опекуна умоляющими глазами, и Майза рассмеялся.

— Конечно, я принесу его тебе прямо сейчас.

— Вы уверены? Правда, не стоит так утруждать себя. Сорбет – роскошь, знаете ли.

В начале 1700-х годов ничто, что могло бы зваться «морозилка», ещё не было изобретено. Изотермические коробки это одно, но пройдёт ещё некоторое время, прежде чем появится концепт ящика, который бы замораживал воду.

Однако сорбет уже существовал. Конечно, люди добавляли разнообразные вкусы в снег или естественно образовавшийся лёд с древних времён, но в эту эру немного иной метод создания вкусного льда завоевал популярность.

Когда селитры опускали в воду, они поглощали окружающее тепло. Когда феномен был обнаружен, дворяне, – которые могли приобретать селитры в больших количествах, – начали использовать эту технологию как метод для охлаждения вина. В процессе они узнали, как замораживать сок и превращать его в сорбет.

Однако, естественно, он не был легкодоступен для простолюдинов, и эта роскошь была одной из многих, которые были широко распространены только у аристократов.

— Мои извинения. Чеслав действительно обожает сладкий лёд… Когда мы некоторое время назад ездили в город на севере, то это был настоящий кошмар. Он брал сахар и мёд в лавках с продуктами, выливал их, смешивая со снегом, и начинал это есть!

— Но… это было… вкусно… – Чеслав смущённо опустил взгляд.

Вновь погладив мальчика по голове, Майза сказал:

— Не волнуйся. Я уверен, что у нас его более чем достаточно, учитывая число дам, гостящих здесь. Я схожу попрошу его у слуг, просто подожди тут.

Майза ушёл, оставляя позади странную комбинацию: поэта, алхимика и ребёнка. Поток комплиментов прервали, и прежде, чем беседа действительно могла застопориться, Жан начал искать другую тему, однако…

Что мне делать? Я никак не смогу поддержать беседу об алхимии…

Пока парень думал об этом, Лабро заговорил, словно алхимик вновь прочитал его мысли.

— Вы знаете кафе «Прокоп»?

— А?

— Я слышал, что это парижское кафе, основанное сицилийским торговцем, Франческо Прокопио. Кажется, они также продают сорбет и схожие лакомства. Заведение популярно среди поэтов и драматургов, таких как вы, так же, как и среди художников и учёных. Если вы когда-нибудь будете в Париже, вы должны остановиться там.

Этот человек действительно относился к нему как к творцу. Частично чтобы скрыть своё смущение, Жан быстро ответил:

— …Ха-ха, у меня нет планов ехать в Париж. Уверен, я останусь в этом городе до тех пор, пока не умру в забвении. Я чувствую это.

— Ясно. Если это то, чего вы желаете, тогда, может быть, так всё и будет.

— …

Замечание Лабро было неожиданно кратким.

Жан осознал, что в глубине души ему хотелось, чтобы он сказал: «Это неправда. Вы талант, который должен взлететь на мировую сцену». Парень покраснел ещё сильнее.

Но Лабро сказал нечто, что заставило его лицо вспыхнуть, как пламя.

— Но каким бы ни было ваше желание, слова, что вы пишете в своих поэмах и сценариях, обретут собственную волю, чтобы разлететься в далёкие-дали по всему миру. Это именно то, как я узнал ваше имя и пришёл, чтобы встретить вас здесь.

— Остановитесь, прошу, прежде чем вы сможете смутить меня ещё сильнее. Не обращайте внимания на меня, синьор Лабро, расскажите мне о себе.

Парень ответил не подумав, чтобы скрыть своё смущение, и сразу же после у него возникла мысль: Это провал. Я не пойму ничего, что касается алхимии…

Он начал поспешно перефразировать себя, но было уже слишком поздно: с освежающей улыбкой Лабро начал говорить.

— Ах, прошу прощения… Но простой подмастерье вроде меня не может и надеяться, что надлежащим образом объяснит глубину тем столь специфичных, как алхимия…

— Если вы ставите вопрос так, я нахожусь в положении дилетанта, не знающего практически ничего. Даже если вы расскажите мне о её глубинах, я не запомню ничего из этого. Я подумал, что это сможет послужить справкой для некоторых моих будущих пьес и поэм, вот и всё.

— Скорее всего, комедия о людях, одержимых желанием обернуть железные опилки в золото? – Фермет рассмеялся, пока говорил, и Жан быстро потряс головой.

— Боже упаси! Я никогда не испытывал такого презрения к вашему мастерству…

— Не волнуйтесь. Я сам считаю, что это нелепо.

— ?

Жан выглядел озадаченным, а Лабро продолжил улыбаться.

— Философский камень, гомункул, хризопея, объединение себя с Богом через магнум опус, великая работа… Если эти направления единственное, на чём вы фокусируетесь – это воистину не более чем совершенно смехотворная шутка. Согласно изначальной философии, задача добыть золото не в том, чтобы заработать деньги… Однако для наблюдателя в эту эпоху ничто не препятствует тому, чтобы такого человека видели жадным, алчным провальным учеником.

— Нет, я бы не заходил настолько далеко…

— Ох, не поймите меня неправильно. Я не принижаю свою собственную область исследований. В конце концов, в процессе стремления в сторону этих абсурдных мечт мы создали практическую науку. По мне алхимия заслуживает уважения.

— Ясно.

Жан был способен понять эту беседу. Слава богам.

Парень довольно беспечно кивал от облегчения, но…

— Однако одна из наших практик должна быть почитаема.

Лабро внезапно сказал нечто странное.

— А?

— Только фракции алхимиков имеют с этим дело, но для неразбирающихся в теме людей это вовсе может показаться не алхимией, а некоего рода магией, вышедшей за её грань… Разве данная идея не стимулирует ваш творческий разум?

— Ну… Я не знаю. В конце концов, я имею тенденцию искать иронию в реальности. Кроме того, насколько я могу судить, попытки создать золото также не отличаются от магии.

— Полагаю, это так, – нежная улыбка Лабро не колебалась.

Парень продолжил как ребёнок, задумавший некую шалость.

— Хотя у вас может сложиться иное впечатление, если вы в самом деле лично узрите это, знаете ли.

— Вы собираетесь показать мне, как создают золото? Я изумлён. Я практически могу видеть, как цены на золото падают и рыночная экономика рушится.

Его ответ был добродушным подшучиванием, но Лабро медленно покачал головой.

— Если бы дело было лишь в этом… Хотя для неразборчивых индивидов подделок, создаваемых в этом городе, скорее всего, достаточно.

— …Бросьте, для алхимика лишь естественно знать об этом, но лучше не говорить на эту тему на собрании аристократов.

Болезненно осознавая то, кто окружает их, Жан шёпотом предостерёг парня.

Он не знал всех обстоятельств, но фальшивое золото определённо всё ещё циркулировало по округе.

Для аристократов тот факт, что простолюдины однажды чуть не купили у них город с помощью этого фальшивого золота, был табу и не должен был упоминаться.

Частично причиной, по которой Майза сформировал Тухлые яйца, было его отвращение из-за коррупции, возникшей на почве появления фальшивого золота и наркотиков. Жан знал об этом, так что куда чувствительнее относился к данной теме.

— Ах, прошу прощения. Но этот «псевдомагический феномен»… Что вы скажите, если у вас будет возможность увидеть его своими собственными глазами?

— Могли бы вы, пожалуйста, просто сказать, что вы имеете в виду? Что это за ваш псевдомагический феномен?

Парень всё ещё беспокоился из-за людей вокруг них, и его небрежный ответ был скорее для того, чтобы продолжить беседу, чем для чего-то ещё, однако…

…Слово, которое прошептал Лабро, заставило глаза Жана округлиться.

— Бессмертие.

— …Что?

— Если я скажу вам, что здесь, в Лотто Валентино, есть алхимик, который стал бессмертным… Что вы будете делать?

⇔

Записи Жан-Пьера Аккардо.

Когда я впервые услышал об этом, я подумал, что это очень плохая шутка.

И всё же даже после краткой беседы он не показался мне человеком, который сказал бы столь детскую ложь подобного рода.

Стоило мне спросить о деталях, и он упомянул одну из мириад библиотек. Её директор, – человек по имени Далтон, – действовал как главный библиотекарь, одновременно с этим обучая молодых людей алхимии. Лабро объяснил мне, что однажды этот человек призвал демона и заполучил бессмертие. Далтон был их старым знакомым, и главной причиной, почему Лабро прибыл в город в то время, было чтобы нанести ему визит.

Он сказал, что если я желаю узреть силу бессмертия Далтона, то он организует это.

«Почему я?» – спросил я его, и Лабро улыбнулся.

«Вы человек, который видит мир ясным взором. Вот почему я хочу, чтобы вы знали правду,» – сказал он.

Я пал жертвой этих невероятно простых слов. И я сделал это добровольно.

В конце концов, если бы я сказал, что не был заинтригован, это было бы ложью.

Ты без сомнений считаешь, что это никчёмная чепуха.

В тот момент, когда ты увидел слово «демон», ты мог вернуть эти мемуары обратно в ящик.

На самом деле, думаю, я бы оценил, если бы ты был достаточно добр, чтобы сделать это.

В конце концов, пока я пишу их, я сам… Даже сейчас, спустя годы после того, как я впервые увидел это, я всё ещё до конца не принял это.

Что ж, теперь, учитывая, что ты продолжил читать, могу ли я предположить, что ты всё ещё заинтересован в моих записях?

Возможно, ты распознал намёк на правду в моих писаниях. Возможно, ты просто желаешь знать, какой же бред последует далее. Меня не волнует, каков бы ни был ответ. Я просто буду уважать тот факт, что ты видишь продолжение на этих страницах.

Я не могу гарантировать какое-то будущее, но я должен принять во внимание различные вероятности и продолжить писать.

Несмотря на мои сомнения, я выскользнул с вечера и направился на встречу с этим человеком, Далтоном.

Но я не был единственным глупцом, заинтересованным в бессмертии.

⇔

— Ты не должен был присоединяться к нам, Майза.

— Зови меня Айле.

— Один шаг за порог, и ты совсем другой человек. Боже, какой же ты испорченный ребёнок. Если ты пошёл с нами, потому что волновался за меня, то мог бы рассмотреть вариант предоставить мне чуточку свободы?

— Я вовсе не волнуюсь за тебя, а если бы и волновался, то с ещё меньшей вероятностью позволил тебе свободно расхаживать тут… Я тоже заинтересован в этом Далтоне, вот и всё.

Рядом с Майзой находились Фермет, Чес и другой алхимик, который присоединился к ним позже – Бегг Гаротт. Они все шли по тёмному ночному городу.

Обычно сын аристократа вроде Майзы не должен был находиться снаружи ночью в подобной компании, но он был главарём Тухлых яиц, и ни он, ни люди вокруг него не казались особо обеспокоенными.

Он говорил с Жаном шёпотом, чтобы алхимики, идущие немного впереди них, не могли их слышать.

— Далтон действительно загадка. Я слышал, что у него есть связи с этим развратным лордом. Понятия не имею, какого рода связи, но всё же.

— Развратным… Ты имеешь в виду лорда Борониала? Прояви хотя бы немного уважения к лорду собственного города, ладно?

— Моё мнение о нём слегка улучшилось, когда он подавил тот бунт в городе в позапрошлом году. Слегка. Если бы только мой брат мог давать отпор так же, как этот бабник, его жизнь была бы намного проще.

— Ох, кстати, раз ты упомянул это, твой брат влюбился в служанку, верно? Её звали Сильви? Твой отец ещё не знает об этом, не так ли? Если об этом пойдёт молва, могу представить, что с этой девочкой что-то случится ещё до того, как они успеют отречься от него. Я мог бы включить это в пьесу, но это будет немного слишком уж избито.

Зыркнув на Жана за его бестактную шутку, Майза подвёл беседу обратно к изначальной теме.

— В любом случае я к тому, что связи графа с этим алхимиком такие же, как у моего отца с вон тем Беггом, – идя рядом, Майза слышимо хрустнул шеей и сощурил свои и без того пронзительные глаза. – И теперь я слышу, что алхимик «бессмертен». Ты знаешь этого распутника. Не исключено, что он ищет бессмертие, чтобы держать рядом с собой вечно молоденьких девушек.

— Хотя как ты думаешь, что синьор Лабро вообще имеет в виду под всем этим? Подумать только, что он пригласил даже тебя.

— …Но при этом пригласить тебя было само собой разумеющимся?

— Видишь ли, он попросил меня пойти, потому что уверен в моём здравомыслии. Мне интересно, если варвар вроде тебя узрит подобное чудо, то поймёт ли он хотя бы половину из этого.

Жан беспечно смеялся над человеком, который напугал бы кого угодно.

Майза стукнул его по голове в тот самый момент, когда Лабро обернулся, чтобы взглянуть на них.

— Ох, всё просто. Майза не похож на обычных дворян. В связи с этим я подумал, что стоит показать ему одну из скрытых городских странностей. И ради вашего блага, и блага Далтона.

Так он слышал нас.

Майза и Жан с некоторой неловкостью подумали об этом ровно в одно и то же время.

Майза вздохнул, – возможно, в попытке скрыть свою досаду, а может и нет, – а затем вернул своё обычное угрожающее выражение лица.

— Я не знаю, что вы имеете в виду под «ради блага нас обоих»… И этот Далтон покажет чужакам доказательство того, что он бессмертен или вроде того?

— Я слышал, что он не пытается скрыть это. Даже если о его бессмертии начнут ходить слухи, что бы вы подумали, если бы увидели, как кто-то действительно пытается убедить вас в этой истории?

— …Я бы обеспокоился, что этот человек либо перебрал с выпивкой, либо с наркотиками.

— Именно. Когда правда страннее вымысла, тогда она становится вымыслом в разумах других, скрывает ли это кто-то или нет. Такова человеческая натура… Ах, мы прибыли. Как всё обстоит, Бегг?

Алхимик по имени Бегг отреагировал на вопрос Лабро.

Он был небрит и носил тюрбан, но даже самый великодушный человек не нашёл бы его привлекательным.

Жан не был уверен, что и думать о нём, но Чес держал его за руку и, кажется, находил это успокаивающим, даже хотя он был снаружи на дороге ночью. По крайней мере мальчик определённо доверял ему.

Придя к этому заключению, Жан не задавал особо много вопросов об алхимике. Плюс мужчина также был знаком с Майзой.

Бегг был странно говорливым: если память не подводила парня, то мужчина говорил с Чесом всё время, пока они шли. Возможно, Лабро устал от этого и вместо этого решил послушать их беседу.

— Отлично, мы прибыли, и дон Далтон, похоже, там же, где и обычно, но это удивительно, да, я был поражён, когда Фермет предложил привести сюда людей, – у него не особо много друзей, – и я подумал, ни съел ли он чего плохого на вечере, и я даже представить не мог, что одним из посетителей будет Майза. Но ко всему прочему вторым оказался автор коллекции поэм, которые мой коллега-алхимик читал с такой жадностью, что за совпадение?

Говоря столь быстро, что кто-то мог бы задаться вопросом, когда он умудряется дышать, Бегг перешагнул порог ворот библиотеки.

Когда он сделал это, маленькая группа прошла мимо них по пути наружу.

Казалось, они были горожанами, использующими библиотеку, или учениками, посещающими частную школу алхимии, размещённую там.

Несколько городских библиотек были частными владениями алхимиков… И Жан, который до этого момента держался от алхимиков подальше, рассматривал эти учреждения как те, которых стоит избегать.

Жан попытался пройти мимо группы, не пересекаясь с ними взглядами, однако…

Мальчик внезапно остановился и окликнул их.

— А? Эй, Айле!

— ?

Все присутствующие обернулись, чтобы взглянуть на Майзу и мальчика.

Группой, покидающей библиотеку, было трио.

Одним был черноволосый мальчик с ледяными золотыми глазами.

Второй была девочка с длинными светлыми волосами, развевающимися на ветру, которая стояла так близко к первому юноше, что её щёки вспыхнули.

Тем, кто заговорил с Майзой, был светловолосый голубоглазый мальчик, чьи черты казались смутно североевропейскими. Он не был особо красив, но он также не был и уродлив. Он был совершенно обычным юношей, которому шла его детская улыбка.

Всем троим, скорее всего, было около шестнадцати-семнадцати лет.

Они определённо не были членами Тухлых яиц, на самом деле, они вовсе не были дворянами. Жану стало любопытно, откуда они знают друг друга, так что он наблюдал за Майзой, ожидая его реакции.

— …Привет, Эльмер, давно не виделись. У тебя всё ещё жуткая улыбка, – безучастно ответил Майза, не показывая ни какого-то конкретного восторга, ни отвращения из-за этого воссоединения.

Ребёнок по имени Эльмер бесстрашно ответил высокому хулиганистому аристократу.

— А тебе стоит больше улыбаться, Айле.

⇔

Несколько минут спустя – На улице.

— …Эльмер. Этот человек только что был лидером Тухлых яиц, не так ли?

— Хм-м. Конечно. Это Айле.

На тёмных улицах разговаривало молодое трио, которое прошло мимо Жана и Майзы.

— Что он там делал?

— Понятия не имею. Возможно, захотел что-нибудь почитать?

— …Ты знаешь людей, которые были с ним? – спросил темноволосый мальчик.

Эльмер подумал немного, а затем помахал рукой, смеясь.

— Я совсем их не помню. А что? С чего тебе вдруг так любопытно?

— Тот с длинными волосами на лице… Когда он увидел меня, он выглядел поражённым на мгновение.

— Правда? Тогда ты должен был просто спросить его.

— Я не ты, понимаешь? – возразил темноволосый мальчик.

Он выглядел даже ещё более хмурым, чем лидер Тухлых яиц, и девочка рядом хлопнула в ладоши.

— Хьюи, могу поставить, это потому, что он подумал, что ты столь прекрасен, что точно девочка! Он не мог не уставиться!

— Достаточно этих тошнотворных фантазий.

Не желая представлять это и дальше, черноволосый мальчик выкинул группу из головы. По его мнению, в конце концов, неважно, встречал ли он этого человека ранее или нет.

По крайней мере, тогда это не было важно для него.

Если бы во время этой судьбоносной встречи он приложил больше усилий, чтобы вспомнить человека с длинной чёлкой – если бы встреча хотя бы немного больше насторожила его – эта история закончилась бы совершенно иначе.

Они не осознают этого до куда более поздних времён…

Лишь спустя несколько лет.

⇔

В то же время – В Третьей библиотеке.

Множество библиотек Лотто Валентино было построено уважаемыми домами древних дворян. Богатство щедро вкладывали в здания, словно аристократы пытались похвастаться своими собственными знаниями.

Одним из них было строение, которое хоть и не было украшено излишне богато, по-видимому, было куда древнее, чем остальные.

Общепринято известное как Третья Библиотека, это было уникальное учреждение: оно получало поддержку не от одного из городских аристократов, а от семьи, живущей на острове на севере королевства Пруссии.

Разношёрстная группа из пяти человек быстро шагала по этой библиотеке.

Фонари всё ещё тут и там горели в коридорах, подразумевая, что другие до сих пор находились в здании.

— Кем был этот ребёнок только что? Тот, что поздоровался и ушёл.

— Ну… На самом деле, я тоже не знаю. Мы время от времени сталкиваемся друг с другом в городе, и иногда я немного разговариваю с ним, чтобы убить время.

— Если он заводит праздные беседы с таким пугающим парнем, как ты, он странный.

— Может, практически столь же странный, как и ты.

Их подшучивания не оказали им какой-то услуги, пока они продвигались через каменные коридоры библиотеки, но это также не принесло и вреда.

Вокруг них не было других людей, и единственным звуком, отдающимся в холодном воздухе, были их шаги.

— …Мне страшно, Бегг.

— Чего тут бояться? Большинство ночей примерно такие же, как эта, и я скажу, что наш город куда темнее, чем этот, Чес. Это первый раз, когда ты бываешь здесь, и ты просто ещё не привык к нему, вот и всё, и кроме того, если этого достаточно, чтобы напугать тебя, когда ты встретишь дона Далтона, твои коленки-…

Пока Бегг улыбался испуганному мальчику, свет мелькнул дальше по коридору.

Некая тень возникла у поворота.

У огромной формы были плавные изгибы, как у угольно-чёрной змеи.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

С визгливым криком Чес вцепился Беггу в ногу.

Больше всего напуганный этим визгом Жан вздрогнул, однако…

— …Тихо. Книги не в восторге от всего этого шума.

…То, что появилось из глубин коридора, было тусклым изогнутым серебристым крюком размером примерно с яблоко.

Пока Жан пялился на него, вслед за крюком в его поле зрения последовало лицо седовласого пожилого мужчины.

Крюк был прикреплён к правому запястью мужчины на месте его кисти, по-видимому, это был протез.

Его усы и борода были длинными, и он носил широкополую шляпу. Он выглядел, скорее, как военный или торговец, чем алхимик, и с этим крюком он легко мог бы сойти за пирата в Карибском бассейне.

При виде старика Чес ещё сильнее задрожал от страха, и у Жана тоже на спине выступил холодный пот.

Однако Лабро подошёл к мужчине, уважительно поклонился ему и оживлённо поприветствовал.

— Ну и ну, профессор Далтон. Давно не виделись, дон.

— Хмпх… Ты привёл с собой многовато гостей для этого визита вежливости.

— Почему сегодня вы надели крюк? Что случилось с вашей обычной деревянной рукой?

— Она нуждается в некотором ремонте. Мастер, к которому я обычно отношу её, восстанавливает её… Но один из моих студентов продолжает досаждать мне с просьбами в качестве эксперимента носить вместо неё крюк.

Далтон толкнул поля своей шляпы крюком, переводя взгляд на Жана и Майзу.

— Ох… Определённо редкие гости. Старший сын дома Аваро и единственный и неповторимый городской поэт, хах? Я не слышал о том, чтобы вы изучали алхимию… Вы заинтересованы в бессмертии?

Старик с протезированной рукой и седыми волосами.

То, что он говорил о бессмертии, создавало странную картину. Жан и Майза переглянулись.

Ну, если я представлю его в образе греческого бога из мифов или же бессмертного с Востока, то, думаю, он не так уж отличается от изображений, – неопределённо подумал Жан.

Тем временем Майза сделал свой взгляд ещё пронзительнее, словно он намеревался запугать мужчину сильнее, чем тот запугал его.

— Ты знаешь нас, старик? Я могу понять, почему ты можешь знать поэта, но зачем тебе запоминать избалованного дворянского сопляка вроде меня?

Спокойно встретившись взглядом с Майзой, Далтон не изменился в лице.

— Всё довольно просто. Алхимики имеют связи с другими алхимиками. Дворяне, горожане или преступники… я рассматриваю всех людей наравне, когда дело касается этой странной науки. Если вы желаете учиться, я научу вас всему, что знаю.

Старик, похоже, предположил, что Майза пришёл, чтобы стать его учеником. Майза цокнул языком в отвращении.

— Не смеши меня. Я здесь, только чтобы увидеть, что за мошенник работает с этим лордом-бабником.

Это была очевидная попытка спровоцировать мужчину, и впервые выражение лица Далтона изменилось.

Но его лицо озарила не злость, а слабая улыбка.

— Мошенник, хм-м? Ясно. Отлично сказано. Только несмотря на то, что ты можешь делиться своими ощущениями с другими, ты никогда не сможешь передать другому точный оттенок голубого неба, который ты видишь. В этом смысле вовсе говорить что-то другому человеку – мошенничество. В конце концов, несмотря на все твои усилия, правда существует лишь внутри тебя.

— …О чём ты говоришь? Хорош пускать пыль в глаза, чёртов старый болван.

— Я принимаю любых учеников, но ты должен сделать что-то с этим сквернословием. Как ты и сказал, люди уже привыкли считать алхимиков мошенниками, так что по крайней мере их речь должна быть чиста. Да, в качестве твоего первого урока давай научим тебя говорить. Начни с того, что замолкни.

— Что ты несё-..?

— Эй, успокойся, Май-… Эм… Айле, – Жан попытался успокоить Майзу, чьё недовольство всё росло.

Однако ситуация сделал очень странный поворот.

— Бегг. Прикрой глаза мальчику. Без сомнений для ребёнка это будет слегка чересчур.

Ещё до того, как Далтон закончил бормотать, Бегг поместил свои ладони Чесу на глаза.

— Ах! Б-бегг! Что случилось?! – тревожно закричал Чес.

Почти в тот же момент Далтон поднял свой крюк.

— Погоди!..

Крюк собирался порезать кого-то.

Жан представил это зрелище, но он не мог даже броситься бежать, чтобы остановить это. Он просто стоял там, трясясь с головы до пят.

Майза, должно быть, тоже представил эту картину, но он кинулся в сторону Далтона.

Но он не успел вовремя.

Со скоростью, которая, казалось, не могла принадлежать старику, крюк пронёсся сквозь воздух…

Всплеск свежей крови перекрыл сияние фонаря.

Однако она не принадлежала Чесу, или Майзе, или кому-то из их группы.

Далтон перерезал собственное горло крюком, и его кровь вылилась в тёмный библиотечный коридор.

Жан и Майза застыли. Никто из них не понимал, что произошло.

Бегг тоже уставился на это зрелище огромными от шока глазами. Чес не знал ничего о том, что происходило, так что он вцепился в заднюю часть сюртука Бегга, дрожа.

Только один человек, – Лабро, – казалось, всё понимал, но Жан, Майза и Бегг не заметили этого. Далтон уставился на Лабро с некоторым отвращением, пока кровь всё ещё хлестала из его шеи.

Тишина.

Звук льющейся крови вскоре прекратился, и всепоглощающая тишина обрушилась на всех в коридоре.

Начни с того, что замолкни.

Как Далтон и приказал секунду назад, Майза лишился дара речи, и всё его тело напряглось.

Пока он пялился на ужасающее зрелище перед собой, он, казалось, был готов испустить крик: «Чем вообще думал этот чёртов старик?!»

Жан, который знал его многие годы, уже практически мог слышать крик Майзы, который прозвучит через пару секунд.

Однако, что действительно заставило их молчать, так это то, что случилось сразу же после этого.

Кровь… она начала извиваться.

Где-то по пути поток крови из горла Далтона остановился, и красная жидкость, что прилипла к каменному полу и стенам, начала двигаться в обратном направлении.

Каждая отдельная капля крови, пролившаяся в коридор…

Нет, бусины даже меньше, чем капли, начали выбираться из трещин в каменной кладке, как жуткие живые существа со своим собственным разумом.

Словно колония красных слизней ползла на скорости в несколько сотен раз превышающей их обычную, капли крови связывались вместе, не замедляясь или останавливаясь.

Затем, как толпа, направляющаяся домой, извивающийся рой крови стал течь по ногам Далтона, двигаясь в сторону его горла.

Эти движения, очевидно, игнорировали законы физики, и Жан с Майзой не верили своим глазам, задаваясь вопросом, наблюдали ли они какой-то сон или некоего рода магический трюк.

Одежды, пол, стены и потолок: все они должны были быть запачканы кровью, и всё же они вернулись обратно к своему изначальному цвету, словно ничего не произошло.

Красная процессия двигалась так, будто само время отматывалось назад.

Что вообще происходило?

Прежде, чем они смогли понять это, прежде чем они смогли даже попытаться…

Вся пролитая Далтоном кровь вернулась в его шею, и наконец рана исчезла без следа.

— Неважно, как часто я вижу это, в это всё ещё тяжело поверить.

— До меня доходили слухи, но это правда поразительно, если наблюдать вживую. Я только предположил, что перебрал с наркотиками, которые произвожу, и галлюцинирую.

— С-скажи, что случилось? Бегг, я ничего не вижу.

Пока алхимики разговаривали…

— ……

— ……

Жан и Майза, внезапно столкнувшиеся с подавляющим доказательством бессмертия, не могли даже закричать.

Они больше не были уверены, реальность ли всё это или был ли пол под их ногами.

— Хорошо. Скажем, что вы прошли задание «тишины».

Хрустнув шеей, Далтон снова развернулся лицом к Майзе и Жану.

— Что ж, теперь я покончил с обходными теориями и столкнул вас с неприукрашенным результатом. Позвольте мне спросить вновь: это не настолько прекрасно, насколько звучит, и вас могут прозвать еретиками, отклонившимися от пути алхимии, но…

— Вы заинтересованы… в бессмертии?

⇔

Записи Жан-Пьера Аккардо.

В итоге Майза тут же стал учеником Далтона.

Я был несколько растерян. В конце концов, пока Майза был неисправимым хулиганом, я понятия не имел, что он стремился к чему-то столь вульгарному, как бессмертие. Никто, кто желает долгой жизни, не жил бы моментом, как делал он, или так считал я.

В ретроспективе, однако, он мог желать силы – инструмента, кой мог бы использовать, дабы развеять застойное облако, повисшее над его городом.

Это случилось после того, как подделки и наркотики начали сеять хаос.

И всё же он был маленьким избалованным дворянским сыном, и силы, коей он обладал, не было достаточно, дабы сделать с этим что-то. Или я предположил, что он так думал. Таким образом силой, на которую он случайно наткнулся, была сила бессмертия, кою Далтон показал ему – нечто, что не могло в полной мере считаться алхимией или же магией.

И наоборот, в конце концов, поведение Майзы убедило меня не представлять себя Далтону.

Если честно, мне хотелось схватить Далтона в то самое мгновение и закричать: «Сделайте и меня тоже бессмертным!» Причина для этого была проста: желание долгой жизни. Ни более, ни менее.

Тем временем Майза избрал сделать это ради благородной цели, ради чистого рвения. Возможно, это то, почему я так восхищался им тогда. Заметь, это пришло мне в голову только сейчас, когда я начал всё вспоминать.

Да… Когда я вспоминаю это сейчас, после того как прошли многие годы, я думаю, что то, что я сбежал тогда со своей смертностью, к лучшему.

Я без сомнений не заполучил бы бессмертное тело так легко, но, если бы я и обладал им, я бы перерос в некоего рода камень, вечно неизменный.

Нет, даже камни меняют свою форму, пока катятся по этому миру. Я бы стал меньше, чем камнем, мерзостью без права на существование. Если кто-то может освободиться от смерти и сохранить свой творческий разум, то замечательно, но разве бессмертие не выявит мою неспособность писать поэмы или составлять пьесы в тот момент, когда я заполучу его? Я вполне уверен, что так и есть.

Но то судьбоносное мгновение…

Я не верю, что шок, кой я испытал, узрев бессмертие своими собственными глазами, был напрасен.

В конце концов, это событие, эта картина стала центральным витком, повернувшим механизм моей жизни.

Если говорить совсем откровенно, то я уже был в застое до этого дня, этого момента.

В этом городе, дышащем застойным воздухом, я не был способен изобразить хоть что-то, кроме своего собственного цинизма в сторону безнадёжной реальности, и затем я почувствовал себя так, словно я был преобразован, вышел за рамки.

Конечно, это была лишь иллюзия. Я только «видел», не более того.

Неважно, насколько великим было чудо, свидетелем коего я стал, я не ушёл дальше этого: я был лишь свидетелем.

Но событие определённо изменило мою судьбу.

Чтобы прояснить, сейчас, когда я пишу эти мемуары, я не бессмертен. Я не бессмертный. Я всего лишь человек.

Нет, даже меньше. Трус.

Это событие словно послужило импульсом, который привёл к тому, чтобы я записал определённый сценарий.

Это была история о человеке, кой заполучил вечную жизнь: трагедия, изображающая пафос и иронию вечной жизни, и людей, города и нации, которые уничтожали себя в стремлении к силе этого человека.

Так вышло, что её хорошо приняли зрители, и полгода спустя мой статус как драматурга возрос.

В то время мы находились посреди войны за испанское наследство. Города Неаполя были оккупированы австрийской армией, полуостров Италия погрузился в хаос войны. Учитывая всё происходящее вокруг, мой статус был нестабильнее, чем гниющий стул.

Но даже так я продолжал сидеть. В конце концов, это был удобный стул.

Всё это несмотря на то, что я лишь одолжил импульс и изобразил его. Я не решился шагнуть в этот мир, как это сделал Майза. Я просто преобразил свой собственный импульс в форму истории и использовал его.

Я трус, что набил свои собственные карманы, не подвергая себя опасности.

Однажды, когда я волновался об этом факте, Лабро сказал мне: «Ваша задача делиться своими импульсами с людьми по всему миру. Вам не стоит беспокоиться. Скорее, наоборот, вы должны гордиться».

Я принял его слова близко к сердцу.

Или, по крайней мере, я притворился, что сделал это.

Я чувствовал, что если не сделаю этого, то сломаюсь.

Говоря себе, что я не должен впустую тратить одолжение Лабро, я принял это сладостное оправдание. На самом деле, большинство других творцов, скорее всего, гордилось бы этим.

Однако не я. Я не столь впечатляющий.

К тому моменту я уже мог быть сломан.

Я уверен, что так и есть.

Столкнувшись с правдой о бессмертии, я смог вырваться из депрессивного состояния.

В обмен я больше не мог остановиться.

Как рыба, что продолжает плыть с глазами, кои не могу закрыться, теперь я мог лишь продолжать бежать не в силах отвести взгляд.

По этой причине…

По этой самой причине я совершил один поступок.

И в итоге я проклял себя и решил оставить эти записи.

Они искупление за преступление, что я совершил несколько лет назад.

Я не представляю, что буду прощён, но, по крайней мере, я должен верить, что поскольку ты прочёл эти мемуары, она будет спасена.