Остров Алькатрас – Под землёй.

Глубоко внутри острова Алькатрас было место, выделенное под одиночное заключение. Заключённые острова называли его Дырой.

Даже самые закоренелые преступники, изгнанные в Алькатрас в качестве крайней меры обычными тюрьмами, которые больше не могли держать их в узде, дрожали от ужаса при упоминании Дыры.

Она была расположена глубоко в недрах тюрьмы, ниже длинного коридора, который большинство заключённых называли «Бродвей». Комнаты в Дыре, на самом деле, были модифицированными складскими помещениями, оставшимися с тех времён, когда тюрьма была фортом.

Там внизу не было электрических ламп: заключённых, которые вызывали проблемы, бросали в кромешную тьму.

Стены были сделаны из кирпича, а не бетона, и, чтобы предотвратить попытки заключённых вырыть туннель и сбежать, во время пребывания там их сковывали железными цепями.

В грядущие годы надзиратель Джонстон осудит практику заковывания заключённых в цепи, как бесчеловечную, и сконструирует новую зону, названную «Блок Д», который будет служить новой зоной для одиночного заключения… Но эти события произойдут в далёком будущем, а пока что угроза Дыры и все слухи о ней всё ещё были вполне реальны, всегда присутствуя в умах тех заключённых, кто подумывал вызвать проблемы.

Но даже глубже этой тьмы, в самых недрах тюрьмы находилась маленькая комната, которая не была изображена ни на каких чертежах здания.

В ней существовал «он».

Это была особая камера, которую сделали специально, чтобы содержать одного человека. Были те, кто говорил, что изначально комната была секретной складской зоной или, возможно, временным убежищем для небоевых особых личностей, но никто не знал наверняка.

Она была слишком большой, чтобы на самом деле называться тюремной камерой. Скорее, размером с небольшой гостиничный номер.

Но, хотя сама камера была просторной, она была оборудована точно так же, как и любая другая камера в Алькатрасе. Кровать и умывальник были единственными приспособлениями, и, как и остальным заключённым, мужчине предоставили только лишь самое необходимое: кусок мыла, алюминиевую чашку, лезвия для бритья и так далее. Единственная отсрочка заключалась в том, что в отличие от комнат в Дыре, эта конкретная камера была залита светом единственной электронной лампочки. По крайней мере, тьма не сведёт кого-то с ума.

И внутри этой уединённой комнаты, само существование которой было тайной для большинства охранников, мужчина тихо подал голос.

— И? Какова ситуация?

Два мужчины находились там, освещённые светом обнажённой лампочки.

— Другой бессмертный – Айзек, узнал его и вызвал некоторую суматоху. После того, как его увели из столовой, он провёл короткую беседу с, ум… Ладдом Руссо, но в остальном он был достаточно осторожен, чтобы не привлекать внимания.

Один из них сидел внутри камеры. Другой стоял снаружи.

Тем, кто стоял снаружи, был охранник: его свежую униформу тускло освещал свет, проникающий наружу через крепкое окно на двери.

Дверь была закрыта, но его голос проносился через прорезь для еды, расположенную под пуленепробиваемым стеклом, легко достигая мужчины, сидящего у дальней стены.

— И что насчёт трёх заключённых, которые прибыли вместе с ним? – спросил Хьюи Лафорет.

— У нас нет почти никакой информации на них. Хотя пока что никто из них не казался таким уж подозрительным.

— …Нет информации? Они не попадают даже в твои «сети»?

— Мы знаем, кто они и что они сделали, чтобы попасть сюда. Мы просто не смогли предоставить какую-то информацию на них, которая бы показалась мне необычной. Единственное, что примечательно, так это тот факт, что недавно я в Вашингтоне и Чикаго были систематически уничтожены. Это случилось, пока они спали или через несчастные случаи, что заставило меня поверить, что кто бы ни стоял за этим, он знал и понимал, как действуем мы с Хилтон.

«Заключённый» и «охранник» некоторое время продолжали свою подозрительную беседу, но в итоге заключённый сделал глубокий вдох и решил закончить её.

— Очень хорошо. Прошу, продолжай свою слежку и держи меня в курсе, Шэм.

— Да, господин Хьюи…

Охранник несколько механически, словно фальшиво, уважительно поклонился своему господину и развернулся, направляясь в сторону лестниц, которые привели бы его обратно на верхние этажи. Достаточно скоро он исчез из виду, и только слабое эхо его шагов осталось, чтобы доказать, что он вообще когда-либо был здесь.

Хьюи слушал угасающие шаги и нежно потряс тихую фигуру, лежащую на кровати возле него. Это была привязанная к стене кровать, как и в других камерах.

— Лиза… Лиза, время вставать.

— О-о-ох…

Голос, который ответил ему, всё ещё слабый ото сна, принадлежал маленькой девочке.

Она медленно села, потирая глаза. Но странно, что, когда она открыла рот всего секундой позже, её голос был ярким и бодрым, будто она не спала всё это время.

— Ох, отец. Доброе утро! – прощебетала она, поклонившись и одаривая своего отца солнечной улыбкой, которая, казалось, осветила серую комнату.

Хьюи ответил ей своей собственной искусственной улыбкой и сказал:

— Доброе утро, дорогая. Как ситуация?

— Всё идёт очень-очень хорошо! Многие попались на нашу приманку, и, думаю, Шэм тоже хорошо справляется! Ой, эм-м, но там также были некоторые странности.

— Странности?

— Ну, я не могу много рассказывать об этом, потому что остальные ещё занимаются этим, но… Но не волнуйся, отец! Если они враги, то мы можем собраться все вместе и без проблем убить их!

У неё были голос и внешность ребёнка, но слова, которые слетали с её губ, были какими угодно, но уж точно не детскими.

Хьюи принял это как должное, а холодная улыбка никогда не покидала его лица, пока он обдумывал это, рассеянно поглаживая волосы своей дочери левой рукой.

— Очень хорошо. Пожалуйста, расскажи мне, если найдёшь что-то.

— Хорошо, отец! До тех пор я буду придерживаться плана!

Затем девочка кивнула и улыбнулась, радуясь выполнять просьбы своего отца, и побежала к углу.

— А, – сказал Хьюи позади неё, а на его лицо ненадолго легла тень, когда он произнёс имя одного бессмертного, – Лиза. Ещё одна вещь. Я не думаю, что он будет способен вмешаться в этот раз, но тем не менее… будь осторожнее с Виктором.

— Хорошо, папа! – девочка повернулась к нему, и некоторые эмоции мелькнули на её лице, когда она подумала о другом бессмертном. – Я буду невероятно осторожна! Я знаю, что этот Виктор такой вредина!

— Хах… Да, думаю, так и есть, – рассеянно отозвался Хьюи, вновь размышляя о беседе из прошлого.

Он вспомнил разговор, который он провёл с Виктором прежде, чем был отправлен в свою подземную тюрьму.

⇔

— Время тебе плакать от радости и кидаться мне в ноги, Хьюи. У меня есть специальный номер в Алькатрасе только для тебя!

Ох, боже. Ты планируешь резать меня и экспериментировать на моём теле? Или, возможно, ты будешь меня пытать. Я не думаю, что кто-то будет слышать мои крики на столь одиноком острове, и не то чтобы информация обо мне когда-либо пересечёт залив, чтобы достичь чьих-то ушей.

— Придумай ещё какую-то чушь, почему бы нет? Некоторые большие шишки из правительства, скорее всего, хотели бы сделать с тобой именно это, и, думаю, эти ублюдки из Небулы тоже умерли бы, чтобы задать тебе пару вопросов, но расслабься. И отчайся. Если после этого у тебя останется некоторое время, то можешь использовать его, чтобы отблагодарить меня, потому что там, куда я тебя забираю, тебя никто и пальцем не тронет.

…Отчайся?

— Слушай сюда, уёбок. Ты идиот, который не может понять чувства других и боль, которую ты им причиняешь, но ты всё ещё гениальный, и опасный, и безумный, и слишком, мать твою, для твоего же блага красивый, так что, что бы ты ни делал, ты всегда привлекаешь внимание. Ты мастерский актёр, и ты бы умирал триста шестьдесят четыре дня и бровью не поведя, если бы ты знал, что ты получишь результат для всего одного своего эксперимента на грёбаный триста шестьдесят пятый. И то же самое касается и использования других людей.

…

— Представь, что бы случилось, если бы я подпустил кого-то вроде тебя к кучке политиков и учёных. Ты бы промыл им мозги за три дня. Сначала ты бы прошептал им на уши обещания, заинтересовал их, и прежде, чем они поймут, ты бы напоил их ядом, капля за ёбаной каплей. Один из этих учёных сказал бы: «Эй, этот Хьюи, думаю, он действительно отличный парень. Мы должны поговорить с ним напрямую и посмотреть, какого рода информацией он поделится с нами». И ты можешь, блять, поставить на то, что к этому моменту его мозги уже вытекли через уши. Затем, ох, посмотрите, ремень на твоей смирительной рубашке слегка ослаб, и, ох, на следующий день они войдут внутрь и обнаружат, что все в лаборатории мертвы, и, ох, Хьюи, блять, Лафорета нигде на хуй не видно! О нет, что же мы должны делать, Талботт, дружище, пожалуйста, сделайте что-нибудь, даже хотя вы говорили, что именно это и случится, и мы проигнорировали вас, как ёбаные идиоты, которыми мы и являемся… И затем они попытаются заставить меня найти тебя, но знаешь что? Я скажу нет! Дай мне сказать это ещё раз! Нет! Ещё раз, для верности! Читай по губам! Н! Е! Т! Нет!

Ты переоцениваешь меня. Твоё безграничное воображение никогда не перестанет меня удивлять.

— Хах! Я никак не могу быть достаточно умён, чтобы понять те вещи, которые ты делаешь! Ставлю на то, что никто не достаточно умён! Верно, я ставлю на то, что даже ты не можешь придумать ни единого человека на всём белом свете, который бы смог идеально прочитать тебя!

Ну, Эльмер это раз. И Денкуро тоже…

— Ты не должен был принимать эту ставку, придурок! Ты хоть представляешь, как глупо ты заставляешь меня выглядеть? Ты, должно быть, действительно ненавидишь меня, чтобы так сильно унизить, а?

Я не ненавижу тебя, Виктор. И я должен настоять, что я не могу обманывать людей так легко, как ты думаешь.

— Хочешь поспорить? Смотри, Хьюи. Мы бессмертные, мы как яд для обычных людей. Мы раним их просто находясь рядом. Я по собственному желанию закупорил себя в бутылку, но ты, ты, блять, легковоспламеняющийся и заразный, и как ты, чёрт возьми, ожидаешь, что я оставлю тебя таким?

…Тогда почему ты не поглотишь меня?

— Потому что, зная тебя, ты, скорее всего, установил какую-то ловушку в своих воспоминаниях или вроде того. Представь, если бы одно из твоих воспоминаний на самом деле было бы каким-то гипнозом, и это заставило бы меня думать, что я – это ты. Я бы ослабил бдительность всего на секунду, и, бам, я бы потерял всё. Твои воспоминания бы уже идеально влились внутрь меня, так что это было бы просто вопросом изменения, кто бы контролировал тело. Чёрт, ты подлец.

…

— Что? Слов нет? Я был прав, не так ли?

Нет, я лишь поражался твоей изобретательности. Я вовсе не продумывал эту возможность. Виктор, я думаю, у тебя может быть какой-то талант как у драматурга, рассказчика. Воистину занимательно.

— Ага, плевать. Обдумай это в своей камере.

Я должен признать, что я надеялся провести несколько более логичную беседу.

— Тогда продолжай надеяться. Я знаю, что ты можешь наворачивать круги вокруг меня, когда дело доходит до логики. Мне повезло, что я поймал тебя, так что мне не нужно убеждать тебя в чём-то. Я также не хочу ничего слышать от тебя. Другими словами, я вовсе отказываюсь разговаривать с тобой и заключаю тебя в тюрьму без справедливого судебного разбирательства.

Дерзкий и однобокий, как всегда, понятно.

— Ну, если честно. Ты не увидишь солнца некоторое время, и я должен признать, что в этом мне тебя жаль. Но не волнуйся. Я не знаю, как много лет это займёт, но… Как только мы позаботимся о Небуле, я выпущу тебя.

⇔

Хьюи рассеянно уставился на стены, вспоминая гордый взгляд на лице Виктора.

Медленно, задумчиво, он продолжил беседу, хотя Виктора не было там, чтобы ответить.

— Это не так уж сильно ранит меня, то, что я не могу видеть солнце… – произнёс он в одиночестве, и эти слова затихли, неуслышанные. – Но… Я обнаружил, что скучаю по звёздному ночному небу.

Парень усмехнулся и медленно поднялся на ноги.

— Так что, думаю, я должен буду вскоре покинуть это место, Виктор.

После этого он повернулся к девочке, которая сидела возле него на кровати, покачивая ногами взад-вперёд, свесив их через край. Его голос звучал целеустремлённо.

— Лиза, – сказал он, – пожалуйста, передай мои слова всем Близнецам.

— Что такое, отец? – с готовностью спросила девочка, ловко спрыгивая с кровати, чтобы встать возле него.

— С этого момента указанные мной ранее области и лица… должны быть обозначены как мои образцы.

Он не сказал это с наслаждением или с печалью. Там не было никакой мрачной решимости в его голосе.

Он отдал приказ совершенно безразлично.

Будто для него подобная вещь была лишь частью рабочего дня.

Конечно, не стоит говорить, что желания его будущих образцов не были чем-то, что он учитывал вовсе.