Дата выхода оригинала: 24.08.22

На грубый окрик Ипполито Рафаэль лениво и небрежно ответил:

— Ипполито де Маре. Похоже, ты вообще не в курсе, что творится в твоём собственном доме.

От мягкого, приветливого юноши из гостиной Ариадны не осталось и следа. Сейчас Рафаэль холодно усмехался и каждым словом, будто иглой, колол Ипполито в самые больные места.

— Что?! Ах ты ж мразь! — взвился тот.

А Рафаэль лишь вогнал иглу глубже:

— Раз уж ты, простолюдин, мнишь себя главой рода, следил бы хоть за хозяйством как следует.

— Д-да ты… — Ипполито до одури хотелось избить этого наглеца, но, в отличие от стычек с младшей сестрой, сейчас он не спешил распускать руки. Его взгляд скользнул по мечу на поясе Рафаэля.

При всей своей худобе Рафаэль де Бальтазар был дьявольски быстрым мечником. Ипполито рос вместе с ним, брал те же уроки фехтования, выступал на тех же юношеских турнирах. И ни разу не смог его победить.

К тому же отец велел мне не распускать руки…

Пока Ипполито трусливо пытался оправдать собственное бессилие, Рафаэль де Бальтазар хладнокровно вонзил в него ещё одну фразу:

— В любом случае великих дел вне дома у простолюдинов не бывает. Так что занялся бы лучше хозяйством. Своими руками.

Тут Ипполито окончательно сорвался и закричал:

— Да ты подонок!

Вскипев, он со всей дури бросился на Рафаэля. Но тот, всё так же приобнимая сестру за плечи, сделал всего один шаг в сторону. Этого хватило, чтобы удар ушёл в пустоту.

Ипполито, вложивший в рывок всю силу, пролетел мимо и беспомощно замахал руками в воздухе, силясь удержать равновесие. Сгорая от унижения, он схватился за эфес своего меча.

— Что, вытащишь? — лукаво прищурившись, весело бросил Рафаэль. Он откровенно забавлялся.

Ипполито не хватало духу обнажить клинок. Всё, что он мог, — это злобно сопеть, сжимая руку на эфесе. Но тут вмешалась Джулия:

— Брат, пойдём отсюда.

Она понимала, что Рафаэля пора уводить. Чтобы разойтись без крови, лучше остановиться прямо сейчас — так оба сохранят лицо.

Джулия потянула брата за рукав:

— Устраивать скандал в доме подруги — дурной тон.

При этих словах Рафаэль словно очнулся и растерянно заморгал красными глазами. Он убрал руку с оружия и выпрямился. Но стоило ему расслабиться, как Ипполито, почувствовав себя в безопасности, не упустил шанса огрызнуться:

— Красноглазый ублюдок.

Прежде чем Рафаэль окончательно закусил удила, Джулия смерила Ипполито ледяным взглядом и негромко бросила:

— Синьор де Маре. Помнится, мы виделись на балу.

Ипполито вздрогнул и покосился на неё.

— Надеюсь, мы сможем увидеться и на следующем, — добавила она. — Рафаэль, пойдём.

Это было чёткое предупреждение: если он не замолчит прямо сейчас, на следующем светском рауте она с милой улыбкой разорвёт его репутацию в клочья. Намёк дошёл, и Ипполито прикусил язык. А Рафаэль послушно пошёл вслед за сестрой.

Только когда доместико проводил их до парадных дверей и они сели в свою роскошную карету, напряжение отпустило Джулию.

Она тяжело выдохнула и накинулась на брата:

— Я-то думала, ты давно перерос эти свои замашки!

— Ты о чём?

— Об этом твоём проклятом аристократическом гоноре! Уф-ф! С Ари ты вёл себя тише воды, ниже травы, так с чего вдруг решил устроить драку?

Рафаэль был известным — а в каком-то смысле печально известным — сторонником аристократии. Законный сын весьма уважаемого в столице маркиза и ныне наследник своего рода, он с самого детства до тошноты, до мурашек ненавидел выскочек-простолюдинов, высокообразованных выходцев из низшей знати и купцов.

— Ариадна… — Рафаэль откинул серебристые волосы. — Она сама себя доказала.

Она действительно блестяще проявила свои способности, сойдясь лицом к лицу с апостолом Ассерето в соборе Сан-Эрколе.

Тогда, в общежитии Высшей богословской школы при университете Падуи, Рафаэль прочитал все догматы и обоснования, которые она приводила, и не смог сдержать восхищения. Перелистывая на старом дубовом столе листы с её аргументацией, он с трудом верил, что девушка её возраста могла собрать материал столь изысканный и столь высокого уровня.

Сначала это было лишь восхищение талантом молодого учёного. «Большинство людей не могут выйти за пределы почвы, в которой родились. Но иногда встречаются те, кто заперт не в том классе», — убеждал он себя.

Однако, встретившись с ней лично, он не мог не поразиться. Рафаэль представлял себе нелюдимого книжного червя, но Девушка, узревшая истину, оказалась невероятно живой и остроумной — больше, чем кто-либо другой из его знакомых. И он был искренне рад убедиться, что она реальна, что она живой человек, твёрдо стоящий двумя ногами на земле.

— Я считаю, что долг того, кто сумел разглядеть таких людей, — пересадить их в лучшую почву, чтобы они могли дать правильные всходы и раскрыть свой истинный потенциал, — убеждённо заявил он.

Нет, аллегория ростка и почвы совершенно не подходила этой женщине.

В Сан-Карло красивых юных девушек часто сравнивали с цветами. Но Рафаэль чувствовал: Ариадна не похожа ни на какой цветок.

Она была слишком полна жизненной силы, чтобы её можно было уподобить неподвижному растению. Ариадна была проницательна, как животное, и мыслила, как человек. Даже если он не станет её «пересаживать», она сама дойдёт куда нужно на своих двоих.

Но Рафаэль хотел быть первым, кто сумел её разглядеть. Если протянуть руку помощи человеку, способному идти самому, как далеко он сможет зайти?

Единственное, что стояло поперёк горла, — это его друг, принц Альфонсо, который был по уши в неё влюблён.

Но какой толк в том, что ты увидел её первым, если ничего не предпринимаешь?

Принц отбыл в королевство Галлико для переговоров о браке — а значит, скорее всего, не сможет сделать Ариадну своей принцессой. В конце концов место королевы займёт это бледное мучное тесто из Галлико. Ариадна де Маре могла бы стать королевской фавориткой, но она слишком хороша для участи любовницы.

Маркиза Бальтазар… звучит куда лучше.

И это уж точно лучше, чем быть незаконной дочерью кардинала.

Сестра сидела рядом и продолжала что-то возмущённо бубнить, но до ушей Рафаэля не долетало ни звука. Он смотрел на быстро проносящийся за окном пейзаж и был глубоко погружён в свои мысли.

Рафаэль всегда собирался посвятить себя Церкви, стать слугой Святого Престола, отстраниться от мирской суеты. Он хотел вести жизнь, полную размышлений в более высоком, духовном измерении. У него не было ни малейшего желания толкаться среди обычных смертных; он никогда не представлял для себя иного будущего, кроме как стать искателем истины, священником Небесного Отца.

Но сегодня впервые его сердце заполнила иная возможность.

***

— Ваше Величество. Прибыл рапорт от командира тяжёлой кавалерии Монпелье.

Король Филипп IV окинул подданного холодным взглядом.

— Докладывай.

— Сообщается, что в приграничном районе Гаэты завершено дополнительное развёртывание трёх пехотных полков и одного полка тяжёлой кавалерии.

По бледному, как мрамор, лицу Филиппа IV разлился румянец. Он был в откровенном восторге. Захлопав в ладоши, король рассмеялся:

— Время пришло! Настал час для реванша!

Принцесса Августа, сидевшая у подножия королевского трона на роскошном табурете, обитом синим бархатом, разделяла восторг брата. Она повернулась к нему и произнесла:

— Её Величество королева Маргарита и впрямь во многом нам помогла.

Несмотря на дерзкий тон сестры, Филипп и не подумал её отчитывать. Напротив, он подхватил:

— Ха-ха-ха! Ещё бы, тётушка — воистину примерная дочь короны! Сначала продала своё тело этому этрусскому сброду, заложив для Галлико фундамент победы над бандой предателей... а теперь пожертвовала собственной жизнью, предоставив нам возможность сожрать Этрурию целиком!

Брат и сестра были под стать друг другу.

Филипп IV прищурился, напоминая белую змею. С радостной улыбкой он произнёс:

— Что ж, пусть пожертвовала она собой и не добровольно, результат от этого не меняется.

Сидевшая рядом Августа с явным удовольствием рассмеялась.

— Ну же. Приведите принца Альфонсо, — продолжил он. На сей раз Филипп IV даже не пытался скрыть откровенно издевательского тона: — Начнём же наши «переговоры».

Пришло время разобраться с отложенными делами.

***

Казалось, что с того дня, как король Филипп IV в последний раз вызывал принца Альфонсо, прошла целая вечность. Монарх Галлико постоянно старался оттянуть начало полноценных переговоров, ссылаясь на всевозможные причины. Однако на этот раз он сам связался с принцем. Более того, впервые Альфонсо получил указание явиться вместе с остальными членами делегации.

В своих роскошных покоях, словно в тюремной камере для высокопоставленного узника, Альфонсо задыхался до такой степени, что, казалось, вот-вот покроется пролежнями. И хотя официальное уведомление требовало прибыть в сжатые сроки, принц решил не возмущаться, а последовать указаниям. Ему просто хотелось наконец-то сесть за стол переговоров, раз уж выпала такая возможность.

Принц прибыл в сопровождении графа Маркеса, ответственного за практическую часть переговоров, и секретаря Бернардино, который должен был координировать весь процесс. Когда все трое вошли в зал заседаний короля Филиппа IV, Альфонсо в первую очередь был ошеломлён численным перевесом противника.

— Добро пожаловать, принц Альфонсо де Карло.

Принца сопровождали лишь двое доверенных людей. В то же время Филипп IV восседал в центре зала, сложив в замок длинные пальцы и с неизменной улыбкой на бледном лице. Слева к нему буквально прилипла принцесса Августа, а по обе стороны от них расположилось около тридцати придворных и советников.

Король даже не удосужился подняться, чтобы поприветствовать этрусского принца; его подданные также остались сидеть на своих местах.

Скрипнув зубами с досады, Альфонсо опустился на стул.

— Какими судьбами, Ваше Величество король Филипп IV?

Принц изо всех сил старался держать эмоции под контролем, но колкость всё же прорвалась сквозь маску вежливости.

Филипп усмехнулся: его откровенно умилял гнев Альфонсо.

— Ну-ну, не стоит так обижаться. Всему своё время.

Сидевший поблизости советник передал королю стопку пергаментов. Король перелистнул пару страниц, бегло просмотрел текст и собственноручно протянул их Альфонсо.

— Нам требовалось время на внутреннее обсуждение. Мы не знали, в каком виде лучше изложить детали переговоров, — произнёс он. — Итак, вот наши требования.

Принц Альфонсо вчитывался в требования, выдвинутые королевством Галлико. По мере чтения его глаза расширялись, а на шее вздулись вены. Его мальчишеское лицо растерянно сморщилось.

С трудом подавив рвущийся наружу крик, принц пододвинул документ сидевшему рядом графу Маркесу. Граф, который до этого нервно следил за выражением лица Альфонсо, поспешно взял пергамент и пробежался глазами по тексту.

Маркес был опытным дипломатом, но даже у него вырвался болезненный стон.

— Да что... за...

А в пергаменте значилось следующее:

Мы, королевство Галлико, никак не можем сдержать безмерной скорби в связи с кончиной горячо любимой принцессы Маргариты де Бриан, нашей законной королевской дочери.

— Эту смерть можно было предотвратить, — произнёс король Филипп IV. — Как посмела какая-то жалкая любовница этрусского короля отравить законную королеву?!

Его лицо не выражало ни капли настоящей печали. Оно походило на театральную маску piangi — застывшую, с преувеличенной, фальшивой гримасой скорби.

— Маргарита де Бриан славилась своей добродетелью. Она была принцессой Галлико, которую мы с любовью вырастили и выдали замуж. И её столь ужасная смерть... Это всецело и полностью вина Этрусского королевства.

Филипп IV, не ведая стыда, разливался соловьём прямо перед родным сыном королевы Маргариты.

— А посему мы требуем: Этрусское королевство обязано принести Галлико официальные извинения... и выплатить компенсацию в размере пятисот тысяч дукатов.

Пятьсот тысяч дукатов?!

Когда Маргарита выходила замуж, Этрусское королевство выплатило Галлико сто тысяч дукатов.

Великий герцог Ольденбург лично изыскал пятьсот тысяч золотых монет, чтобы отправить тридцать пять тысяч солдат в Йесак на два года. Однако этих средств было недостаточно, поэтому он запросил дополнительное финансирование у Филиппа IV в размере ста пятидесяти тысяч дукатов.

Но и это ещё не всё. В 1109 году королевство Саламанта на юго-западе едва не уничтожило королевство Гредо. Репарации за ту войну составили всего двести пятьдесят тысяч дукатов.

Сумма, которую Галлико сейчас требовало от Этрурии, более чем вдвое превышала компенсацию, взимаемую страной-победительницей с побеждённой стороны в полномасштабной войне.

Принц Альфонсо с особенно громким стуком швырнул стопку пергаментов на мраморный стол.

— Это предложение не стоит даже обсуждать, — процедил он, упрямо сжав полные губы в тонкую линию. Испепеляя Филиппа IV взглядом, принц добавил: — Погибла королева, мать Этрурии, а королевство Галлико, вопреки всему, требует сумму, сопоставимую с военными репарациями. Я вижу, что вы не намерены вести переговоры.

С этими словами принц Альфонсо поднялся с места. Граф Маркес и секретарь Бернардино последовали примеру своего господина.

Низкий, спокойный голос Филиппа заставил их замереть.

— Подожди.

Альфонсо широким шагом направлялся к выходу, когда слова короля вонзились ему прямо в спину.

— Похоже, наш юный кузен кое-чего не знает. Но узнать ему это следует.

Принц замер как вкопанный посреди зала переговоров, повернувшись спиной к врагам.

— Прямо сейчас у границ твоей любимой родины притаились шесть тысяч тяжёлых кавалеристов из Монпелье и около десяти тысяч отборных пехотинцев. — Филипп выдержал паузу. — Достаточно отправить одного гонца, и мои милые солдаты устроят на твоих прекрасных землях настоящую резню.

Король умолк, ожидая реакции Альфонсо. Но прежде чем тот успел что-либо сказать, по залу разнёсся звонкий, искрящийся смехом голос принцессы Августы:

— Ну что, дорогой принц? Появилось ли у вас теперь хоть малейшее желание начать «переговоры»?

--------

Прим. перев.: 114–115 главы манхвы.

Название маски piangi (в оригинале даётся как 피앙기(piangi) 마스크) сохранено в латинице как отсылка к традиционным венецианским маскам смеха и плача — Ridi e Piangi.