Душ, о котором Адам уже позабыл.

— Геральд, мне нужна новая одежда, — крикнул он, не выходя из ванной. “Отлично, когда он уйдёт в магазин, будет много времени, чтобы осмотреть дом”.

Появление Геральда нарушило поток мыслей. Пахло свежестью. В его руках были брюки и кашемировый свитер.

— Я обо всём позаботился. Держи.

— Чудно, — процедил племянник, скрипя зубами.

Заднее дворовое пространство, которое включало в себя нетронутый забор, мягкую зелёную изгородь и стоящую, вытянув руку, Кианэ. Из её уже мокрой ладони вырывались всплески воды, летящие в прикреплённую к дереву мишень.

— Не могу понять, это мишень такая прочная или мои атаки такие слабые… — она водила взглядом между пальцев, пока её не прервал Геральд, положив руку на плечо.

— И то, и другое.

— Мм?

В руке Геральда был камень, из которого струилось что-то едва заметное глазу.

— Смотри… — дядя замахнулся, и гладкая, пропитанная маной галька с громким стуком ударилась о выпуклую поверхность. По ней разбежалась паутинка трещин.

К удивлению Кианэ, с самой мишени не слетело ни щепки, лишь небольшой кусочек красной краски, которой была покрыта резная грань. Камень, потерявший силу после удара, отлетел прямо в дерево, пробив ствол почти насквозь.

— Видишь? Мишень и такое выдержать может. Всё из-за материала.

— Что за материал?

Он подошёл ближе и провёл пальцем по месту попадания. Краска осыпалась с лёгкостью, но сама древесина даже не поцарапалась.

— Это “железное дерево”. Благодаря своей уникальной структуре и химическому составу оно может выдержать даже прямое попадание небольшой ракеты.

— Откуда у тебя такая редкая вещь?

— Редкая? Ха-ха! Для твоего отца это безделушка. Это же он её сюда прикрепил.

— Отец… — В голове отразилось множество воспоминаний: папа, маг верховного уровня, ныне находится неизвестно где, а возможно… — Кианэ подняла голову к небу.

— Вернёмся к твоим атакам. Можно повысить их мощь при этом никак не меняя структуру заклинания.

— И как же?

Геральд отошёл чуть дальше, разглядывая что-то в траве. Ленивые кольца шланга растянулись по выжженной солнцем земле, изгибаясь, будто змеиное тело. Он подозвал Кианэ к крану, а сам выпрямил шланг и встал напротив мишени.

— Включай!

Хлынула вода, вонзаясь мощным лучом прямо в мишень.

— Это, конечно, мощно. Но что если сделать… — Геральд зажал рукой часть шланга, заставляя огромную кучу воды скапливаться перед его пальцами. — Так!

Разжав ладонь, под огромным давлением из шланга выстрелил всплеск воды, заставив кору дерева за мишенью осыпаться.

— Но у меня не хватит сил зажать так шланг…

— Глупышка, шланг — это твоя рука. Не выпускай ману потоком, позволь ей задержаться, чтобы потом выстрелить куда сильнее.

— А мои руки не взорвутся?

— Очень в этом сомневаюсь…

Кианэ вновь выставила руку.

— Гидравлический удар!

Всплеск воды, лёгкая боль в руке, но опять слишком слабо.

— Это не так-то просто…

— Учись. Через час обед. — Геральд ушёл домой, а на смену ему пришёл племянник. Он часто учил свою сестру разным интересным вещам: добывать огонь при помощи огненного кварца, учил обороне против огромных насекомых, даже учил читать и писать на “велесском” языке.

— Что делаешь? — спросил парень, ещё не увидев мишень. Вспомнилось, как отец ломал такие с удара кулака.

— Тренируюсь.

— Дай попробую. — Адам выставил руку вперёд.

— Вихрь!

Удар воздушной дланью с рёвом обрушился на мишень. Он продолжал давить в течение нескольких секунд, пока на текстуре наконец не выступила трещинка. После этого всё утихло.

— Мда… — Адам сузил свои янтарно-жёлтые глаза и, зевнув, отошёл за дерево. — Можешь тренироваться, а я отдохну. Твои атаки по дереву как раз разбудят меня, если… усну…

— Хорошо. Ты точно в порядке? Кажется, ты не спишь уже второй день…

Ответа не последовало. Адам уснул, припав спиной к стволу дерева. Кианэ медленно подошла к мишени. Тоскливый взгляд, и что-то едкое, гложащее вырывалось изнутри девочки.

“Неужели я завидую…” — Адам всегда был лучше.

— Нет… это неправильно… — действия были быстрее мыслей. Брат был точнее, сильнее.

И, будучи уставшим, используя не сильнейшее своё заклинание, смог оставить изъян на мишени. И не только на ней.

Кианэ выпрямилась, почувствовав приступ горечи. Пустой взгляд встретился с мишенью, на которую она обрушивала град заклинаний. “Тщетно”, — твердила натянутая до предела мышца. Всё было тщетно.

— Нет… надо попробовать задержать воду подольше…

Всё вокруг казалось затихшим, заворожённым, в то время как внутри неё нарастало напряжение. Рука дёргалась, но Кианэ лишь крепче сжала пальцы, чувствуя, как энергия собирается, нагнетается, заставляя её желудок сворачиваться от боли, а нервы дёргаться, будто противно щекоча. Мышцы свело, и она чувствовала, как запястье начинает дрожать, наливаясь болезненным жаром. Боль, проникающая в ладонь, резала и жгла, стремясь вырваться наружу. Но она не отпускала, сжимала кулак до белизны.

В лёгких скопился воздух, переходящий в удушье, и Кианэ едва могла дышать. Она чувствовала, как в её ладони разрастается невыносимый жар. Страх не имел места, когда доминировала эта неистовая жажда действовать. Пальцы дрожали, а кожу лощила тонкая плёнка пота.

Давление достигло предела, рука потеряла чувствительность. “А что, если моя рука реально взорвётся?” — на слегка помутневших глазах выступили слёзы. Кианэ разжала кулак.

Словно гейзер, мощная атака вонзилась в мишень, отбрасывая девочку назад. Она рухнула на спину, раскатившись по мягкой траве, которую еще недавно перемешивали порывы ветра.

— Какая же я бесполезная…

И вот ей снова десять лет. В воздухе витает аромат свежескошенной травы и радости, а на школьном стадионе гремят аплодисменты. Кианэ стоит рядом с братом, её сердце стучит от волнения. Вот он — момент, которого они оба ждали, и, несмотря на мандраж, она чувствует гордость за него.

Финишная черта, обрисованная белым мелом, — что-то непреодолимое. Ноги брата скользят по асфальту, и он приходит первым. Светится, как звезда. Кианэ же пересекает черту второй. К горлу подступил небольшой комок при виде сверкающей на солнце серебряной медали.

— Ты была такой быстрой, сестренка! — произнес Адам, протягивая слоги.

Когда Кианэ вернулась домой, вечер уже окутал мир нежным сумраком. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь лёгкими щелчками настольной лампы, подсвечивающей серые стены комнаты.

Кианэ сидела на изношенном диване, обитом потёртым бархатом, который когда-то был глубокого фиолетового цвета, но теперь выглядел как блеклая тень самого себя. Внутри, в уютной обстановке, где стол ломился от угощений, царила атмосфера праздника.

Она вышла на улицу и наконец достигла любимого места — маленького куста за домом, где росли фиолетовые цветы. Медаль сжалась в руке, металл холодил кожу, а в следующее мгновение Кианэ, проверяющая, не видит ли её никто, встала напротив мусорного бака.

Контейнер дышал зловонием, стены истёрты и покрыты сажей. Глухой звук металла — и её уже нет. Сама медаль лежала под гнилыми кусками фруктов, укрытая какой-то плесенью.

Вернувшись домой, сердце колотилось в груди, и она юркнула в комнату, не дождавшись вопросов. Сжав в пальцах рукава, остановилась и сильно вдохнула.

— Я, кажется, потеряла медаль, — произнесла она тихо, взглянув на родителей, которые тут же озадаченно переглянулись.

Тишина в ответ. Ненужные поздравления и сравнения с братом вдруг отдалились, ускользнув от её сознания. Но что-то ударило по ней в ответ.

— Правда? — грустно спросил выбежавший из гостиной Адам.

— Да… наверное, когда шла у пустыря, — говорила она с завистливыми нотками в голосе.

— Ну, если она тебе так важна… можешь взять мою! — сказал он голосом тихим, но полным тепла, как солнце, которое озаряло своим мягким светом всю землю. Адам достал свою холодную на ощупь медаль и протянул ей.

— Что?

Сердце сжалось от зависти. Почему ему было так легко отдать свою? Слёзы замерцали на её ресницах, стесняясь выйти наружу. Она стояла, неподвижная, в ожидании.

— Какая же я всё-таки дура… — прошептала она, сжалась в комок, обжигаясь от стыда и зависти.

Неожиданный треск. Что-то вывело Кианэ из воспоминаний, мишень раскололась — звук, резкий как щелчок прорвался сквозь тишину.

Она резко подняла голову, будто от удара. Кианэ смеялась, хотя не понимала почему. Смех стал прерываться болезненными всхлипами, и Кианэ вновь упала на траву, зацепив взглядом раздробленную на куски мишень.

В то же время Адам очнулся на холодном старом мосту, кромка которого смахивала на границу между сном и явью. Вдалеке, смешиваясь с завыванием ветра, доносились до боли знакомые крики. Из тьмы вышли его родители, а нечто зловещее подгоняло их, вклинивая головами в ржавые перила. Небо наливалось чернильной тьмой, а внизу под мостом бурлила река. Она клокотала, поднимая клубы брызг, напоминала о какой-то истерической тирании. Её волны пенились, угрожая поглотить всё на своём пути.

— Мам, пап! — закричал он, но звуки его голоса сливались с шёпотом ветра, растворяясь в бездне. Глотка будто набилась свинцовыми осколками. Зубы стучали от холода. Он пытался бежать, но боль вернула его сознание на место: ноги были плотно приклеены к потёртому бетону, воздух заполнился вязким запахом клея.

Ощущения были невыносимы: сначала жжение, потом онемение. Он пробовал оторвать ноги, но всё было тщетно. Запах клея, сладковатый и химический, смешивался с влажностью реки, создавая тошнотворный коктейль. Каждый вдох был труден, каждый выдох — пыткой.

“Ну почему так… ну почему так всегда?!” — думал Адам, наблюдая, как его мать истошно кричит, а отец пытается защитить её от нависающих силуэтов. Он издавал негромкий стон, но и тот терялся среди ропота реки внизу.

“Нет… я всё смогу”, — пронеслось в голове, и он решительно собрался с силами. Каждый момент промедления ощущался как вечность. Адам зажмурился от боли и рывком начал срывать свои приклеенные ноги. Липкий клей отрывался с хрустом, оставляя на коже глубокие красные полосы. Он рванул вторую ногу, чувствуя, как кожа рвётся, а кровь начинает сочиться. Боль была невыносимой, но она лишь подгоняла его вперёд. Алые пятна растеклись по разбитым плитам моста.

Каждая клеточка его тела протестовала, протестовала этому бездействию, треща и кровоточа. Физическая боль меркла перед роковым зрелищем. Он знал: если не успеет, они исчезнут навсегда. Адам изрыгал из себя душераздирающие крики, но их не было слышно ни в безмолвии моста, ни в глухом просторе ночи. Каждый вдох был обременён тяжестью, каждый удар сердца отдавался гулом в ушах, как обвинительный приговор, произнесённый в зале суда.

Он наконец вырвался. Ободранные куски мяса брызгами разлетелись по мостовой поверхности. Иссечённые ноги предательски скользнули на прозрачной, слизкой заплате плоти, протянутой по мосту, и вдруг потеряли равновесие. Голова больно ударилась о перила. Металлический холод прервал дыхание, и ему показалось, что в этот миг время остановилось. Он почувствовал, как всё вокруг замерло. Треск, издаваемый его лбом, эхом отразился в пустоте. Кровь покатилась по металлу, но он поднялся.

Теперь сама тьма вокруг сгустилась, подталкивая его родителей. Отец встал спиной к матери, упёршись ногами в край моста, не давая ей упасть. Но что он мог? Адам изо всех сил махнул руками, создавая вихрь, но магия сразу рассеялась, потерялась вместе с его криками в шуме ветра и хляби воды.

Ноги зябко шевелились. Он не видел ни конца моста, ни балок, которые его держали. Мать, стиснув руки отца, неожиданно пошатнулась, теряя равновесие.

— НЕТ! — крик сорвался с губ, разрывая воздух вокруг, но было слишком поздно.

Он вздрогнул. Кожа стянулась и треснула, словно разбитая глина. Стараясь выпрямить затёкшую спину, Адам, приоткрыв глаза, несколько мгновений смотрел на бескрайнее небо, из которого как будто сочилась нежная синь. Обернувшись, он увидел её, лежащую в траве. Лицо её было залито слезами, но губы искривлены в улыбке. Она прижимала к груди больную руку, а вокруг ярко цветущие полевые цветы, неприемлемо радостные в чужой горестной сцене.

Адам вскинулся на ноги, стряхивая с себя остатки полусна.

— Кианэ, что случилось? — спросил он, спотыкаясь на словах и окончательно очнувшись от дремоты. На мгновение всё вокруг исчезло — остался только этот контраст эмоций, как если бы мир раскололся на две части.

Она подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы. Слезы не исчезали, просто меняли направление — от радости к печали, затем обратно. Ему открылась мерзкая картина — кожа на запястье уже начала синеть, казалось, что в этом месте она была стёрта до мяса. Синие оттенки на её коже заполнили пространство между лёгким загаром и нежной бледностью.

Контуры вен выглядели слишком явственно, словно они давили на кожу изнутри. Она зажмурила глаза, и дыхание её становилось всё тяжелее, будто каждая попытка вдохнуть свежий воздух встречала колющий холод.

— Я… нормально, — проговорила она, но её голос дрожал, а пальцы опьянели.

— Это ненормально! Что это было? Ты ударилась?! — запинаясь, кричал Адам. — Погоди, я сейчас, я быстро… — пробормотал он, не дав ей закончить.

Он быстро вбежал в дом и осмотрелся: кухня, где аромат ещё свежего кофе витал в воздухе, и уютный кабинет дяди, где книги аккуратно выстраивались на полках. Неподалёку раздавался еле слышный треск бумаги — Геральд, погружённый в свои мысли, изучал свежие новости.

Дверь открылась с лёгким скрипом, и тот, смеясь, уже готовился задать вопрос о том, что он здесь делает. Но Адам прервал его, глотая слова, стараясь не запутаться в своих эмоциях:

— Кианэ! Её рука… нужно срочно отвезти её в больницу!

Не теряя времени, они выбежали во двор. Геральд подхватил Кианэ на руки, попутно успокаивая её:

— Не так резко, аккуратнее будь! — выпалил Адам, стараясь выглядеть заботливым, хотя внутри шептали мысли: “Не торопись, дай мне больше времени”. Это был шанс: возможность остаться дома совершенно одному предоставлялась нечасто, и он её не упустил.

Геральд уже уехал, но Адам стоял подле двери, не решаясь зайти, стоял, держась за косяк у порога, стоял и смотрел на уходящую за поворот машину. Чуть погодя он, воспрянув, вошёл внутрь дома, окинул взглядом пространство: высокая мебель с позолоченными ручками, пыльные ковры с рисунками, словно упрямо отказывающимся вжиться в современность.

В гостиной старые обои, ободранные по краям, висели как истерзанное одеяло, а пустое кресло качалось на скрипучих ножках, теряясь в тени огромного окна. Массивная деревянная мебель, обтянутая кожей, потёртые столы, заваленные пылью, и редкие портреты с изображениями давних предков, чьи глаза были ему незнакомы, следили за ним с укором.

Выдвинув ящик, он наткнулся на всевозможную дребедень: потёртые игрушки, старые монеты и деликатно вырезанные фигурки. Среди них оказалась керамическая лошадка с обитым боком — его детская игрушка, которую он когда-то забыл у дяди.

— Я часто у тебя бывал… Ты мне как второй отец, Геральд, а потом… — бурчал он, соскребая монеты в горсть. Половицы скрипели под ногами, Адам уже поднимался по винтовой лестнице. Он шагал вглубь, где глухо звенели старые рамы, а вдоль стен лежали ненужные вещи. Променад по коридору не предвещал ничего хорошего. Большой обеденный стол, обрамлённый резными ножками, стоял в центре комнаты, а за ним, прямо около лестницы, которую обозначал резкий проём света между этажами, скрывалось пианино.

Его лакированная поверхность, когда-то завораживающая своим блеском, сейчас была изъедена царапинами. Все клавиши покрыты пылью, а несколько из них намертво застряли, не поддаваясь нажатиям. На полу раскинулось множество странных коробок. Из одной выглядывал блестящий, ослепительно-холодный шприц, а из другой белесый порошок в плотных, непрозрачных пакетах, источающих острый химический запах, который, смешиваясь с сладковатым ароматом затхлости, создавал едкое удушающее сочетание.Он осторожно обошёл пианино, стараясь не прикасаться к беспорядку вокруг. Пройдя чуть дальше по коридору, Адам толкнул тяжёлую дверь, отворившуюся с лёгким скрипом. Внутри царил порядок, слишком правильный, слишком неестественный. На потолке, где когда-то светила роскошная люстра, сейчас оставались лишь следы от её цепей.

Стол из тёмного древесного массива, потерявший свой первоначальный лоск, книги на стеллажах казались аккуратно сложенными, но лишь на первый взгляд. Адам шагнул ближе, как-то балансируя между спокойствием и спешкой.

— “Маленький дварф” — Антуан де Сент-Экзюпери… хах…

На столе аккуратно располагались несколько книг, среди которых выделялись работы Райнера Марии Рильке и Альбера Камю с выделенными страницами и заметками на полях. Чуть дальше, почти выпадая за угловатые рамки стола, лежала пара книг, среди них чётко вырисовывались толстые надписи: “Фридрих Ницше” и “Карл Юнг”.

“Ценитель хуев, обдолбанный…” — думал Адам с омерзением, припав к тонкому велюру кресла, всё ещё размышляя об увиденных наркотиках.

Вспомнив цель своего визита, Адам начал беспорядочно рыться в ящиках письменного стола. Внутри не оказалось ничего стоящего: всякая утварь, старые монеты с истёртыми изображениями императоров — некогда предметы жадного восторга. Единственное, что из всего этого барахла смогло привлечь внимание Адама, — это оребренные позолоченные часы, покрывшиеся ржавой коркой, обрамляющей створки и дужки, и альбом старых, выцветших от времени фотографий. На фото была изображена пара, одетая в платье с изысканным кружевным подбоем и смокинг с лаковой отделкой, а с обратной стороны красовалась элегантная подпись: “Свадьба, 11 мая, 744 год от Слияния”.

Снимок был оформлен баласом. Адам прошерстил блеклую фотографию замыленным взглядом. Тот самый дядя Геральд стоял по правую сторону от жениха с красным, непонятно откуда взявшимся румянцем на щеках.

Адам перевёл взгляд влево. Что-то было не так. Лицо парня, стоявшего подле его мамы, было небрежно замазано. Пытаясь найти ответ, он начал искать этого человека среди других фотографий, перелистывая снимки и выявляя детали: праздники, дни рождения, семейные встречи. Но он заметил, что фигура замазанного мужчины отсутствует на любом из этих кадров. Ни на одной из фотографий его не было.

Тогда он вновь вернулся к прошлому фото. Даже не услышав звук припаркованной машины за окном, он перевернул снимок и заметил несколько надписей, каждая из которых была мелкой и небрежной, стоящей напротив лиц на обороте снимка. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь занавеску, обрисовывались подписи: «Келлиан и Ариэлла Грейстоны», рядом — «Геральд Эвертон-холд». И он ничуть не был удивлён до момента, пока не прочитал во весь голос:

— Кайан Грейстон? — произнёс он, смущаясь от собственного интереса.

— Что, альбомы рассматриваешь? — раздался голос Геральда, неподдельно игривый, хотя в тоне и сквозила настороженность. Адам резко обернулся, чувствуя, как сердце в груди пропустило удар. “Как я мог его не услышать? Видимо, совсем зачитался… Впрочем, неважно”.

— Да, вот нашёл альбом, решил пролистать, посмотреть, как жили мои родители, — быстро бросил он, словно его оправдания могли отвести от себя подозрительный взгляд.

— Может, в следующий раз спросишь у меня разрешения? Здесь не музей, — добавил он, поднимая бровь и осматривая беспорядок на столе.

— Да… и у меня есть к тебе вопрос. Кто такой Кайан Грей…

— С рукой Кианэ, кстати, всё в порядке, — сказал Геральд, оборвав Адама на полуслове. — Удивлён, что это волнует тебя меньше старых фото.

— Нет! Я собирался вот-вот спросить…

— На ужин тонкатсу рамен, спускайся, — приглушённо крикнул он, отворяя дверь.

Посидев немного в кресле, Адам, понурив голову, спустился к ужину на первый этаж. По центру стоял длинный стол, изготовленный из грубо расколотого бруса, украшенный белоснежной скатертью с кружевной каймой. Адам подошёл к плите, зачерпнул бульон, который вихрился на поверхности, поднимая волны тёплого пара, щекотавшие ему нос.

— Как рука?

Кианэ оторвалась от своей борьбы и слегка покачала головой, отвела взгляд; её лицо потемнело, и она шмыгнула носом.

— Всё плачевно, — произнесла она с ноткой усталости. — Говорить о том, что было, не хочу.

Кианэ на мгновение посмотрела на Адама, выбирая между протестом и желанием расслабиться, когда тот подсел к ней.

— М?

Наконец, она кивнула, не сводя с него взгляда.

Адам гордо поднял лапшу, осторожно поднёс палочки к её губам, загнувшимся в робкой улыбке.

— Кстати, пока вы отъезжали, я заходил в кабинет Геральда, у меня есть новые доказательства! — Она резко остановилась, перестав поглощать лапшу и проглотив всё после незаметной паузы.

— Ты издеваешься?

— Но ведь… — проговорил сбивчиво Адам.

— Даже не начинай, — резко парировала Кианэ.

Девочка резко прервала его, поднимая руку, как бы взмахом отгоняя его слова в сторону:

— Хватит с нас подозрений и беспочвенных обвинений. У тебя нет никаких доказательств, одни лишь пустые слова. Хватит подозревать всех во всём!

— А письмо…— кое-как выдавил Адам.

— Да плевала я на твоё письмо! — рявкнула Кианэ с настолько ощутимой и явной злостью, что Адам даже отшатнулся от неё. — Как оно вообще связано со всем этим..?

— Девочки, не сорьтесь, помада у меня, — сказал Геральд, а его насмешливая улыбка, казалось, заполняла пространство вокруг. Адам сузил глаза, уткнулся ладонью в подбородок и, прижавшись грудью к спинке стула, смотрел на дядю.

— Да… Я понимаю твои подозрения, Адам. Слишком уж странным кажется моё неожиданое возвращение — сказал он, подходя ближе. — Но ты же не знаешь всего, верно?

— Ну и? — ответил Адам, поняв, что скрывать уже было нечего.

— Но разве я похож на врага? — Геральд подошёл ближе, чуть опустился, положив свою руку на плечо племянника. Лицом к лицу он говорил голосом, в котором сквозили нотки вины.

Янтарный взгляд встретился с бурым, и что-то в сердце Адама ёкнуло, предательски стуча. Взгляд дяди упал на собственную руку, покрытую шрамами и мозолями.

— Не похож… — Адам громко выдохнул, словно перестав держать всё в себе. — Ты не похож на врага, Геральд. Просто я очень…

— Да мне самому не верится, что выжил в той экспедиции. Ледяные леса — жуть, знаешь ли. Но сейчас я тут, а вы со мной, и больше мне ничего не нужно… Мой брат и его жена пропали, и я делаю всё возможное, чтобы их найти.

Кианэ легла на стол, слушая драму, зажёвывая стресс мармеладом.

— Давай договоримся. Больше никакого недоверия между нами. Ты согласен, братан?

Что-то кольнуло в чёрством до этого момента сердце Адама и вернуло его сознание в далёкий 746 год, когда Геральд называл его точно так же.

Глаза блеснули слезами, хлынувшими потоком воспоминаний. Он в отчаянии вцепился в грубую ткань дядиного пиджака, пальцы, словно крюки, впились в потёртый твид.

— Прости, Геральд, я не понимаю, что на меня нашло, честно! — Дядя лишь посмеялся, громко и с басом, обхватив спину племянника.

— Ну ладно уж, уже вечереет, соседей же разбудишь!

— Я был не прав… Искал какие-то оправдания, поругался с сестрой в конце концов… Я…