РУБИНОВЫЕ СЛЁЗЫ

2 глава — Лишь эксперимент

Лия без движений лежала на жёсткой кровати, смотря пустым взглядом мёртвой рыбы в бетонный потолок. У неё до сих пор подёргивались пальцы и левый глаз, а в голове поселилось странное ощущение тесноты, словно в череп вбили клин.

— Лия, я принёс обед. — Глен зашёл с металлическим подносом, на котором стояли две миски: одна с кашей, вторая с салатом, также стакан горячего чая.

— Лен, а это…

— Я Глен.

— Лен…

— Будь по-твоему. — Он поставил поднос на стол и снял с плеча медицинскую сумку. — Поешь, но сперва я долен тебя немного осмотреть.

— Хорошо. — Девочка медленно убрала от себя альбом и села на кровати, поджав под себя свои тонкие ножки.

Глен, скрипя зубами, осмотрел её шею, а точнее торчащие маленькие кристаллы цвета мориона. Затем он осмотрел радужку глаз и слизистую, которая немного воспалилась. Больше кристаллов, кроме как на шее и на левом плече, он не нашёл. В правом же плече отчётливо чувствовались уплотнения. Девочка приступила к трапезе.

Лия взяла ложку левой рукой и подчерпнула кашу. Лия была левшой.

— Это ты сделал? — спросила она, не прожевав.

— Да.

— Так вкусно!

— Не говори с полным ртом.

Девочка попробовала отпить чай, но обожгла язык. Хоть она и хотела попросить разбавить холодной водой, но допила до конца, всё стерпев.

После обеда Глен достал ножницы и усадил Лию у раковины.

— А что это?

— У тебя волосы сильно длинные стали. Надо немного укоротить и сделать аккуратнее.

— А это не больно? — Она сжалась и взялась обеими руками за голову, словно ожидая, что ей ударят по затылку.

— В волосах нет нервных окончаний, так что больно точно не будет.

— Правда?

Глен для наглядности состриг несколько волос со своей головы. Девочка круглыми глазами проследила за падающим локоном и медленно выпрямила спину, разрешая себя постричь.

Вскоре Глен закончил.

— Ого! — воскликнула Лия, смотря на себя в зеркале. — Так красиво!

— Я рад, что тебе нравится.

— Я ведь стала красивее? — Она раскинула руки и приплясывая прокрутилась вокруг, смотря в зеркало. — Стала ведь?

На её лице сияла яркая радостная улыбка.

— Конечно.

— Надо будет потом маме с папой показать! — Она и правда светилась от счастья и надежды на своё несуществующее будущее, в котором её ничего не ожидает, кроме постоянных экспериментов.

— Покажешь обязательно, — вырвалось у Глена.

— Я думала, ты сделаешь больно, что ты плохой, ведь ты всегда такой угрюмый. — Лия потянула руки, чтобы достать до его лица. Глен понял её и присел на одно колено, а Лия растянула ему странную улыбку. — Ты никогда не улыбаешься. Тебе грустно?

— Нет, всё хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— Если тебе хорошо, то и мне тоже! — Она снова широко улыбнулась и снова прокрутилась вокруг оси, а голубоватый больничный халат был на ней как платье. — Ты хороший!

— Хотелось бы верить. — Глен взял веник и стал сметать волосы, упавшие на пол, среди которых также много было и седых волос, что было неудивительно, учитывая весь тот ужас, который приходится переживать бедной девочке чуть ли не изо дня в день.

Глен был таким человеком, который всегда копался в своём прошлом, пытаясь складывать логическую цепочку. Он всегда мечтал вернуться в беззаботное детство, когда его мать читала ему на ночь истории про бравых рыцарей, спасающих прекрасных принцесс из заточения, иногда даже жертвуя собой. В будущее он смотрел крайне редко, ибо не видел в нём ничего хорошего, особенно сейчас, в такие времена, когда жизни маленьких детей для государства ничего не значат. Хоть они и прикрываются благими целями, что таким образом они спасают человечество, ищут лекарство от этой каменной чумы, но на деле лишь утоляют свою жажду насилия, убийств, крови, жажду смертей. Впрочем, человечество всегда было таким. И особенно ярким представителем этой касты людей был директор этой лаборатории.

Мужчина почти преклонного возраста, помешанного на том, чтобы сделать человечество лучше, вывести новый вид людей, которые будут лучше, сильнее, здоровее. И этот человек не поскупился даже на убийство собственной дочери, заболевшей одной из первых.

Эта женщина была близкой подругой матери Глена, которая посмела выразить свой протест, за что также была наказана. Дочь же директора отправилась на операционный стол, где после полугода бесчеловечных экспериментов не выдержал её мозг и в целом нервная система. Из её носа и глаз полилась кровь, через кожу повсюду стали прорываться острые, как стекло, кристаллы, конвульсии были уже больше похожи на изгнание бесов. В конце концов она умерла, смотря пустыми глазами на людей перед собой, сидя связанная на кресле, когда к ней были подключены разные измерительные приборы, электроды и остальное оборудование.

То будущее, за которым так гнался этот человек, не имело права на существование.

— Прекрасно! — воскликнул он тогда, прикрывая рот рукой, смотря на мёртвое тело своей родной дочери. — Если всё пройдёт как надо, то человечество точно сможет жить!

Это был первый эксперимент, за которым Глен наблюдал лично. Он пытался что-то сделать, но было слишком поздно, было слишком опасно и было бессмысленно. Потому он сломался и сдался и следующий эксперимент наблюдал уже без эмоций на лице, словно став куклой.

— Как там работа нянькой? — спросил напарник, отпив горячего кофе.

— Как если бы я работал балериной.

— Понятно. — Он подпёр голову рукой, из-за чего рукав его рубашки немного приспустился.

— Это она сделала?

— Что?

— Рука. — Глен указал на своё запястье.

— А, ты про это. — Напарник посмотрел на след от зубов на своём запястье. — И как ты это понял?

— По сместившимся верхним клыкам.

— Да, меня тоже назначали наблюдать за ней, но не задалось, как видишь. Тебя она не кусает?

— Пока вроде нет.

— Вроде? — Мужчина странно улыбнулся.

— Она называет меня хорошим человеком.

— Хороший знак. — Он отпил кофе и прикрыл глаза, поддавшись воспоминаниям. – Раньше она была очень, как бы сказать, неспокойной. У любого ребёнка отбери родителей — он будет реветь и кричать, кидаться на всех вокруг.

— И не поспоришь. — Глен вспомнил, как начальник направил на него пистолет в тот момент, когда он попытался освободить свою мать из заточения. Возможно, надо было идти до конца даже под угрозой своей собственной жизни, так он думал.

— Будь с ней поаккуратнее.

— А что?

— Сам же понимаешь, насколько она уникальна. Да и мало у кого анкоцитоз доходит до того, когда кристаллы уже через кожу лезут. К тому же её скелет уже почти на треть окаменел. Кто знает, что она может сделать, выйди отсюда.

— Потому-то тут везде фильтруется и увлажняется воздух и стоят «поля».

— Да, но… Всё равно будь аккуратнее. Или хотя бы не привязывайся к ней так.

— Она лишь эксперимент.

Напарник не мог не согласиться, из-за чего на душе было очень больно.

***

— А точно всё будет хорошо? — спросила Лия, поднимаясь в лифте, продолжая крепко прижимать альбом к груди, на которой под светло-голубым халатом, на белой тонкой коже у солнечного сплетения был шрам, как после операции, длиной около пяти сантиметров.

— Точно, — сухо ответил Глен.

Лифт поднялся до этажа, где была смотровая площадка с огромным панорамным окном, за которым открывался завораживающий вид на город. Малия медленно вышла и с опаской подошла к окну, словно проверяя что-то босыми ногами. Через секунду она резко обернулась и непонимающе посмотрела на Глена; для неё было шоком, что её допускают к стеклу.

— Это ведь…

— Не переживай, это пластиковый стеклопакет. Также тут стоят магнитные поля, которые подавляют ваши сигналы.

«Ваши», — с грустью подумала Малия.

— Вот оно как.

— Ты ведь явно чувствуешь это сама.

— Нет, — она покачала головой, взявшись за сердце. — Но я лишь чувствую покалывание в груди и пальцах.

— Но сейчас ты можешь не бояться и смотреть сколько хочешь.

— Я не боюсь. — Девочка надула щёки.

— Сейчас день, так что на улице не так много людей.

— Но это всё равно очень красиво! — воскликнула она, прижавшись к стеклу. — Такие большие здания.

До ближайших жилых домов было около километра, поэтому высотные дома казались не такими большими, какие они есть на самом деле, но для ребёнка, который уже почти год не видел ничего, кроме белых стен, это было сродни празднику.

По небу плыли птицы, словно играя в догонялки с облаками. Где-то вдалеке ездили машины, ходили люди, город жил своей почти привычной жизнью.

— Красиво! — протянула Лия. — А где мой дом?

— Где-то там.

— Мне говорили, что мама с папой меня там ждут. Они ведь ждут?

— Конечно…

— Отлично! И я к ним точно когда-нибудь вернусь, но… — Она немного поникла, смотря на свои босые ноги, немного подвигав пальцами. — Но почему мама с папой не приходят?

— Потому что это закрытый объект.

— Но почему я здесь? Мне говорили, что я опасная. Но почему я опасная? Что я могу сделать? — На её глазах наворачивались слёзы. — Я ведь не опасная! Я хорошая!

— Из-за твоей болезни ты здесь. Если ты захочешь, то ты можешь сделать очень плохо людям.

— Но я не хочу делать им плохо! Я хочу жить с мамой и папой и не делать зла!

— Смотри пока в окно.

Малия всхлипнула и нехотя повернулась к окну, смотря вдаль.

— Я тут теперь одна, потому что плохая?

— Почему?

— Раньше я была с другими детьми. Теперь я одна. Где они?

— Они всё ещё здесь.

— Но я одна, потому что плохая? Потому что укусила того дядю?

— Нет. Тебя отделили, потому что ты слишком хорошая.

— Хорошая?

— Скоро тебя вернут к ним обратно, так что не бойся.

— Точно? Их там… — Она задумалась, перебирая и загибая пальцы. — Десять!

— Их одиннадцать.

— Что? Ты всё знаешь?

— Нет, я знаю не всё, а лишь то, что нужно. Но про тебя я знаю почти всё.

Такое заявление немного напугало её, но также разожгло интерес.

— Лен!

— Что?

— Ты знаешь, что я люблю?

— Маму и папу. Также ты любишь шоколад и яблочный сок.

— А не люблю?

— Эксперименты, горячий чай, помидоры и капусту.

— Ты точно всё знаешь. — Она отошла на шаг назад и посильнее прижала альбом.

— Но я про тебя также многого не знаю. Например, что ты рисуешь.

— Рисую… — Она посмотрела на обложку альбома, на котором был нарисован белый медведь, наблюдающий за северным сиянием. Девочка медленно открыла альбом и показала последние рисунки. На одном была она и её родители, на другом был её рыжий кот, на третьем был непонятный человек в белом халате.

— А кто это?

— Это ты!

— Я?

— Ты хороший и я решила тебя нарисовать. Ведь можно?

— Конечно можно.

— Спасибо! — Она крепко его обняла, насколько хватило сил в её тоненьких ручках. — Но… Ты так много обо мне знаешь, а я о тебе мало. Так нечестно!

— Тебе не нужно много обо мне знать.

— Но я хочу! – Девочка топнула ножкой. — Я хочу знать о тебе всё!

Вздохнув, Глен присел на колено и пригладил её по голове.

— Я тоже не люблю капусту. Я тоже люблю шоколад и маму с папой. Это всё.

— Неправда! Есть ещё много!

— Ты угадала. Я тоже не люблю эти эксперименты, потому я и грустный всегда. Теперь точно всё.

— А когда они закончатся?

— Я не знаю, — на выдохе ответил Глен, легонько похлопав ей по спине.

— Если я стану хорошее, то это закончится быстрее?

Глен не стал поправлять её ошибки. Также он не ответил. Он не мог физически отвечать на такой вопрос.

— Тогда я буду больше стараться, чтобы быть хорошей! — Глаза Лии засветились ещё ярче. — А когда стану хорошей, то пойду к маме с папой! О! Лен!

— Что?

— Я вспомнила. Я помню, что здесь был большой дядя, — она подняла руку, пытаясь показать рост того человека. — Я чувствовала, что он был как мы, но я его никогда не видела с нами в одной комнате. А где он сейчас?

— Большой дядя?

— Да, у него были волосы, как у тебя, и ухо было, как у мамы.

— Ухо? С серьгой, что ли?

— Да-да!

— Нет, я такого не знаю.

— Понятно. Я надеюсь, с ним всё хорошо. Надеюсь, что он вернулся к своим маме с папой.

***

— Бо-о-ольно-о-о! — разрывая горло, вопила Лия, лёжа на операционном столе. Вокруг неё стояли две массивные катушки, создающие сильное магнитное поле. Простой человек был бы невосприимчив к такому, но Лия и ей подобные прекрасно чувствуют это. По всему её телу словно разлилась раскалённая лава, заполнившая все пустоты. Словно каждая клеточка её тела горела в адском пламени. Её тело выворачивалось наизнанку, суставы ещё немного и выломаются в обратную сторону.

Через какое-то время на её левом предплечье стали прорезаться, словно первые молочные зубы, чёрные мутные кристаллы острее стекла. Из новообразованных ран брызгала алая всё ещё человеческая кровь.

Ещё через какое-то время кровь брызнула и из глазниц, подобно рубиновые слёзам.

***

— Ты молодец, — с горечью в голосе сказал Глен, сидя рядом с ней.

Малия до сих пор не отошла от этой боли, потому тихо хныкала, лёжа на кровати, укутавшись в одеяло, сжавшись калачиком и прижимая альбом к груди — это было единственное, чем она действительно дорожила в этом месте. Ей было невыносимо холодно и одновременно горячо во всём теле.

— Мне ведь ещё много раз придётся это терпеть?

Глен не смог ответить.

— Кому-то станет легче, если я буду это терпеть дальше? Я настолько плохая?

— Нет… Ты не плохая.

— Но зачем это? Это сделает кому-то лучше?

Ответа на этот вопрос тоже не было, ведь никто точно не мог знать, будут ли хоть какие-то результаты этого ужаса, возможно ли вообще создать от этого лекарство и можно ли это хотя бы немного остановить.

— Тебе станет лучше, Лен?

Глен от такого острого вопроса резко дёрнул головой и широко раскрыл глаза. В его голове тут же закрутились шестерёнки, пытаясь обдумать ответ.

— Нет, не станет. Мне тоже больно от всего этого.

***

Вскоре Малию перевели в отделение к другим детям, которые тут же обомлели и даже не узнали её, ведь раньше её волосы были заметно темнее. Сейчас же они были почти полностью седые.